Я хочу с тобою...

Адель со всей силой толкает своего драгоценного боевого партнёра к порядком обшарпанной стене, налетая на него необузданным вихрем. У Исайи сквозь стон вырывается задушенное «Блять». Этот безжалостный человек постоянно сводит её с ума. С его тёмными, отросшими прядями, которые так и хочется обернуть вокруг пальцев и потянуть голову упрямца за шёлковые локоны, к себе, рывком. С его дерзким, злым ртом, которым Исайя доводит её до бешенства, когда спорит с Адель, или до омывающего тело желания впечатать его в ближайшую вертикальную поверхность, когда он на работе включается в режим сексуального короля с едкими насмешками и ловким вскрытием чужих истинных намерений. С небрежно закатанными рукавами, а точнее с обнажёнными предплечьями, витиеватыми линиями вен и тату, и – святые! – изящный рисунок делает невыносимой жажду Адель провести по контурам языком и с наслаждением прикусить кусочек кожи, где под ней отчаянно дрожит пульс. Вороновы полупрозрачные, белые рубашки Исайи, идеально облегающие каждую его мышцу, сидящие неприлично влитую! Могла бы – избавилась бы от мешающей вещи и с подкашивающимися коленями опускалась бы с поцелуями ниже и ниже. Его натренированные бедра – один взгляд на них, и ей приходится до боли вдавливать ногти в ладони, чтобы не броситься расстёгивать пряжку его ремня. – Ты станешь моей смертью. У меня сердце скоро остановится от твоего грёбаного наигранно невинного взгляда и непринуждённого хриплого голоса. Прекрати быть таким манящим, выруби этот блядский магнит! – Адель рявкает без предисловий, кидая короткие, влажные поцелуи на шею и горло Исайи, превращая обычно собранного лидера Адских Джентльменов в ни хрена не соображающего мальчишку, рухнувшего в эйфорию бьющего наотмашь возбуждения. Хвала святым, сегодня на ней нет её иконной красной помады. Иначе… С неё хватит. Он беспощадно заставляет её кровь кипеть от потребности, кости звенеть от электричества, а мир по бокам расплываться в оглушающее ничего, ведь Адель буквально не способна сдерживаться и контролировать разум или собственные действия. Разве недостаточно ему её любящего сердца? – Я всё забываю спросить, что же я делаю, чтоб так взбесить тебя. Просвети меня, любимая, – Исайя дышит тяжело, с заминками, стараясь мало-мальски собрать голос для связных фраз, пока все его мысли стремительно замыкаются на безбашенном решении здесь и сейчас не просто высказать разъярённой женщине справедливые претензии, но и, не церемонясь, напомнить ей не испытывать границы его самообладания. Если позволит себе забыться и послать к Воронову Князю принципиальное благородство – а Адель очень этому способствует! – он развернёт её спиной и намотает косу на кулак без галантности и джентльменства. Не протестовала бы совесть и не работал бы здравый смысл – ткнул бы носом в те самые бумаги, насчёт которых они спорили, опрокидывая над столом, лишь бы уже угомонилась и закончила крошить ему кости взглядом. Понятно дураку, она не всерьёз и под поцелуи всегда подставляется, прогибаясь, будто кошка – разрешила бы, всё разрешила бы! И голову сносит от осознания, что Адель, без шуток стальная и независимая, со временем начала комфортно чувствовать себя, окликая в нём резкость. Тут – не лучшее место, но в кабинете при посторонних… Её глаза с лунной радужкой, румянец на щеках, пухлые губы, которыми она научилась творить магию с его телом, чёткие очертания груди под одеждой и умопомрачительные загорелые ноги – в брюках сразу тесно. – Разозлить!? Да ты издеваешься надо мной! Изводишь, изверг бесстыжий! – Адель с негодованием десятого уровня вцепляется в пуговицы на рубашке паршивца, и под её хваткой те отдираются от ткани с треском и катятся по полу, громко стуча. Плевать. Пришивать не будет – новую купит, а пострадавшую присвоит: Исайя срывается при виде неё в его вещах – либо на неиссекаемую нежность, либо на угрозы не выпускать её из кровати. Общей, хвала святым, кровати. – Ты невыносим, ты не имеешь ни грамма совести, ты плавишь меня как хочешь, словно я принадлежу тебе! – Наглая клевета: из нас двоих собственница – ты. – Исайя настойчиво тянется поцеловать публично уравновешенную главу Адских Леди (естественно, в тёмных каморках можно и характер в красках продемонстрировать!), дабы усмирить упёртую воительницу. Адель усердно уворачивается: она сдаваться не планирует. Ну есть за ней озвученный грех, и дальше?! Соврёт же, гадёныш, если заявит, будто не заводится от этого до одури! И не «залюбливает» её потом дома! – Ты хоть представляешь, какие усилия воли мне потребовались, чтобы не поцеловать тебя прямо там, на этом идиотском собрании, на глазах у всех!? – Прости, луна моя, но я не виноват, что ты не способна справиться с желанием засунуть мне язык в рот, пока доказываешь свою точку зрения. – У Исайи достаточно эмоциональных ресурсов, дабы, подловив нужный момент, резко поднять разгневанную дьяволицу на руки, обвить её ноги вокруг себя и грубо поменять их позиции, бесцеремонно прижимая Адель к стене, как она его минуту назад – разница в том, что ей брыкаться больше некуда. Порой с его супругой приходится говорить наречием борзости, забив на принципы безукоризненного уважения к женщине. Хотя Адель не считает подобное поведение неуважительным – иначе не преминула бы махнуть кинжалом или кулаком. – Только то, что я люблю тебя всем своим существом, всей своей душой, останавливает меня от жестокого убийства! – Не сомневаюсь, ты бы уже давно сломала мне шею. А теперь позволь показать, почему тебе реально стоит прекратить на меня кричать и начать использовать наши языки по другому назначению – как ты и хотела. Даже если зубы вонзишь – пожалуйста. Я предпочитаю действия, а не слова. – Исайя решительно стягивает резинки и шпильки с длинных волос – от греха подальше, словно в наказание, до боли прикусывает стык шеи и плеча Адель, жадно всасывая кремовую кожу – пусть будет след, не ей же одной заявлять на него права. На чистоту сказать, они друг друга никогда всерьёз не ревнуют, однако… тёмное и ёбнутое неизменно прячется в них обоих и нет-нет да выскальзывает такими властными выпадами. Синяками, тем не менее, в случае чего пойдёт светить Исайя, без Адель. Его грозной воительнице – злорадство над соперницами и соперниками, Исайе – безумно приятный, дико возбуждающий факт, что голой её видит только он. Адель с отчаянием и дрожью, внезапно нахлынувшей от солнечного сплетения, избавляет своего благоверного от полуснятой рубашки, выбрасывая надоевшую вещь в неопределённом направлении в воздух и в свободный полёт. Плевать. Пле-вать. Это архив в самой отдалённой части Клуба, и ключи имеются у Джаспера, уехавшего в столицу, у Октавия, который – очень кстати! – до вечера застрял на инвентаризации, и у пары лидеров Адских без капли приличия и тормозов. (Постыдились бы разврат творить в общественном месте!) Можно заниматься чем угодно. Можно припираться до красной глотки, расшвыривать одежду по углам и шуметь. Они не громкие любовники, но – почему-то! – если раздражённые, особо тихими быть у них тоже не получается: либо что-нибудь уронят, либо, не замечая мир вокруг, в мебель впишутся. Адель жалобно стонет, сильнее, теснее сжимая колени и нетерпеливо опускаясь чуть ниже. Без дешёвых техник пафосного соблазнения, похожих на некачественный пластик с отвратительным запахом. Она ведёт себя естественно, бесхитростно, не гадая, чем бы произвести фантастический эффект на партнёра, чем бы впечатлить его, чтобы впечатлить – ей не нужно. Необузданно. Смело. Оседает по стене, двигаясь именно туда, где им обоим необходимо срочно и плотно соприкоснуться, иначе сердца разорвутся от зашкаливающего желания и неумолимого притяжения. И гори всё хоть зелёным пламенем! – Святые, Адель, пожалуйста, отложи свою месть, моё терпение не железное! – Исайя рявкает. Вот надо было хоть раз переступить через собственные правила! Она же преподаёт ему уроки, властная женщина, ну и он бы ей преподал, в конце концов! Для разнообразия. – Это не месть, Воронов Князь тебя возьми! Это грёбанная пытка. Или ты берёшь меня здесь и сейчас, или – клянусь перед всеми святыми! – ты пожалеешь! Я выпутаюсь из твоей хватки и прибью! – Адель чувствует, будто объята щиплющим огнём, и каждая секунда наличия на них двоих одежды и отсутствия его нахальных прикосновений там, где она больше всего их хочет, делает её жалко близкой к мольбам. И в церквях так точно не молятся, как они могут умолять друг друга. Адель целует, и целует, и целует: под челюстью, в шею, в ключицы, в висок, в губы. Пусть у неё пока нет пальцев Исайи, но есть его рот. Исайя чересчур неравнодушен к её напору, а напор – верный путь к тому, чтобы бессовестный подлец отреагировал наконец, как ей хочется. – Снимай кофту, если ты заинтересована в том, чтобы эта хренова тряпка осталась целой! Не одежда, а насилие над психикой. Я ненавидел её весь день, потому что в ней открыта твоя совершенно голая спина! О чём ты думала, не надевая под неё бельё!? О том, как я буду не отводить глаз от твоей груди, умирая от желания прикоснуться? Или о том, что я буду мечтать гладить твою спину, пока ты лежишь у меня на коленях? – Исайя сам переходит на яростный крик, ощущая себя пьяным в ноль, чувствуя невыносимый жар по всему телу, задыхаясь одновременно от восторга перед своей королевой, своей богиней, и от беззастенчивого трения – нет, ну естественно, Адель надо ёрзать по его члену, по-другому же нельзя. – На улице жарко! – она огрызается, сердито ударив Исайю по плечу. Но кофта успешно оказывается на полу. – Предлагаешь мне обвинить погоду в том, что я был готов содрать с тебя всё до последней нитки в течение идиотского собрания с участием кучи народа? Любимая, ты невероятно умная женщина: пора бы уяснить, что меня влечёт к тебе так же дико, как и тебя ко мне. И да, я высоко ценю твой выбор надеть юбку, хоть и длинную. Я бы умом тронулся, будь ты в штанах, ибо хрен снимешь. Исайя не тянет время, когда уже настолько тяжело и на витиеватую прелюдию их попросту не хватит, оттого обнажённую грудь Адель сразу ласкает пальцами, губами и языком – хвала вселенной, свирепствовавшая Адска Леди не упрямится и сама чуть приподнимается для удобства. Хнычет, что теряет контакт между ног, однако уступает. Её соски чересчур чувствительны: достаточно пары движений, чтобы довести Адель до шипения проклятиями – Исайя отлично знает, что нужно, дабы она вмиг позабыла свои претензии. Лишённая последних крох контроля, Адель по привычке выпускает «когти», царапая глубоко, но тут же изворачивается и лихорадочно целует израненную кожу: её единственному и неповторимому, в целом, плевать, однако ей не нравится, если до крови. У них теперь в лютом разгаре-раздрае мучительное соревнование (а зачем оно им в принципе?): кто быстрее сдастся, достигнув точки белого каления, когда для вожделенного соединения тел всего-то надо прицепить мешающие складки её юбки–плесе к поясу и расстегнуть ремень на его брюках. В итоге с приглушёнными стонами проигрывают оба, целуясь, будто потребности дышать и бороться языками, не размыкая губ, по важности поменялись местами в их организмах. У Исайи и Адель иссякли силы противиться жажде грубо вытрясти друг из друг всю злость и овладеть друг другом, жажде, плавящей до атомов, и отклониться от вороновой твёрдой и ледяной поверхности не получается ни на дюйм. Адель не замечает ни грамма холода: ей горячо до шквала мурашек и покалывания электричества вдоль позвонков. Она отталкивается от стены и в мгновение приземляется на ноги. Их руки двигаются в идеальной синхронизации, словно Адские только вдвоём в апогее жестокого сражения с демонами, и канат связи между их душами гудит от напряжения – сокрушительной дрожи желания и возведённого в абсолют трепета. Каждый раз кажется, что ещё крепче любить друг друга точно невозможно, но потом они вновь и вновь толкают-прижимают-впечатывают-удерживают друг друга и убеждаются в обратном. Это гораздо больше, чем просто секс. Нежно тоже умеют, даже очень – долго и расслабленно, до спазмов в горле обнимаясь, дома на смятых простынях, потому что любят. Но импульсивно и немного жёстко больше им по характерам и по темпераментам. Судорожными, однако заученными движениями Адель распутывает пряжку ремня на брюках Исайи, расстёгивает ширинку, а он худо-бедно закрепляет переднюю часть её юбки за лямки ножен на поясе (оружие, не целясь, метает в ближайший шкаф): полностью избавиться от юбки не наскребётся силы воли ни у него, ни у неё: слишком ломает, поглощает необходимость друг в друге. – Не снимай! – ругается Адель, не разрешая Исайе потянуть вниз её непримечательные трусы. – Тут грязно. Так изловчимся. И нет, ты спишь со мной, кружева пусть носят другие! – Мне до лампочки, в каком белье ты ходишь! – Исайя яростно шипит в нескольких сантиметрах от её губ. – Если ты однажды появишься передо мной в «соблазнительных» тряпках из мокрых фантазий других мужиков, я с ужасом спрошу: «Кто ты и куда дела мою жену?» – Я предпочитаю дурить тебе голову способами поинтереснее, мой ненаглядный муж. – Адель язвит, не отстраняясь и не увеличивая расстояния между их лицами. – А вообще, с какого перепуга ты вдруг женой меня называешь? – Луна моя, забывчивая моя, я любезно напомню тебе: мы женаты, – Исайя почти мурлычет, без тени стыда и совести ухмыляется так, что хочется стирать эту его безбожную ухмылочку поцелуями, и стирать, и стирать, и стирать! Языком вылизывать. Пока оба не свихнутся. – С точки зрения магии. – Адель упирается чисто из не утихшей на него злости, между прочим, она изъявляла активнейшее согласие на их свадьбе и вообще! Была инициаторкой. – Тебя не устраивает? – Исайя демонстративно приподнимает бровь. – Чтоб тебя! – Адель коротко прижимается губами к его горячему плечу, а затем без церемоний и фото для соцсетей аккуратно забирает своё обручальное кольцо с цепочки на шее Исайи и уверенно надевает себе на безымянный палец. – Завтра в ратуш пойдём, муж мой любимый. А теперь замолчи и… – едва её руки касаются полоски чувствительной кожи внизу его живота, Исайя, ощущая, как от искрящего счастья подкашиваются колени, вновь подхватывает на руки суженную, не давая ей выразиться грязно, а та с недавних пор не стесняется некультурных, «неженственных» слов, если впадает в бешенство. Хотя толку по итогу мало: его большой палец перемещается на её клитор, а указательный и средний он осторожно вводит внутрь (на безымянном у Исайи такое же обручальное кольцо вот уже месяц красуется) – количество тихих нецензурных фраз со стороны Адель лишь возрастает. Заводит? Аж до искр из глаз! Не хочется ли ему, тупую банальщину меля, вымыть матерщиннице рот с мылом? Вообще нет, пусть и дальше шипит похабщину. Нет у Исайи гендерных предрассудков. Охуенная она. О-ху-ен-ная. Да, Адель поначалу такой не была. Но как же, блять, ей это подходит! Сексуальная без всякой мишуры, сама по себе настолько, что можно кончить просто от её присутствия. Балансировать у стены действительно трудно, однако данная ситуация для них отнюдь не первая. Помноженная на особые навыки и отличную натренированность двух матёрых солдат тире умелых борцов с демонами… Хорошо, хорошо: неоднократный опыт разного и спонтанного секса играет здесь бОльшую роль – им сложно отлипнуть друг от друга даже на работе. До сих пор. Естественной смазки у Адель много: целое собрание мучилась и горела, успела разомлеть от крышесносного возбуждения, конечно… да и его нынешние старания окупаются не только ругательствами; но Исайя знает: ей может быть больно, ведь они вдвоём разогнались до световой скорости за очень короткий срок, цепляясь друг за друга зубами, руками, яростно, отчаянно и совершенно безрассудно – обычно они не такие торопливые. А по-другому Адель сейчас не согласится! Выцарапает своё! А значит, надо притормозить хотя бы одному из них: добавить ещё, сгладить намечающееся проникновение. – Всё, всё! Мне трудно удерживаться навесу, я тебе Адская Леди, а не акробатка. И мы не в дешёвом эротическом любовном романе. И замени уже пальцы на член. Исполняй давай супружеский долг. Я твоя жена, и мне положено. – Хитрая лиса, а: к стенке припёр – и сразу жена, а до этого месяц меня мучила. Не торопись. – Исайя! Подъёб не засчитан. Ты не мучился. А был всё время женатым мужчиной. На мне. Радуйся. – Ты своего не добьёшься, прекрати суетиться. – Исайя, мать твою! – Мать мою не трогай и. Не. Торопись. Иначе буду медленно и нежно. – Не хочу я медленно и нежно! Не в настроении я. Ну пожалуйста! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Когда Адель сокрушённо умоляет, крепкой хваткой сжимая его запястье, впиваясь ногтями, Исайя разбивается вдребезги от её надломленного певучего голоса, жалобно звучащего у его уха. Пробирает сильнее кровавых угроз и наравне с её обычными долгими, бесстыжими поддразниваниями, постепенно распаляющими его до лихорадки и трясучки. Лихорадка и трясучка накатывают тут же. У него здравый смысл, не стесняясь, машет ручкой; мозг, приплясывая, стремительно дуреет, а самообладание? Что такое самообладание?! Мягко и неспешно теперь точно не получится! Ни-хре-на. Неа. Получится как в обдолбанных фантазиях, которые всерьёз реализовывают лишь ёбнутые в край. – А мы ими и являемся. Именно в край! Что? Ты сказал это вслух. – Адель, хихикнув, целует Исайю в щёку, и её накрывает до того остервенело, словно у неё марафон расправы над пожирателями за марофоном рукопашных шёл без остановок – адреналин и воронам-известно-какие-ещё-гормоны дробят в пыль её адекватность, осознанность и трезвый рассудок. Мурашки-мурашки-мурашки. Кругом! И низ живота сладко тянет. Да и у Исайи то же самое! – Иди сюда, ёбнутая моя, – выходит сипло и ласково. Он даст ей всё, что она попросит. Что угодно. Всегда. Будет ей быстро и жёстко, неистовая и чокнутая женщина! Их тела долгожданно соединяются – в первый раз потихоньку, сантиметр за сантиметром, плавно, но так знакомо! Аж будто кипятком ошпаривает и током бьёт! Бесповоротное помешательство воцаряется в головах. Оба шумно вбирают в лёгкие воздух, прижимаясь друг к другу теснее. Замирают… Из раза в раз только лучше и лучше! Кайф… – Спасибо прогрессу за таблетки? – с пьяной ухмылочкой осведомляется Адель, любуясь синими глазами своего мужа (магически и правда супругом считается, хер ли), и с нежностью поглаживает острую линию его челюсти, а он дотягивается языком до кончиков её пальцев. – Спасибо прогрессу за таблетки, – охотно соглашается Исайя хриплым шёпотом, зажмуриваясь, а затем слегка отстраняется и сразу же толкается назад – просто не удерживается. «Мы по-любому выглядим как душевно больные с нашими-то отъявленными маниакальными улыбочками, которые дополнительно подтверждают отсутствие у нас давно съехавшей крыши. По подсобкам бегаем – хуже подростков. Ну… Зато мы два сапога пара. Семейная идиллия», – Адель довольно усмехается собственным мыслям, тяжело сглатывая. – Ты в порядке? – её золотой мужчина-защитник, друг и боевой партнёр, неизменно чуткий и заботливый, прежде всего внимательно проверяет, как она. Иначе не то что в стену вколачивать – непритязательно покачивать на себе не будет. Принципиаааальный. Не любила бы Исайю уже, влюбилась бы по уши прямо так, мстительно сжимая его член внутри. – Да. Ты мне действия обещал. Языком будешь трепаться или как? – Ты любишь мой язык, луна моя. – Исайя расплывается в гаденькой улыбке и, нагло смотря Адель в глаза, медленно выходит из неё полностью, чтобы следом резко войти до упора, с приличной (нет) силой вминая ахнувшую от неожиданности супругу в бетон. Супругу! – души сама связать предложила (и связала!), его кольцо сама надела – не отвертится Адская девочка. И да, блять!!! Эйфория долбит, развратное удовольствие кроет не по-детски – моя-моя-моя-моя! И вот так она ему себя позволяет … – Постараюсь не оставить синяков. Больше разговаривать у них не получается. Исайя легко ловит нужный сейчас им обоим ритм, идеальный и для него, и для неё темп: двигается всё же медленнее, чем Адель просит сквозь сиплые маты, ведь ему хочется продлить этот потрясающий момент, но именно теми грубыми рывками, о которых она умоляет между влажными беспутными поцелуями. И её поцелуи не заканчиваются у Исайи на губах, а щедрой россыпью ложатся на его горло, шею, плечи, ключицы. Зубами Адель – прикусывают кончик уха, выуживая у Исайи удивлённый стон, языком – скользит вдоль линии грохочущего пульса сонной артерии, властно запрокинув голову мужа болезненным оттягиванием его волос на затылке. Имя… Её имя. Единственное, что, задыхаясь и с разбега-словно-в-космос-взмывая, с благоговением шепчет Исайя. Будто в бреду. в плену. в раю. под кайфом! повторяет заветное слово, вжимаясь глубже, толкаясь развязнее, забываясь в ощущениях раскованного скольжения, в тепле и запахе родной и желанной женщины, растворясь в ноль под её ласковыми-резкими-обжигающими-нежными прикосновениями и внезапными движениями ему навстречу. «Судьба». Судь-ба. В святых и предначертание он не верит, а вот в то, что вселенная специально приволокла их взрослых обратно друг к другу, – да. – Люблю... – На ничто другое Адель не хватает ни воздуха, ни контроля над собственным телом принимающим-принимающим-принимающим, ни бесполезных остатков хоть какого-то «мыслия». Все её «мыслия» под чувственные «фейерверк и фанфары» в груди от жара рук Исайи у неё на голых бёдрах ушли в никуда, и с ней теперь только его восхитительный, снизившийся голос, его великолепный язык, вырисовывающий узоры на тонкой коже под её челюстью… на шее… между ключицами… дотяяягивается! – в ложбинке между грудей. А потом у неё во рту – ненадолго, паршивец! А потоооом! Исайя губами горячо касается везде-везде-везде, где получается в их неудобном положении, мурашки нагло призывает по всему её телу! Трижды рехнуться можно! Растяжка – вау, Адель пронимает аж до звёздочек на обратной стороне век; наполненность – шикарная, и ощущения волшебнее, чем после драйвового спарринга; лёгкая боль от той силы, с которой Исайя безотчётно стискивает её, добавляет приятной остроты, и в атомы. в электроны. в пыль сотворения мира сего Адель расплавляется-разламывается-разрушается-тонет в удовольствии! Искра, буря, безумие? Долбанный апокалипсис, катарсис и сладчайшая магия разом! – Нихрена себе… – Ловит нереальный оргазм и тут же до крови кусает мужа в плечо, гася блаженные стоны и приглушая отборные ругательства. – Ты красивая – просто пиздец! Как Исайе удаётся заставить себя сказать хоть что-то, кроме имени любимой, одни вороны знают. Сказать целое предложение? Целый грёбаный факт?! Правду, выплеснувшуюся, будто шампанское из только что открытой взболтанной бутылки! Она вырвалась из него, ведь мир вокруг начал стремительно белеть. Лихорадочная дрожь и жгущие покалывания в руках и ногах набирают обороты, закручивая внизу живота, в паху вихрь из электричества. Скоро. Но при всех их договорённостях… – Можно я... – Можно, – Адель останавливает Исайю на полуслове, целуя яростно-отчаянно-безрассудно, как мечтала на вороновом собрании, и её язык жадно скользит по его. Разрешает, мгновенно понимая, о чём он. Переживает свои кайфы, млея и улетая в небо. – Хороший мой, красивый мой, заклинатель мой, – ласково шепчет ему на ухо. И это его вдруг-удар кинжалом поддых и финальный выстрел в голову одновременно. Запрещённый приём. Исайя в последний раз толкается самым мощным рывком, сжимая бёдра Адель жёстко – оставит-таки синяки, дурак – грубо вдавливает её в стену и кончает внутрь, целуя жену нежно-нежно, бережно-бережно. *** – Фейбер-Полатойи, значит? – Ага. Фейбер-Полатойи.