Когда заканчиваются истории (ч. 1)
6 мая 2026 г., 18:16
Примечания:
You were a liar, I was a soldier. Именно то, что должна была сделать Грейн, чтобы я уважала её героиню.
Это очень личная история Адель. Когда-нибудь выйдет аналогичная для Исайи (причём, тут вначале есть слова Адель, сказанные ему как раз уже в Его исповеди). Но идея концовки конфликта Адель и Луки горит во мне ещё с августа 2024-го. Содержатся спойлеры к более поздним событиям, но они же в общем-то есть в шапке работы.
Все страшные сказки начинаются одинаково.
Волки,
мыши,
дети. Ведь мы все когда-то были только детьми, в лохмотьях или в парче — не так уж важно.
Злые волшебники.
Прославленные герои.
С щитом или на щите?
Но заканчиваются? Заканчиваются все тёмные истории по-разному. Даже если добро побеждает. Ведь добро никогда не побеждает по-настоящему, если дочитать до последней строчки и ничего, ни слова, ни буквы, ни имени не вычёркивать из жалости либо излишней сентиментальности.
Вселенная — всего-то сборник историй, и их мораль зависит от рассказчика. Всякий раз разная, всякий раз своя.
Но в этой сказке девочка с лунными глазами пролила кровь и уничтожила полчища чудовищ, оставила после себя бездыханное тело мальчика, родившегося после смерти ярчайшей звезды, чьё имя ныне забыто. Он останется в памяти — она стала свободной»
И весёлых церемоний тоже. Вот не случаются они ни с кем, даже с теми, кто ещё раз родился, вырвавшись из плена врага — из-под плетей и ударов ногами, из гнойных ран, пыток перед небрежной казнью или из засасывающего голода.
«За кровь платят кровью»
Но дело не в том, чтобы выиграть войну, поставить триумфальную в ней точку, встав на гору поверженных тел — дело в том, чтобы войну остановить. Победа миру и безопасности отнюдь не равна и гарантом ни одной выжженной территории, ничему и никому никогда не служит, объяснений не даёт, бурые, крошкой отваливающиеся пятна не отмывает с бумаг и рук.
Люди, чародейские — в конечном счёте, лишь бездушный, никого не волнующий, не-подотчётный-рассчётный материал для чьих-то судорожных и трусливых в сухом остатке ходов по шахматным клеткам или по гробовой доске. Листик тоненький-дешёвенький, со следами от подошвы армейского сапога и с кривой фамилией, невнимательно выброшенный то ли в урну для праха, а то ли в жестяную банку вместо пепельницы. У обыкновенных смертных на войне цены нет — лом грошовый. Адель и Исайя прекрасно отдавали себе отчёт, какое требование они выдвинули его величеству, даже не будучи тогда знакомы с легитимным правителем лично. И тем не менее, Адские лидеры в зашитых красными нитками угольно-чёрных пальто и с бинтами на травмированных костяшках, решающие изменения выбили, выцарапали, выгрызли, выдрали, отвоевали, потому что воевать выучились отлично, прилежно, как не выбивают зубы во время подвальных расправ на потеху или из слепой мести. Новый Клуб, новый Кодекс, новый завет с клинком у сердца. Даже значки новые. Символика. А за ней — нужная преданность определённому мировоззрению, конкретным принципам. Символика про выбор, и он должен быть осознанным. На ещё держится народная верность?
«Все мы кости, прах и звёздная пыль, но слова рождены из тьмы вселенной, так пусть говорят, надо же разоблачать блеф и пропаганду»
— К воронам все эти долбанные чьи-то политические большие хотелки! Если выживем сейчас, мы не будем их частью, неважным способом удовлетворения, от которого можно легко отмахнуться без упрёков совести, точно от мухи. Ни один хренов жалкий фанатик или прагматик, трясущиеся ручонки тянущий к власти, не заставит нас поднять оружие на невинных, против своих. На тех, кого мы взяли ответственность защищать, в отличие от некоторых моральных уродов. И дело не в пафосе. — Исайя говорил жёстко, с хлёсткой ухмылкой на губах в кровоподтёках в ночь перед будущим стихийным мемориалом через слова, потому что новая присяга — как дань уважения тем, кого уже не спасти и не вернуть. Потому что «Мы вас помним».
Адель глубоко и грустно вздохнула, ёжась от холода и усталости.
А она, усталость, вообще когда-нибудь проходит? Пройдёт ли? Или такая роскошь априори не про их осквернённую родину? Ну у войны же вторая дата в учебнике прошлого вроде задумана, здравым смыслом... все истории находят неизбежно последние слова, почему бы усталости не уйти восвояси? И желательно не в сопровождении смерти. Умирать страшно.
— Я не привыкла молиться святым, но дайте же святые, чтобы это всё сработало! У нас в Лу́не гражданским войнам нет остановки. края. перерыва. перехода. передоха. Потому что скорее мы все дружно передохнем, чем на нашу проклятую землю придёт хоть какой-то мир. Хороший или плохой. — Адель угрюмо усмехнулась. — Нет, теперь Адские — твоя и моя ответственность. Хватит запутанных игр воспалённого разума со зловещей пропагандой, ведь и без неё каждая сказка у нас злая со страшным концом. Дети и монстры, остывшие тела, валяющиеся где попало, старая военная форма, уродливые куски металла и лица уродливые, и огнестрел на каждом углу.
Измученные — вот какими они оба были в тот нелёгкий момент. Глубоко измученные, изведённые, без красивых метафор заёбанные в лучших традициях омерзительного фронтового вальса, из трупов вальса — танцующие гробы кругом. А момент... Обычный. На войне со временем всё кажется обычным. Они были словно наполненные концентрированной солью, мокрые, истрёпанные верёвки — бери и вешайся на первом же крючке, война ведь та ещё удавка на горле. Но привыкая выживать изо дня в день, они привыкли не замечать, как полутенью из ветерка ускользает с их грязных пальцев важность и ценность базовых потребностей, которым и до начала очередного народного кошмара мало возможностей находилось. Кому потребности нужны, если везде одни объявления могильщиков и костерщиков? Мёртвых не вернуть ни счастьем, ни несчастьем, даже когда в бой идут не только за живых.
Исайя бережно и как бы невзначай накинул на плечи боевой партнёрши своё пальто, забрал впустую щёлкавшую зажигалку из её ледяных рук и без слов поджёг тонкую сигарету той зажигалкой, что вытащил из кармана потёртых брюк.
— Ущипни меня за бок аккуратно, если я опять забуду пятую строчку. — Адель рвано выдохнула дым и сломленно закрыла глаза. Если они и победят в этой грёбаной войне, эта война быстрее победит их.
Не стоило ей позволять Исайе блядские нежности, но и ему простая, грубая и неотёсанная поддержка была нужна. Чтобы тупо не сойти с ума до той самой, заветной... Звезды на небе. До прекращения всего ёбаного ада, и хоть бы не родного королевства, и на том спасибо. Победа — трамплин, первая ступенька. И её будет бесконечно мало, а её даже нет прямо сейчас.
Бесит.
— Ты не забудешь, Леди Фейбер. — Исайя хитро прищурился и тоже усмехнулся горько, даже неожиданно зло. И у него не хватало уже сил и финальной капли терпения, однако и выход из ситуации (как будто война — это только ситуация, ага) не в его ладони лежал. В жестоких сказках не предусмотрено несложных решений в сюжете и не бывает всё так просто, что рыцарь-освободитель становится справедливый правитель, и все живут долго и счастливо в достатке и доброй супружеской любви.
— Обещаешь-обещаешь? — Адель невольно стало чуть-чуть менее больно и менее страшно, она не сдержала отчасти мурлычущего тона, потому что а когда ещё? Так и с адекватностью можно напрочь, наотмашь попрощаться, если не смеяться хотя бы раз в месяц для разнообразия между убийствами и похоронами, между кровью под ногтями и кошмарами вместо снов и яви.
— Ты улыбаешься. — И Исайя сам ей улыбнулся, тепло, искреннее. Не раздумывая. Рефлекторно. Словно войны никакой не гремело сразу за окнами, словно они не собирались опять уснуть сидя, согнувшись кое-как по разным половинам убогой, сплошь из острых пружин мебели, отвратного куска мебели. Потому что в одного страшно, невыносимо и невыносимо страшно. — Обещаю, конечно.
— Улыбка уже давно единственная надежда, которая нам позволена, Исайя. Других в распоряжении нет. — В голосе Адель прозвучала злая, злая шутка, но по-другому шутить? Устали, просто все давно до жути, до крика, до хрипов в груди пневманийных устали. Волосы бы на голове драть в приступе бессилия, стены царапать, чтобы ногти ломались в мясо, и на серой побелке писать имена красным. Или бухать нещадно, ну забыться ради, все же двинуться успели ещё... когда? Какая там по счёту была бомбёжка? А ведь должен быть дом, чтобы куда-то вернуться. Дома нет, ничего нет. Только сигареты. И способность улыбаться. И шутить. Гадко, горько и яростно.
— Лучше, чем кровавое безвсего и безничего, тихая, аж до металлического звона пустота и немое царство бурого пепла, из коих мы почти три года состоим взамен звёздной пыли и искр вселенной — каждая погасла где-то по пути. Растеряли. Лучшее проебали. У тех, кто старше нас с тобой, выдалось время восстановиться, а нам его вновь отвоёвывай, для всех отвоёвывай, блять! Мы стоим на земле праха, посыпанной пеплом на наши больные головы, мы и есть царство пепла, и без надежды остаётся лишь ослепляющий гнев — вестник и инструмент новой крови. Наша злость как поножовщина — ядрёная хлорка и безжалостно тупой растворитель для того, что называют человечностью. Давай улыбаться для разнообразия. Чтобы не забыть, что мы люди.
Адель молча кивнула.
И они курили, не выходя из комнаты, пока Исайя неторопливо учил её, пригревшуюся у его плеча, играть в карты, так, словно на дряхлой тахте у ободранной, крошившейся бетонной стены расположились два обдолбанных и бездомных подростка в самом цвету худой и нищей юности, а не две рано повзрослевшие, две взрослые фигуры, имевшие к тому моменту значительный политический вес.
А в минуты торжественно не торжественной церемонии произнесения старых клятв, но с иными формулировками, снег валит и валит, да не хрупкими блёстками с равнодушных небес. Завывает ветер-волк, благо тех, других, уничтожили раньше, развеяв чудовищные тени по предутреннему сумраку. Многие стандартно не выспались — а есть опция высыпаться? под обстрелы и в крепкую обнимку с кошмарами?, многие вернулись из ночи или с боя. Лица у кого светлые, у кого понурые, у кого безжизненные. И форма отнюдь не парадная! Должна быть. Атлас, богатство, статус. Ну да, имеется перед кем теперь красоваться, разве что мёртвые сверху посмотрят, однако их-то ничем не удивишь: умирать всем в одних и тех же тряпках. Но здесь и сейчас переписывается целая история. Потому что умирают и убивают только солдаты. Переписывается сама магия, принадлежность выбирается совершено новая. Чтобы у их страны был шанс.
с той над той, которая достойна, а другие в её долбаной стране нет? Ну да, Адель судить только строже, раз она ещё и продажная тварь, вертихвостка.
Содрать с себя всю кожу живьём, но по крошечным кусочкам, чтоб больнее, не разом, ногтями грязными на лоскуты себя раскромсать, исцарапать себя до дрожащих мышц и гнилых костей, до сердца в груди, которое не заслужило биться, не у неё!
Конечно, она должна умереть, обязана умереть, она по заслугам, по поступкам, она приговорена без следствия, ведь подобным бесполезным, никчёмным тварям расследователи и присяжные не нужны! Не заслужила. Не заслужила жить.
Он разрушил её дом, утопил в беспросветной жестокости её родину, пытался убить всех, кого Адель любит, он издевался над ней!
Она почти совершила суицид, за секунду отказавшись в гневе и омерзении, пожиравших, липких, вязких, приторно сладких, солёных, отказавшись от самой себя, но отказавшись сдаться и других сдать его вороновой милости! Она тащила своё тело вниз насильно, упёрто, выдохнув весь воздух рывком и запретив себе даже думать плыть назад, к пасмурному небу над Седым океаном, а выбравшись с ещё худшей яростью, она дала волю всем отвратительным и горестным слезам, сидя в мокрой одежде и хлюпающей обуви на каменистом берегу. Зимой. Одна. Если бы не Исайя, конечно, который её нашёл. Без которого Адель никогда бы не рассказала тем, кто её семья, безобразную, нелестную, не в её пользу правду.
Она почти наложила на себя руки, чтобы Лука не наложил на неё свои!
И руки, и кандалы. На ум, на тело, на душу! И что? Он запер Адель на грёбанном. бескрайнем. массовом. пепелище, им же и устроенном поганно на её глазах! Запер вместо-среди тел тех, кого можно было похоронить с достоинством, по именам можно было громко или тихо назвать! Лука запер её в клетке там, одну, чтобы Адель перестала наконец бороться. И уступила место Мэри. Как будто Мэри когда-то вообще существовала отдельным действующим лицом, ну да, разумеется, блять! Устрашающие методы. Методы запугивания. Будь послушной, Мэри, всего-то надо быть послушной, хозяйка волков. Ага, хозяйка, ну ничего себе. Смотри, как они сгорают заживо, крича во всё горло, глотку от боли. Это ты виновата. Во. Всём. Виновата. Смотри, как вокруг тебя летает пепел от их обугленных трупов, тебя же им и посыплет, на голову ляжет копотью и серостью, на макушку осыпется тёмную, тебе нравится твоя новая корона, дорогая? Ты же не умеешь опускаться на колени, когда просят вежливо.
Адель. Всё. Помнила.
И вытолкнула себя из воды тогда с остервенением, охваченная чистым безумием, чтобы прекратить смерти, чтобы остановить жатву теневого шторма, чтобы всем своим телом и умом внести вклад в достижение мира. Нет, Адель не сразу поняла, что сама возьмёт в руку клинок и отправит на ту сторону Луку, друга детства и мучителя и её личного, и многих, возьмёт клинок, заслуженный кровью, и добавит его кровь на серебристый металл лезвия и чёрную рукоять без колебания, без дрожи. Адель вытолкнула себя из воды так же насильно и выбрала бороться из-за всех сил, как бы она ни кричала напрасно на ветер и не билась в дикой, непрекращающейся истерике.
Исайя её нашёл и молча увёл в тепло. Молча. Знал же, что ругать бесполезно. Да храните его, святые, дурака.
И Исайя вернулся потом за ней снова, обнаружив то самое уродливое, чудовищное пепелище, оставшееся от чудовищ ещё чернее и ужаснее, но с глумливым смехом, когда горел пожар, горели люди, обнаружив смрадный запах, и хотя Исайя пришёл за ней, Адель и без того не собиралась позволить массовому убийце похоронить и её заживо, среди теней и замученных душ. Ну да, не только ведь Лука поджигал... Адель до всех однажды доберется!
И они сидели вдвоём, опять курили, опять, и совершенно точно должны были разругаться вдрызг. Они этого не сделали. Адель и Исайя слишком верили в друг друга, чтобы не верить намерениям своей боевой пары. А на войне в промежутках между смертью и смертью заняться было особо нечем, вот и сигареты стреляли, как малолетки, ну явно не лучше тех юных дарований, что уже стреляли в живых. Ибо если займёшься гневом или тоской, сдохнуть можно заранее, на войне долго не протянешь с тоской. Ты умрёшь — на твоё место встанет кто-то другой.
— Ты пришёл за мной. А я явно вне списка твоих любимцев. Почему? — Голос Адель ядом прозвучал и как жёсткое требование, ультиматум, и как увесистая пощёчина, хотя она, без сомнения, на Исайю бы руку не подняла. Если его встряхнуть, легче не станет, вот вообще ни на грамм, не будет. А может, уже никогда не станет. А внутри Адель плескались до краёв и свинцовая ярость, и оглушительная растерянность, обдавшая тихой тишиной, присущая той маленькой, напуганной и дезориентированной девочке, а никак не обречённому солдату, потому что солдатам плакать и теряться не разрешали. Не положено плакать. Каждый принадлежит строю. Не пешему, так конвойному.
— Не должен был? — Исайя словно совершенно невозмутимый, не читаемый человек, приподнял бровь по старой мимической привычке. Его мысли нельзя было предугадать, но Адель наугад давила. И прекращать отнюдь не планировала. Он её бесит! Жутко! Своей неизвестностью, непредсказуемостью.
«Я без ответов никуда отсюда не уйду!»
— Я могла быть мертва. И ты бы зря рисковал своей жизнью. Я могла быть уже предательницей. Я могла быть виновницей того пепелища. — Адель перечисляла по пальцам хлёстко, хрипло, и её взгляд ярко пламенел, когда она посмотрела Исайе прямо в его ледяные и прекрасные глаза и ни на сантиметр в сторону. Держалась. Стояла на ногах. Она знала его намерения, но за всем стояли свои причины, и их Исайя ей объяснить не потрудился до сих пор. Не удосужился просто. Грёбаные игры!
Опять!
Грёбаные мужчины!!!
— Не могла. — Произнёс новый лидер Адских Джентльменов ровным тоном, твёрдо, окинув боевую партнёршу беглым взглядом, но остановившись на том, как с трудом поднималась и опускалась её грудь во время дыхания. Опускалась. И поднималась. Вновь. — Мертва? Да, но очень маловероятно, он не хочет твоей смерти — он жаждет, чтобы ты сдалась, Адель. А даже если бы ты и погибла, я бы никогда не позволил никому надругаться над твоим телом. Ты заслуживаешь нормальных похорон, как та, кто изо дня в день, из ночи, блять, в ночь отчаянно борется за мир, за безопасность, за жизни других, за долбанное красивенько поэтичное голубое небо и отнятые у нас бесшумные зори! За подранный тысячу раз королевский флаг, потому что он служит хреновым объединяющем знаменем, и за детей, которые даже не твои! И суть не в драматичных воплях, трагикомичных заявлениях, а в нашей насквозь проёбанной реальности! И ты бы не стала предательницей, когда ты буквально делаешь всё от себя зависящее, чтобы остановить воронову войну. И нет, ты не могла бы стоять за тем выжженным захоронением, потому что ты бы выбрала свою смерть, всегда свою и только свою, а не смерть невиновных. Ты умная, кровавая королева. Невъебически умная. И ты моя боевая партнёрша. Я бы никогда не встал рядом с тобой, сомневайся я в тебе хоть секунду. И я бы пришёл за тобой, будь риск умереть хоть в геометрической прогрессии больше. Для меня ты была бы на первом месте при любых обстоятельствах.
— Ты мне настолько доверяешь? — Адель проговорила в глубоком изумлении, с жаркой горечью и широко раскрытыми глазами; её мир пошатнулся, накренился, резко ушёл за вираж, за второй, за третий! слетел-скатился нахуй! ведь Лука хорошо научил царевну слёз и мглы, что за ней никто не придёт и её никто не услышит. Что её никто не простит. Что ей никто не поверит. Ни единому слову. Ну факты же против неё, и никому нет дела за чудовище с длинной косой вступаться, за ней идти, за неё убивать и за ради ставить собственную жизнь на кон, будто так и надо, так и правильно.
— А ты мне лжёшь? — Исайя лишь слегка усмехнулся, но был предельно серьёзен. Его тянуло Адель обнять, магнитом, сильно тянуло и сильно обнять, крепко прижать к себе, однако она ни за что бы не позволила, и Исайя это знал.
— Кроме своих чувств? — Адская Леди с привычной, обыденной злостью, лёгшей в искривлённые уголки её рта, с солёной печалью (сдерживаемыми слезами на ресницах), показательно фыркнула, а ответила чётко. — Нет. Я бы не встала рядом с тобой, планируй я врать. Никогда. И не потому что ты бы меня раскусил. Я тебя выбрала. Я вас всех выбрала. Потому что мы на одной войне. Потому что нам с тобой дороги одни и те же люди. Потому что мне на тебя не плевать. — Адель закончила, ужесточая и ужесточая хрупкий голос на каждом грубом и более громком, непреклонном слове, вырванном ею из зияющей, кровоточащей дыры в самом центре её же груди со сломанными рёбрами.
— Ты хотела, чтобы я пришёл? Не просто кто-то, чтобы тебя больше не бросали, а именно я? — Исайя приблизился и смело спросил в лоб, как-то иначе встречаясь с Адель взглядами, и в точности раскрыл то, что творилось у Адской Леди в израненном сердце. Внутри он дрожал, но внешне не подавал виду ни на миг. Потому ей его эмоции сейчас нахрен не нужны!
— Правда или ложь, да, Исайя? — Адель невесело, хмуро усмехнулась. А, к воронам, будто ей есть дохуя чего терять. Потом она эффектно и умело, с лихвой спишет свою дурную импульсивность на вечную осточертевшую спутницу-усталость от очередных тяжёлых суток. Потому что кошмары и монстры никуда не уходят с появлением света, утренней зари, если застрять на войне, ни-ку-да. Днём их не меньше нисколько, ведь заря на войне в действительности никогда не восходит, разве что кровавая. — Да, хотела. Именно тебя. Чтобы именно ты за мной вернулся. У нас допрос? — И несмотря на контрольную (точным выстрелом в висок), обжигающую честность, Адель обрубила нехороший, ненадёжный разговор сразу. Отрубила голову: и себе, и Исайе. Её крупно затрясло, ей стало страшно, безумно страшно, и другая растерянность уже лезла и лезла наружу, на кожу, на подушечки пальцев напролом, настырно, выбивая пол из-под ослабевших ног и воздух из повреждённых лёгких одним безжалостным махом.
— Нет. Ну что ж, выпей состав, заживляющий рёбра, и пойдём прогуляемся немного. Но сигареты я тебе не дам, учти: не хватало заработать какой-нибудь плеврит. — Исайя улыбнулся ей мягко и даже очень ласково, предлагая локоть весьма галантно. Его лихорадило, фиг пойми отчего! — а Адель демонстративно и громко цокнула, ишь, нашёлся, командир, врач на полставки вместо Фокса. Джентльмен хренов.
— О чём мы будем беседовать? — Сглотнув лекарства одним быстрым движением, Адель небрежно поправила пальто и приняла руку Исайи внезапно беззаботно, хоть и запредельно устало, замученно, вымотанная. Измождённая. Сколько можно, сжав зубы, тупо терпеть и строить высоченные железобетонные стены ради правильного, выверенного до миллиметров впечатления сильной и независимой, идеального солдата без сожалений, горя и ужаса, страха и умереть, и убить, и похоронить изуродованное тело? Да хоть вороны глазницы пусть выклюют. Уже ведь какая разница?
— Расскажу тебе злую сказку. Со страшным концом. — Исайя подмигнул, но грустно, однако он получил все желаемые ответы, поставил все красные галочки в уме и запрятал тот странный, тёплый трепет, который поднимался в его душе рядом с Адель, куда подальше. Даже не смея думать. О нём. И о той невероятной женщине, которая была сплошным вызовом.
— Мы в ней живём, Исайя.
— О нет, Адель. Эта про метель, врагов и худший выбор, который важно не сделать нам с тобой.
Адель постояла, поразмышляв недолго, а затем как ни в чём ни бывало пожала плечами и просто пошла с Исайей в ногу, выйдя на грязную, грязную улицу, и оставляя мокрые следы на подтаявшем снеге.
«Того, кто нарочно пролил кровь чужой семьи в мороз среди сугробов, братом и другом перед чистым ликом гор не называют.
Жаль, что не главного.
А значит, и освободить порабощённых чародеек. А значит-
Ничего больше «не значит». Смерти как таковые останутся. Шла война. И сколько ещё будет идти, тогда не знали ни живые, ни мёртвые, ни отвернувшиеся от них полным сонмом святые и вереницей проклятые вместе взятые. Вселенная молчала. Но Тишина должна была прокричать в последний раз и умолкнуть навеки. Должна. Адель тоже должна. Была. И будет. В каждой следующей жизни встречать Луку Драгомира под любым другим именем, любым названием, любым титулом и клеймом. А потом рано или поздно становиться его главным врагом. В прорубь и в гибель. Из раза в раз. От восхода до заката. Покуда сама вселенная не решит иначе. Вот она, цена волшебной сделки. Кисло-горькой, как рвота, обжигающая горло, как кстати рядом были кусты. Сделки. На которую Адель согласилась. Сжав зубы. И сглотнув слёзы. Ведь за всё нужно платить. И к огромной, необъятной ярости Адель ей же, а не Луке.
— В конце концов, в этой жизни он мне больше не друг. — Больно, адски, блять, больно в душе кислотой серной болело, когда Адель вслух рассказала о цене, которую отдала, оторвала шматком от кровотачившего люто сердца. Это сердце разучилось делать хоть что-то, кроме как обливаться кровью. Валюта от недостойной смерти, только вот победы сей гробовой кредит ростовщика, победы и мира заём добиться не позволял. Сам по себе. Зато Адель не осталась сама по себе. Хотя бы не завоешь одна в пустых четырёх стенах гнилого подвала. Или ледяного Седого океана. Или испачканного бурым и пеплом снега. Зима сменяется весной, всегда же. Рождение является на смену смерти. Жаль, ох жаль, что Адель, может, до собственной весны не доживёт, не дотянет. А рожать и ваять не её удел. Только засыпать под гул и ропот.
Джаспер и Адские Джентльмены её не перебивали, позволили высказаться до точки. Адель приняла решение. Адель выбрала ответственность. Приняла и взяла удар. И как бы они ни ненавидели Луку (а разве Адель его любила?), сочли важным и правильным два слова утешения ей выделить (дать, дать, потому что утешение не разменная бумажка, когда не часть интриги против, а то сказочное, хвалёное плечо "за" , которое в бою подставляют не в долг и не считая, ибо семья идёт из сказок, а не из мира, родившегося позже).
— Ничего, Адель, ему на той стороне вселенной за всё воздастся, за что мы на этой не сможем заставить его заплатить. — И Кью, её дорогой, верующий друг, хоть и проговорил то, в чём действительно и твёрдо видел истину будущего, но сказал то, к чему бы все в полутёмной, холодной комнате обшарпанной и почерневшей побелки с радостью приложили бы свои руки и клинки.
Пока Адель не решила сделать неизбежно необходимое сама и одна. Пока. Тогда. Однако Кью был кристально честен: Луку каждый бы и убил, и пытал, и распял, и загнал бы в угол.
Достаточно.
Адель не обиделась. И не подумала, будто Кью над ней издевался. Нельзя выжить на войне без надежды. Да пусть раз в месяц, но во что-то нужно же верить. В конец войны. В конец страданий. В конец Тишины. В конец ада на земле живых, которые в основном внутри уже умерли, покрылись трупными пятнами и изморозью. За кровь платят кровью. А следом на фронтовой кассе предъявляется душа. Грязными — в земле и красно-коричневых разводах — пальцами. Ход — убийство. Ход — надежда, что можно спасти и спастись. От себя в том числе.
Адель уже ушла и не слышала этой части спора её мальчиков в чёрном, её Адских, её и Джентльменов, и солдатов, понимавших чётко: с исчезновением Тишины вернутся пожиратели в Астрос, на всякий вкус и цвет демоны мира Тики Ра. А их мира опять не будет!
Не слышала. И тем не менее, те откровения про неё и за её спиной Адель не принадлежали, и правом запретить им говорить Адель не обладала. Что ж, семья работает не так.
Кью оборвал дофига важного Рафаэля на полслове, на подлёте, жёстко пресекая любые его возможные неприемлемые спекуляции в сторону стоявшей уже у дверей Адель и её личной войны с Драгомиром.
— Раф, даже не думай сейчас открывать рот и говорить «Пффф, то же мне, не велика потеря. Гном, нашла из-за чего страдать и по кому слёзы лить. Тебе же лучше. Не нужен этот урод тебе ни в этой, ни в какой другой жизни, не будь дурой!»
— Ага, Рафаэль, я тебе пока ещё прекрасно слышу, умник.
Голос Адель был печален и полон усталости. Она... Хлопнула дверью и ушла, не оглядываясь. Не за чем оглядываться ей было. И возвращаться тоже.
— Я так безобразно не кривляюсь, как ребёнок!
— Ты? Ты ещё хуже, чем ребёнок. — Линкольн тихо и печально рассмеялся. Печаль — солнце, которое поднималось с утрами, поднимая солдат с коек и с земли.
— Он не заслуживает дышать с ней одним воздухом. — Фокс отрезал, рубанув с плеча и внезапно, громко, тоном, не скрывавшим волну белой ярости, поднимавшейся у него в груди и застилавшей зрение под чистую.
Четверо остальных мужчин в убогой комнате обернулись на него в ошеломлении, вздрогнув.
— Оттого, что мы будем ей это говорить, Фокс, Адель легче не станет. Ничего не изменится. — Исайя с грустью ухмыльнулся, невесело, даже с отчаянием. Даже. Беспомощно.
— Дайте Адель время отгоревать. — Линкольн вмешался мягко, мудро. — Она имеет право попрощаться.
— Пока Гном будет тратить драгоценные и невозвратные часы на попрощаться, он её всю искалечит. — Рафаэль выплюнул гневно и неглумливо-ехидно, с ядовитым презрением и зревем-ненавистью. К Драгомиру, конечно, чтоб он сдох поскорей.
— Она разберётся. — Кью проговорил с ясной настойчивостью, глубокой уверенностью.
— А что, если нет? — Фокс с тревогой одним взмахом впечатал в стол окурок от сигареты, которую Джаспер, в единый миг вызванный на передовую, оставил ему докуривать перед тем, как Адель решила... Просто исчезнуть, сбросив на них бомбу с размером трёх. Окурок расплющился в грязный бумажный мякиш под сильным ударом астросского априйца. — Исайя?
— Я её не спасу, не смотрите на меня так. Адель должна справиться сама, иначе ни в чём не будет смысла. Я не смогу поймать её, подстраховать, если она не умеет летать, не умеет прыгать, потому что тогда угробит нас обоих прямо в воздухе, превратившись в балласт для меня. Это исключительно её задача, её ответственность, не позволить самой себе себя уничтожить, а Луке добить милостиво. — А Исайя отказался не глядеть тошнотворной правде в лицо. Правде, от которой жутко страшно, жутко чешется, запредельно больно и хочется и реветь в нечеловеческий крик, и стрелять до щелчка-щелчка-щелчка пустой обоймы, и бить кулаками стены с дурью, вспарывать себе ноги ножом, лишь бы потом идти по камням через нарастающую боль в бёдрах и прилипающую к коже собственную кровь, идти прямо в горы.
— Мы должны в неё верить. Других вариантов не существует. — Линкольн с тоской и смирением в голосе покачал головой и закончил спор, который не спор до красной глотки и короткий, одним небольшим предложением завершил. — Раф, налей всем водки.
Раф налил.
Они выпили, не чокнувшись. Ну да, уже и так чокнулись, клиника, блять, и без водки. Война же.
Каждый из них по-своему был прав. А Адель вскоре решила убить друга детства собственной рукой.
в «...убьёт» не в свои дела, куда его лезть она не просила, не выкупающий личных границ мужчина, к его безопасности, хотя бы без доминантных замашек, иначе Адель в лучших традициях драк из мусорных подворотней северных гетто, где они оба росли, съездила бы ему коленом по яйцам. Трижды. Хотя какая разница? Исайя всё равно начинает говорить, чтоб его!
— Тебе недавно зашили руку, не думаю, что тебе стоит этим сейчас заниматься. — Голос Исайи совершенно спокоен, твёрд, не выдаёт ни единой эмоции, но они оба прекрасно, отчётливо понимают, что под «этим» лидер Адских Джентльменов вовсе не метание ножей в стены имеет в виду. «Прекращай творить с собой небезопасную херню, Адель. Давай, хватит себя истязать. Легче и лучше не станет».
Он знает. Конечно, он её знает. И данная часть ситуации хуже всего, хуже всего на свете! Или, по крайней мере, так кажется именно в моменте.
Адель к нему, медленно и открыто придвинувшемуся ближе, даже не оборачивается. Ну был Исайя в зале последние 15 минут, они дружно всё друг о друге были осведомлены, ну и ничего, ничьё эго не рухнуло оттого, что Адель, зная, что Исайя знает, взяла и его проигнорировала.
— Не думаю, что тебе стоит приглашать себя туда, куда я тебя не приглашала, Исайя. — Адель отрезает холодно и одним точным движением отправляет предпоследний нож чуть ниже центра мишени. «Блядский фактор отвлечения! И Лука меня точно так же отвлекает, а я каждый раз наступаю на те же самые окровавленные грабли!»
— Я не хочу с тобой ссориться, Адель... — Исайя говорит мягко, предпринимая прямую попытку достучаться до подруги, и сокращает расстояние между ними вдвое за раз, но неизменно сохраняя для Адель достаточное пространство, если она действительно захочет уйти. Потому что вот так честно. Потому что Исайя её ни в коем случае не держит и держать не будет. Точка.
— А кто тебе сказал, что ты имеешь право со мной ссориться? — И его долбанное подчёркнуто, но не специально подчёркнуто, уважительное отношение, даже когда она на грани и несправедливо к нему груба, его искренняя забота и трогательное беспокойство, его ну очевидное желание помочь и поддержать, резко и без объявления войны нажимает на курок в груди Адель, из-за чего её разум тут же раскалывается на мириады искр (красно-бурая стеклянная крошка) и оглушительный белый звон, душа вскипает парами серной кислотой, а сердце обрушивает уничижительную ярость на того, кто просто старается протянуть ей руку, кто вообще ни при чём. Адель поворачивается к Исайе с вызовом, с последним ножом, крепко зажатым в кулаке. Её лицо искажает ярость, скрывающая отчаяние, бессилие и ощущение глубокой собственной никчёмности. — Ты откуда вдруг решил, что у тебя есть право высказывать своё мнение, что мне делать, а что не делать? Когда я тебя не спрашивала, Исайя! Потому что ты мужчина? Потому что ты всё обо всех знаешь? Потому что ты лучше других понимаешь, что им нужно? Что всем нам нужно! Потому что ты решил, что тебе можно и нужно решать за других? Что ты можешь распоряжаться чужой жизнью и чужим выбором? — Адель стремительно идёт навстречу Исайе, смертоносным вихрем; рявкает раз, два, три, переходит на противный, истеричный крик; её глаза сверкают, её всю адски трясёт, её голос звучит как оголённый провод, злость, ненависть, безнадёжная вина, водка и кровь, которую выблевали после многократных, многочасовых избиений. Она пожалеет. Ох, как она пожалеет о каждом. выплюнутом. как оскорбление. потому что оно и есть оскорбление. слове. Потом. Если выберется из этой ссоры живой. Если Исайя позволит ей остаться после этого.
Она, Адель, — живое и жалкое, уродливое, но точное воплощение той старой навязчивой песни. «У неё некрасивые глаза, некрасивая душа». Пепельная и злая. «Она смотрит прямо в ад». Потому что Адель пришла из ада, рождена в аду и просто жаждет крови! А потом прорыдаться. Она проклятие, сущее. проклятие. Она потерялась в тёмно-синем лесу. Она... Маленькая девочка, научившаяся лучше всего давать сдачи, а не быть хорошей. Иначе не выживешь. Потому что в конце концов ... Она и Лука.
И Адель честно не может даже себе, тем более себе, дать внятный, да хоть какой-нибудь, ответ!, что происходит, как нож падает вдруг из её кулака на пол пустого тренировочного зала, но в следующую грёбаную секунду лидер Адских Леди рывком вытаскивает настоящий клинок крови и со звенящим сталью, со звенящим громом, с яростным воплем разъярённого чудовища, кидается, поднимает руку на того, за кого бы умерла, убила бы, на своего боевого партнёра, на своего лучшего ДРУГА.
Исайя отражает её удар исключительно профессионально, даже не моргнув и не заколебавшись, однако драке не препятствует нисколько, хладнокровный, ледяной, сосредоточенный, невозмутимый, бесстрастный, скупой на любую. блять. реакцию. Не ответив ни едином, мать его, словом!
Потому что Исайя прекрасно знает, что ей этой омерзительной, тошнотворной ситуации циркового абсурда, грязной войны, хрипов из-за сломанных рёбер и пробитых лёгких, кислой, дешёвой драмы и мелодии из детской сказочной шкатулки, погребённой очередной взрослой бомбёжкой шкатулки, ей, девочке «Я любила и на горло своей привязанности не наступила», и ей, женщине, переступающей через всё ради мести, ради веры в свою страну, в свою семью, Адель Фейбер не нужно словоблудие, а если ей нужна драка, то она её получает во всей полноте, по полной, блять, программе, потому что Исайя щадить её не собирается ни капли. Пусть получает, что просила.
И если это неприемлемое и пагубно влияющее потакание решению проблем путём физического насилия, а они на войне, здесь по-другому, как будто по базе не прописано не заложено и пеплом мёртвых и выжженной землёй припорошено, и если это потакание, если это не то, кем они оба хотят в конечном счёте быть, то и пускай, иногда можно. И Исайя явно просто безжалостно, без единой тени милосердия и благородства ПРОСТО позволяет Адель выплеснуть ту сокрушительную и ядовитую ярость, нагретую царскую водку, которая отравой течёт в её крови и каменной острой крошкой застряла в самом её сердце; позволяет ей биться в отчаянной истерике, позволяет реветь от боли громко, как ревёт раненый монстр и обманутый, преданный ребёнок, потерявший, но не похоронивший друга. Позволяет сорваться. Позволяет метаться. Кричать и материться адово сквозь едва сдерживаемые слёзы. Позволяет просто быть. Человеком. Живой. Не игрушкой. Не железной. Не образом. Не подобием. Не вечно титанически не сгибаемой. И то, как они неистово кружат вокруг друг друга прямо здесь, прямо теперь, до теплящегося в глубине души грустного, но безумно весёлого смеха напоминает Адель до чесотки их тренировки в начале общего партнёрского и нет пути. Исайя бьёт и не жалеет, вращает меч словно против врага, и это превращает Адель в сияющий, солёной столп разбелённых искр, а ПОТОМ! А потом Исайя подлавливает её внезапно, с растрепавшейся косой, всю трясующуюся, но не рыдающую из глухого упрямства и ДОЛБАНОГО принципа, с больным румянцем на щеках, подлавливает, невнимательную, охваченную ненавистью и застигнутую болью, а затем выбивает со всей силой клинок у Адель из рук, отточенным и грубым движением разворачивает девушку к себе спиной и берёт в крепкий захват, бесцеремонно и без всяких намерений к нежности и джентльменству сдавливает одной рукой горло, другой впечатывая её сопротивляющееся тело в себя до упора. И идти больше некуда.
И этим Исайя выливает на Адель ведро ледянющей воды из не внемлющей мольбам пасти Седого океана, оставляя тотально ошеломлённой, совершенно поражённой, до громкого «ах», вырвавшегося вмиг, до расфокусировки зрения в ноль поражённой, изумлённой до крупной дрожи, когда она и так дрожала и дрожит, когда она и так измученной была и есть! На вылете, на черте аута, на последнем издыхании. А сразу после Исайя, и дальше не заботясь вообще о границах ни вдоха ни выхода, окунает свою дезориенторованную боевую партнёршу головой в ту самую ледяную беспощадную воду, в оскаленные зубы океанического кошмара, но не как если бы хотел утопить, а так, потому что хочет встряхнуть посильнее, пожёстче, заставив насильно наглотаться тишиной, горькой солью и обжигающим холодом. Лишь бы, блять, услышала!
— Мы выиграем войну и ты убьёшь Луку, поняла меня? — Исайя рявкает ей в ухо, не стесняясь давить сейчас, ни физически, ни морально давить не стесняясь, не чувствуя угрызений совести давить на неё, о, и Адель? Адель более чем о его поведении всё знает, потому что ну конечно этот великолепный мужчина позволит ей его атаковать, позволит наброситься, позволит обернуть против него оружие, чтобы помочь ей выдавить всю воронову ярость из себя, из костей, из бесконечным потоком злых мыслей, из центра самого истекающего кровью естества, из морока ноющей души, из всего. Из мерзких слёз и покоцанных городским асфальтом Шу коленей.
Может, она, Адель, и подумала о том, почему у неё резко побежали мурашки в таком положении их тел (слишком близко), а может, подумала бы, а может, подумает... Когда-нибудь, в другой жизни, где она не она, а Исайя всё такой же Исайя. Но в данной шоковой терапии, шоковой заморозке, ядерном погружении в долбаную ледяную и солёную воду Адель не думает много. В целом. О нём. О них. Адель действует по сущей инерции, по хорошо, отлично вбитым в голову и в мышцы навыкам реагирования. Потому что они, блять, на войне! И это не радужный детский сад. Исайя тоже ведь забывается с ней. И Адель бьёт его с остервенелой дурью и прогорклой придурью в бок чудом вытащенным с пояса кинжалом, а точнее специальной рукоятью, заряженной паршивенькой магией, отчего Исайя тут же кривится от боли, и этого хватает ровно на то, чтобы Адель вырвалась.
Исайя парализован секунд на десять, и Адель успевает отбежать от него. Горло ей до жути душат удавкой висельника СЛЁЗЫ. Хочется рыдать, хочется пустить себе пулю в висок, хочется развалиться на части, хочется кричать и разламываться, превратиться в ничто и во всё. На маленькие-маленькие куски. На звёздную пыль, раз на кости разлететься не получится, пока подобное решение за неё не примет война. Прямо тут, прямо в данный воронов момент. Хочется кричать и кричать до хрипов. И есть всегда «но». Она едва-едва дышит, едва-едва стоит. На месте. Адель не бежит. Однако оружие больше не поднимает, пока злые слёзы девочки, ставшей в доброй поначалу сказке чудовищем, застилают ей глаза, и забирают кислород так, что, о, святые, лучше бы ей на горло вновь легла рука Исайи, крепко, если бы легла, ведь хотя бы не было бы настолько больно.
И они смотрят друг на друга. Молча. В тяжёлой и гнетущей тишине, будто изолированные в конкретный горький, горелый и гадкий промежуток времени от всех других, яростью, заботой, одной привязанностью друг к другу, одним смехом, одним горем, и Адель невольно думает, что её герой со шрамом от мизинца до локтя всегда возвращается и возвращает её на землю. Невольная ухмылка через стон боли рвётся наружу. Но не появляется на губах. Стоят. Не двигаются. Смотрят. Адель — в глубочайшей истерике на финишной линии, сгорбившаяся, будто под тяжестью всего мира, будто погребённая под обломками всего ёбаного мира, как та растаявшая во времени и ненужная, выброшенная шкатулка, полная искорёженной, тёплой дружбы искорёженных детей, волшебной дружбы, с волшебным мальчиком (и это не тот мальчик, который с ней сейчас, увы); Адель посеревшая, измученная, измождённая, разъёбанная морально, чувствующая, как кожа чешется невыносимым зудом от фантомной крови всех ею убитых, чувствующая, как всё вокруг плывёт, как она сама разлетается в щепки, словно от того не выпущенного выстрела, потому что разбиваются вдребезги лишь красивые вазы и глупые мечты, а она солдат. Она не будет вдребезги и жалко. Исайя — немного запыхавшийся, неизменно холодный, собранный, контролирующий себя на поразительном максимуме, к которому Адель даже не пытается сейчас стремиться. Исайя, который выдал ей эмоции той грубой, неотёсанной и непричёсанной, некрасивой фразой. Исайя, готовый кричать до больного сипа вместе с ней, готовый ругаться с ней, если так надо. Исайя, который неотрывно и неразрывно смотрит на неё своими невозможными синими глазами и говорит с горечью, на которую, может, и не имел право когда-то, с горькой усмешкой, на которую имеет право ныне, но с чистейшей правдой, с чистейшей честностью хирурга, режущего скальпелем безжалостно, специально для неё, без вранья и вычурных перекатываний вычурных слов на языке (а язык Исайе Адель сейчас вот отрезать больше не хочется, никак, ничуть):
— Хочешь ещё подраться? Я могу.
И вот тогда раздаётся оглушительный, звенящий, сирену напоминающий щелчок, не потому, что ей в сердце кто-то варварски запихнул руку без спроса, с блядской улыбочкой манипулятора, чтобы всё там, внутри, разодрать в лоскуты ради какой-то несуществующей женщины-призрака психопата. А потому, что мир наконец перестаёт непрекрающимися восьмёрьками вращаться, перестаёт мир вращаться, как карусель-тошниловка, швыряться в разные стороны словно под кислотой угашенный наркоман, земля перестаёт уходить из-под ног, и Адель, обессиленная, уставшая, заёбавшаяся от войны и ненависти, сдавшаяся в край, смирённо опускается на колени, пока жгучие слёзы медленно начинают струиться по её белому лицу и красным щекам.
Адель закрывает лицо руками. Не сколько прячась, столько инстинктивно возвращаясь в долбанное детство, из которого её давным-давно выпнули под тощий зад.
«Пусть он видит, пусть Исайя видит, пускай». Не её лицо. Видит, что Адель всё, до предела дошла, до кромочки, до кончика ножа, валяющегося где-то на дистанции мишени. До последней точки, до последнего узла, до последнего следа пороха и мела. Он схватил её за горло, чтобы грубо вышвырнуть назад в реальность, а не чтобы подчинить.
Исайя без глупых слов и тупых нравоучений, без ничего — просто откидывает в сторону свой клинок и без особых и долгих раздумий садится на тренировочный пол рядом, но опять же давая всё необходимое пространство Адель. Чтобы она могла в любую секунду встать и уйти. Свободно. Адель вольна уйти, когда захочет. В любой момент, в любой.
Исайя мог бы причинить ей боль, но только "бы" , и дело не только в том, что она женщина, пострадавшая от другого мужчины. Потому что для Исайи Адель не жертва, он не будет её жалеть и унижать блядской жалостью. Он её не просто уважает, а знает так, что Адель всегда до трясучки страшно. Может, в другой жизни он бы к ней прикоснулся. Может.
Адель захлёбывается собственными слезами, чувствуя, как противна эта долбанная соль на языке, как тошнит от неё, противна до жуткого рвотного рефлекса и фантомно похожа на ту далёкую соль, среди которой она почти саму себя утопила. Почти. Главное уточнение. И злорадство в уголках рта. Её размазало. По полу. И по жизни. Её унесло течением. Адель не собирается жалеть, что позволила себе тогда выжить, что с чёрной яростью вытянула своё ледяное тело с ледяного дна, чтобы потом старательно превращать себя каждый воронов день в неподвластное никому орудие мести, а не в послушное оружие того, кто развязал войну.
— Прости меня. Прости. Прости, я облажалась. Прости, Исайя. Прости меня. — Адель шепчет судорожно, лихорадочно, со стыдом и виной адскими, пожирающими её изнутри до мозга костей, до клеток, заставляющих её сердце биться и качать кровь; шепчет, сгорбившись ещё ниже, повторяя одно и то же и сбившись на его имени фатально, подавившись из глубины души выбравшимся на белый свет и белый суд рыданием. Адель начинает раскачиваться туда-сюда, как сенсорно перегруженный ребёнок, а не взрослая на войне. Может, её никто никогда не простит, может, Лука, как всегда, прав (пусть идёт нахуй!), но Исайя уже приходил за ней, может, он не будет злиться на неё за весь тот хаос, который Адель вот только устроила здесь.
— Я могу увидеть твои глаза? — Исайя спрашивает очень мягко, но в его голосе звучит та же стальная твёрдость, которую он проявил в их драке.
Адель убирает бледные руки от заплаканного лица. И встречается с ним взглядами. Может, потому, что Исайя попросил, а может, потому, что она отказывается бояться. Всё, хватит. Адель заколебалась жить в вечном и вечно голодном до саморазрушения страхе.
— Ты имеешь права на все свои чувства. На боль, на бессилие, на отчаянье, на ощущение беспомощности, на злость, на страх, на жажду вырвать ему сердце и череп проломить. — Исайя произносит уверенно, бровью не поведя, не показывая яду в сторону Луки, но однозначно не собирается Адель лечить, когда ей не нужно, чтобы её чинили и зашивали ей дыры, она не кукла на спасти и нарисовать новую улыбку, юбочку подшить и пластиковые туфельки поправить: Исайя просто констатирует факт, железно, безапелляционно, без переговоров, без уговоров, без стремления погладить ту, которая хочет прямо сейчас не ласки, а надёжное плечо, чтобы опереться и двигаться дальше, бороться, идти ради тех, кого она любит, ради всех остальных, и ради того, во что она верит. Не потому, что Адель ласки не хочет как таковой. Она её не умеет ни позволять к себе, ни проявлять. Но когда Исайя без единого комментария, без всякого дополнения и бесполезного продолжения достаёт для неё зажигалку и сигарету, в одном этом его до смеха неромантичном и жутко прагматичном жесте ощущается СТОЛЬКО нежности и поддержки, что Адель не может дышать, не способна говорить, моргать, забывает, что делать со своим собственным телом. Как ей дышать? Исайя всегда даёт ей нежность именно тем правильным, доступным и ненавязчивым способом, которому Адель не скажет «нет», и если бы она в данный разъёбанный миг, расколотый, перемолотый, весь в битом стекле и неизгладимых царапинах, о, если бы... Адель ни за что и ни разу не вспомнит и не разрешит себе ни при каких обстоятельствах вспоминать о таком неуместном и несбыточном, невозможном, и кощунственном, потом, когда они выйдут из этих стен, навсегда оставив случившееся тут между ними здесь же и позади, но в другой жизни другая она его бы здесь и в данный искалеченный момент поцеловала. Глупо. Неуклюже. Но честно.
— Спасибо. За всё. — Адель благодарит ясно и чётко. Твёрдо. Уверенно. Без лишней демонстративной бахромы. Без ярких красок. Без праздничных гирлянд, мишуры и доброй улыбки. Они на войне. Тут краскам нет пространства. И это пусто, но хлёстко, задевает, значит, многое, очень многое значит. Для них. Обоих. Их пальцы соприкасаются мимолётно, когда передаётся сигарета из руки в мокрую от слёз руку, на крохотные и быстро ускользающие в никуда, во вселенную и незаконченную, непонятную историю, на секунды, словно всё между ними вот-вот и растает песчинками и нереальным миражом, даже не сформировавшись во что-то толком; Адель, почти дёрнувшись, как от тока, стирает ненужные картинки из своей дурной головы.
Исайя на редкость поджигает себе вторую. Они затягиваются прямо в комнате, да и плевать, в конце концов, они важные шишки.
— Ты правда думаешь в то, что мы выиграем войну? Что Лука умрёт? Что я смогу его уничтожить? — Адель спрашивает несколько погодя и несколько неловко, смотря на Исайю ищущим, детским взглядом, словно отчаянно жаждущий подтверждения счастливому финалу ребёнок и чьего-то нерушимого обещания, что ну хоть что-то будет в этом больном мире хорошо, неплохо. В неосязаемом пока будущем, хрупком и ненадёжном. Не наступившем. Почти обнажённая. Хуже, чем если бы была голой перед ним. Открытая. И добровольно читаемая легко. Сегодня, видимо, можно. Кому, если не Исайе, да? Он же ей не станет врать. Адель ведь тоже его очень хорошо знает, выучила уже. Исайя стратег, Исайя законченный солдат, Исайя вышколенный Адский Джентльмен, Исайя нелегальный мальчик из северных гетто, сын репрессированных, Исайя видит гораздо дальше неё. Исайя не будет тешить её пустыми надеждами, хрустальными замками на прибрежном песке, которые ни к чему не приведут и точно не воплотятся наяву ни при каких вводных переменных и созданных чьим-то грязными руками условиях. Он прожжён войной не меньше её. Исайя не будет унижать Адель блядской жалостью. Это не сочувствие. Это жестокость. А с ней, с Адель, Исайя обращаться жестоко в таком ключе никогда бы не стал. Это не милосердие. А Исайя к ней милосерден.
Он ухмыляется, выдыхая дым, как говорят в романах, брутально. Зло и весело одновременно. Как будто собирается вот прям щас подъебать.
— Ну я же обещал сказать речь в твою честь по окончании войны, а я придерживаюсь принципа всегда выполнять обещания, которые даю. Так что да, Адель, да. Победим в войне – убьешь Драгомира.
Адель нервно закусывает и без того всю в ранках от зубов губу, качая уставшей головой печально и замученно, а затем встряхивая пепел прямо себе на одежду, но не замечая грязи на ткани, ведь стало как-то холодно, и тем не менее, тише. На душе. Не спокойнее, не умиротворённее, а на войне мира не бывает по определению, и тишины там не бывает, кроме гробовой, особенно, когда вся твоя жизнь одна огромная война, вечное кровавое месиво, однако стало чуть легче. Как будто немного отпустило. И всё же одна тревожная, горестная и полная тяжести ужаса, страха и разъедающих сомнений мысль отчаянно, настырно и на совесть тупым ножом давя так и вертится у Адель на кончике языка. Она выдыхает дым, почти роняя сигарету из-за дрожи в пальцах, которая всего лишь тонким отражением 11-балльной яростной тряски во всём её теле, в каждом проклятом уголке её заблудившейся души, в каждой злой и ненавидящей клетке её потерянного сердца, ведь они и есть царство праха, как Исайя однажды правильно сказал, и Адель несёт этот отравленный прах сквозь всю войну, которая ещё даже не закончилась. Прах отношений. И погнутую урну доверия, которую бы похоронить уже, но Исайя здесь и грёбаную банку давно пора выкинуть к пожирателям, потому что для Исайи особая ёмкость под очаровательные словечки на «купись, как дура, и спляши передо мной, игрушка» не нужна. Ему Адель просто верит, без просто и сложно. А потому перешагивает через ещё один волком воющий собственный страх и повторяет свой же вопрос из далёкого, кажется теперь, прошлого, которое по итогу так их друг с другом сплотило, не буднично сблизило от фронтовой чёрной адовой безысходности, тоскливой и жестокой безвариантности, а тотально и бесповоротно спаяло, сшило, скрепило, развоплотило и объединило потом на живое и на живую, нитками пристрочило по плоти и крови, ведь Адель ... Не боится Исайю, даже если иногда боится с ним рядом быть, потому что он даёт ей толчок меняться. А это пугает. И заставляет дрожать и кричать беззвучно.
— Ты настолько доверяешь мне, что позволил на себя напасть? — Голос Адель на долю возвысился от потрёпанных нервов, однако и от соли в разодранной грудной клетке, хоть сама Адель в клетке не была. Но она говорит. Вслух. А не оставляет больше вопросы к Исайе не заданными.
И как в тот раз Исайя приподнимает бровь невозмутимо, отвечая вопросом в лоб.
— Думаешь, не стоило?
И тогда Адель смеётся. Искренне, по-настоящему, свободно, оголённо, грустно и горько, солоно, но не зло, честно до жгучего запаха хлорки и скрипа отмытых стёкол у полевого госпиталя, до мозолей от рукояти клинка в проможглый дождь и до металлического вкуса крови во рту. Словно смех вырывается из неё резко и без единой пачки контроля, как глухие хрипы после насильного утопления в беспощадных объятьях ледяной воды, которая никогда не принимает ни одной смены мнений и ничего никому не прощает ни в жизнь, ни в смерть, льдом храня подробную память и не забывая чужих на ветер брошенных гневных слов у скал и гальки, чужой не прожитой и не принятой боли.
— Расскажи мне страшную сказку, Исайя. — Она говорит прямо.
— Прости за то, что схватил тебя за горло. — Исайя извиняется без обиняков, он полон едкой и тяжёлой, кислой, как забродившее отравленное вино, на сердце обжигающей печали, что камнем для утопленника тянет вниз, на дно, и Адель прекрасно знает, что он себя сейчас до худшей ненависти к себе же благородному и справедливому, до бесконечной и бесчеловечной ненависти винит. Что нарушил её границы.
— Не надо. Расскажи мне, Исайя. Я же выше других в твоём списке фаворитов. — Адель улыбается ему по-особому. И плевать на всё, плевать. Взгляд чистый она не отводит. Лишь бы слышать его уравновешивающий голос.
— Ну ты явно нравишься мне больше Рафаэля. — Исайя обтекаемо и без детальных описаний хмыкает, не желая произносить ни да, ни нет, и подмигивает своей боевой партнёрше нагло, бесстыже, не стесняясь щеголять самодовольным выражением лица. Вечный подъёбщик. Неизменный. Знакомый до мурашек, от которых ёкает в груди. — Я расскажу тебе в этот раз не о волках. Я расскажу тебе о зиме и алых розах. Потому что некоторые юноши не возвращаются обратно, а некоторые девушки приносят на лёд цветы, сжигая дворцы и проклятые кости.
И Адель слушает. Молча. Завороженно. Задумчиво. Не перебивая. Захваченная историей и внутренней тишиной. Погружённая в рассказ целиком и без лишних мыслей, блуждающих во тьме. Потому что они все когда-нибудь неизбежно умрут, но сказки останутся жить вопреки злу и времени.
Война кончилась, а жить в угрюмом и хрупком мире после они не научились предварительно, словно был универсальный алгоритм для адаптации в тихих и настораживающих реалиях, который они проигнорировали, не учли. Да и простое, банальное человеческое любопытство никто не отменял, они же мальчик и девочка из провинциальных гетто, а тут целая отдельная аудиенция, именно для них одних, что бы на них обоих ни нарыли лучшие ищейки его величества разведки.
Адель в общем-то разглядела здесь весьма неплохую, хоть и не идеальную, устраивающую её альтернативу своим преступным планам по убийству Луки Драгомира, человека из числа главных лидеров роданцев, пока находящегося за решёткой, но ещё не на той стороне вселенной, увы. Адель могла бы опереться на болезненную наглость, потому что ещё на войне устала постоянно бояться, и проникнуть в самое пекло тюремной башни, но Адель не безумная идиотка, чтобы подставлять свою семью, чтобы разом и всех ставить на кон, даже себя, ради своей мести, корявой, солёной и сложной. Нельзя написать слова во вселенную, а потом тупо вырвать и скомкать страницу. Жизни её родных и так разорваны-разодраны, её собственная не лучше. Месть не стоит того, если после неё никого и ничего не останется. Всем хочется жить, и жить хорошо, а если не хочется жить, то не от хорошей жизни. Нет, Адель могла бы вероломным путём вмешаться сразу туда, куда ей точно не следовало лезть, ломиться, могла бы пробраться на тщательно охраняемый, закрытый военный объект, который не для её шагов и глаз строился. Однако Адель никогда не думала без боя сразу переходить к радикальным мерам. Героине войны ведь не престало отказывать во встрече королю или нарушать государственные законы.
Адель неизменно и с малых лет, неустанно и с грустной насмешкой хранит стопроцентную, беспощадную и отчаянную верность неотменимому упрямству, из принципа, жёсткого, не имеющего ни прощения, ни поблажки, ни исключений ни для кого и ни для чего, потому что им никто и никогда не говорил вот, их никто ещё не предупреждал, например, ни заранее, ни за позднее, что выйдя с гражданской войны неоспоримыми победителями, дальше тоже придётся как-то жить, заново учиться этому «как-то жить», да банально, до банального выходить на улицу, где шумно, но уже до скрежета зубов иначе. Но, но, но! Ведь «неоспоримые» и «победители» понятие очень растяжимое и куда его прикладывать, когда оно не прикладывается нихуя и никуда, вопрос на повестке дня на срезе. Может, это её невзрачное, серое и сиротское детство в ней говорило, нищее, голодное, ледяное, несчастное, беспросветное, безнадёжное, бесполезное, то ли мусорное, то ли погорелое, но однохуйственно дерьмовое и вообще без перспектив на нормальную жизнь, а может, и долгое по протяжённости, но извращённо быстрое взросление в гнилой земле, среди трупов и жертв, среди босоногих подростков с оружием в руках на передовой и в моргах, на кострах, взросление неумолимое и то, что переписыванию не подлежит, среди ненависти, горя, ярости и жажды просто нажать наконец на волшебную кнопку и выключить войну к Воронову Князю, вернуться домой, даже если дома никакого, ни одного нет и возвращаться некуда! Когда повзрослела она на 10 лет раньше. Адель хранит тотальную верность грубому упрямству из особой верности принципу не забирать намерений перерезать кому-то горло обратно, а значит, своего не враньём, так безрассудством добьётся. Сквозь стены иногда можно не лезть, а попросить открыть двери, даже если это тоже огромный риск потерять всё в самом начале, и всё — это право на месть и возможность им воспользоваться.
Леди Фейбер сказала стеклянную, но залитую слезами, потом и кровью, нечистую от последствий войны, неудобную правду на том мосту. Она хочет и хотела просто быть свободной, хочет и хотела видеть свободной и с шансами на процветание свою страну. Риск стоит риска.
Они оба в идеально отглаженной парадной форме, аж немножко хрустит, но пуговицы расстегнули слегка, чтобы вдыхать воздух; они сдали всё личное оружие неусыпной и угрюмой охране правителя их скорбящей Лу́ны, хотя без клинков на теле, без знакомого до мурашек и холодка веса этих изуродованных клинков, им больше, возможно, никогда не будет жить комфортно, не страшно не будет стоять среди любой толпы, как и остальным; сдали тихой и дотошной охране спокойного, хоть и явно уставшего правителя, который прямо их обоих спросил, отказавшись от лишних и лишне долгих приветствий, откинув в сторону витиеватые церемонии: «Курите?» и дорогие, качественные сигареты предложил.
Что конкретно король так хотел от них двоих, и почему без их очень политически активной королевы, доподлинно лишь ему и известно, но Исайя и Адель ни в какие игры играть не соглашались давно из уважения к себе, не планируют кости на карточный стол направлять нужной стороной изворотливо: возможно, после войны начинаешь бояться новыми страхами; да и не существует нихрена правильной стратегии, как себя в подобных запутанных обстоятельствах вести, когда считаешь единственно верным высоко держать голову и стоять на своём вопреки чьим-то ожиданиям или взглядам на жизнь и общество. Странное у них в стране общество. Какая-то изнасилованная вдоль и поперёк, исполосанная ножом по-живому часть внутри Исайи и Адель просто возненавидела всё время бояться.
Король их расспрашивает. Об их работе в качестве новых и других лидеров Адских, которых назначили и выбрали совершенно для всех внезапно, для них в том же числе, посреди войны и внутреннего мародёрства; о работе лидеров, которые уже реформировали целую крайне дерьмовую систему, прогнившую и убитую давным-давно, даже если звучит пафосно, потому что именно так оно, блять, и было! Грязь выгребать до сих пор приходится.
Расспрашивает лаконично, с ёмкими уточняющими дополнениями и контекстными резюмированиями, то есть довольно подробно, не спеша, но без неважных углублений, ненужных копаний там, где не особо надо или не надо вовсе камни и землю поднимать. Без негатива пока. Без давления. Пока. Ну кому-то же очень венценосному, как и само собой более чем ожидалось, легли на стол их детальные от корки до корки досье. Чуть ли не с младенчества. Да и плевать. Да и похуй. Да и к воронам. Да и пусть подавятся, не жалко. Пусть читают. Пусть сгорят. А Исайе хватает долбанной смелости (выражение «стальные яйца» здесь идеально подходит, а Адель мрачно шутит про себя, глядя на Исайю с восхищением и с желанием подъебнуть зло, он же её вредный партнёр) Исайе хватает его «Нашли кого пугать» стоицизма не бояться ни капли и говорить ему, королю, всё прямо в лоб, контрольным и неизбежным выстрелом от равнодушной руки, от тотального и абсолютно бездушного нажатия на курок намеренно, ибо ему, Исайе, сам король законом обязательным не писан и не читан, и вовсе не повод делать шаг назад, раболепствовать и льстить ужом на сковородке. Лебезить Исайя ни разу не лебезил ни перед кем и делать так даже под угрозой смерти и худших пыток не будет. Побочный эффект выживания в гетто и в аду из царства искалеченных, неживых и мёртвых. Война делает другими.
На колени Исайя не встанет и хвалебных од петь не начнёт, трясясь от ужаса и в душной, дешёвой, лицемерной и подобострастной пантомиме. Не та порода гордости. Для идолопоклонства и вознесения грошовых и трусливых молитв. Не та порода мужчины. И Адель, опирается на него, так как ему доверяет без вопросов, черпает и черпает сознательно и вдумчиво в его беспафосном и грубом примере ровного поведения огромную силу, пока ждёт своей очереди (Исайя взял разговор на себя, зная о её намерениях в отношении Луки, и давая Адель необходимое и достаточное пространство сосредоточиться и сдержать тяжёлые, ядовитые эмоции, ибо здесь не место), потому что Адель совершенно точно, без стопки водки-сомнения залпом знает: она такая же до искусанных кончиков пальцев, вся в шрамах, синяках, клинках, осколках северных гетто Шу и в ярости, гордости, несгибаемости, нежелании сдаваться, детской жестокости, детских обломанных от царапин на чужом теле ногтях, но Исайя каждый переломный момент, каждый разломанный, разъёбанный момент, ведь это они поломаны, не моргнув панически и не дрогнув ни секунды, жёстко толкает её чётко в шершавую бетонную стену, чтоб не забывала о своей истинной природе. В которой Лука и ошибся, и нет. Какая жалость, бедный мальчик. Да и ад с ним. Но Адель и правда убийца, умелая, безжалостная и безразличная ко всему, тотально бесстрастно слушает разговор правителя с Исайей и ждёт решающего момента громко заявить о том, кому она доставит свой клинок в сердце. И по-другому не случится, всё, точка, пусть эта книга нахрен сгорит!
Пусть плачет Тишина, пока ревёт навзрыд её горе. Её хорошо накопленная злость.
— Хотите по-честному? — Исайя произносит с абсолютным, холодным, непоколебимым и невыдуманным спокойствием. Ноль эмоций, ноль эмоций в мимике и жестах, в позе, в движении руки, которой он невозмутимо держит сигарету. Исайя выдыхает дым неспешно, может, чуть-чуть демонстративно, привычным жестом стряхивая пепел в изящную пепельницу. Его широкие плечи расправлены, и его не сильно задевает, не трогает в целом, что напротив него сидит и за каждым его маленьким движением тщательно, пристально следит тот, кому принадлежит на их трижды разнесчастной и трижды проклятой, выражаясь частой фразой Адель, родной земле старая как мир корона. Кричащий атрибут высшей власти, который, для адекватности, теперь не покоится на голове национального лидера, между прочим. — Я однозначно не Ваш фанат. И извиняться не буду. Я воевал за эту страну, а не за какого-то конкретного человека на троне – скорее против конкретных претендентов на трон среди роданцев. — Только чуть-чуть, почти незаметно Исайя ухмыльнулся краем рта. — Но Вы очень много сделали для Лу́ны, чего я отрицать не буду: и серьёзными изменениями в законодательстве, и прогрессивными реформами, и защитой чародейских от дискриминации, и реальной помощью пострадавшим от войны до только что закончившейся, и восстановлением всего разрушенного тогда и сейчас. Меньше голода, меньше больных и брошенных детей, больше доступа к медицине и образованию, где-то ещё и меньше преступности. Различные льготы и финансовая поддержка, большая открытость общества к обсуждению многих важнейших вещей. У нас появились Адские Леди. — Резко потеплевший взгляд Исайя плавно обращает ровно на Адель, некая необъяснимая, не полностью понятная ей чувственно, духовно, эмоционально, интеллектуально, телесно! и сжимающая сердце в тиски крепкой хваткой кулака, сжимающая грустное и измученное, изболевшееся сердце молодой женщины горячая нежность ударяет ей поддых, выбивает воздух из лёгких, заставляет вздрогнуть всем телом! эта блядская тающая нежность в его глазах, эта глупая, искренняя мягкость, это благоговейное сияние, когда он на неё смотрит с застенчивой и гордой полуулыбкой. — И моя боевая партнёрша — лидер и вдохновение для них. А ещё, — Исайя будто в один миг хлёстким ударом вдребезги, но в прозрачно растворившийся, в ничто ушедший, размазанный мираж, стряхивает к воронам весь морок очарованности (Адель ведь просто показалось, да привиделось, просто) и переводит уверенно чуть поддёрнутый поволокой взгляд на правителя обратно, — вы реабилитировали репрессированных за политические убеждения предыдущим правительством. Моих родителей в том числе. — Король всего слегка приподнимает бровь в ответ на это твёрдо и чётко, но абсолютно нейтрально, совершенно не окрашенное ни одной долбанной эмоцией, спокойно и прямо прозвучавшее высказывание. Исайя заканчивает мысль, выдохнув дым таким знакомым для Адель образом, знаком. — Мне пока этого хватает, чтобы оставаться верным своей присяге, а именно той её части, в которой говорится не про мой народ и не про мою страну, а про преданность лично короне.
Когда Исайя без всяких ярких, цветастых конфетти и театральных воплей из третьесортной трагикомедии во всю пьяную глотку, без блестящих фанфар с кричащими фейерверками и душещипательными плакатами просто завершает своё откровенное изложение мыслей формата «Давайте называть вещи своими именами, а то от эвфемизмов уже тошно», когда Исайя заканчивает фронтальное признание их королю в изолированной комнате в качестве предельно открытого ответа на доской закрытый вопрос с подковыркой-ловушкой, король, окинув совершенно расслабленную позу героя войны, нынешнего лидера Адских Джентльменов, а в прошлом обычного несчастного мальчишки из гетто, чудом избежавшего серии подростковых судимостей, окинув Исайю взглядом «Вывел ли я тебя на чистую воду? Или, быть может, это ты меня вывел?», король со злодейской улыбочкой удовлетворённо фыркает. А что ему ещё делать? У него наверняка тут целая куча разнообразных магических приблуд имеется, каждый угол ими утыкан от потолка до пола, сантиметр за сантиметром, и правитель однозначно знает, что Исайя ему и себе не лжёт.
Адель думает об этом лишь вскользь, слегка-слегка, не задерживаясь для глубоких размышлений, потому что всё было кристально ясно и просто, и ей, и ему, чай не маленькие дети, хоть и тотально грязно, ясно, с самого долбанного начала сего импровизированного допроса под хитрожопым соусом официального знакомства с молодёжью на высоких государственных постах. Отказ от игры тоже влечёт за собой игру, просто другую и иначе. Главная задача? Не превратиться в марионетку.
«Пешка, переодетая королевой, всё равно остаётся пешкой»
О, Корделия, нередко противная и надменная сообщница Исайи, говорила много интересного, грубого и нелестного, злобная карга в образе прекрасной девушки. Но ведьма говорила правду. Едко. Надоедливо. Не считаясь с тактичностью и чужими сердцами, ранами и яростью. Игнорируя просьбы, требования, разъяснения, безыскусные посылы на- и берега. Когда её мнения никто блять не спрашивал и не жаждал. Однако Корделия была права. И Адель чувствует очень интуитивно, на уровне боевых рефлексов, вбитых намертво в само естество ударами от пуль в мясо, а не просто в кожу, ощущает, как меняется направление неспешной беседы. «Я больше никогда не буду пешкой, куклой, глупой девочкой для битья»
Или сосудом для чьих-то кровавых, ебанутые планов.
Король переходит к сути.
Опустив догоревшую сигарету в пепельницу элегантным движением кого-то, кто сплошь из отточенных, высеченных скульптором, а не поварёнком, изящных углов и из мягких накладок на ножки драгоценного дивана дорогой выделки, кто сплошь вырос в изобилующей роскоши, но, похоже, родом с той же самой войны как-то, он выпрямляется в кресле.
— Что ж, Исайя, меня устраивает ваш ответ. И я без лишних условностей скажу вам, что весьма симпатизирую вашей храбрости. Знаете, черта характера, достойная уважения. Черта солдата и лидера. Может, она вас бесповоротно сгубит однажды, а может, спустя время мы с вами встретимся вновь, и вы дадите мне повод убедиться в обратном. — Венценосный человек, а он сейчас кажется Адель до жути, до дрожи человечным, как будто в нём есть та же химозная злоба, которая развратила и её, и Исайю, и минимум полстраны в придачу давным-давно, ведь потери и лишения редко делают смиренными и благодарными, правитель Лу́ны теперь обращается к ней, решив взять нетривиальное слово. — Леди Фейбер, а что вы думаете на данный счёт? Уверен, пока вы не поделились со мной собственным мнением, отнюдь не потому что хоть когда-то давали слово вашему партнёру вперёд вас, так как он мужчина.
Исайя изумлённо приподнимает бровь, Адель ядовито ухмыляется, коротко рассмеявшись.
— У нас с моим боевым партнёром, Ваше Величество, отдельные и общие заговоры, и мы никогда и ничего не делаем без причины, а ещё не посвящаем в наши замудрённо сплетённые интриги посторонних. Мне нет нужды перебивать Исайю, когда и я, и он отлично разбираемся в границах и ролях. Вы попали в самую точку. Я не уступаю ему очередь, потому что он мужчина. Моё мнение? Спасибо Вам за поддержку Клуба Адских Леди. Спасибо за всё то, что подчеркнул Исайя. Остальное Вам ни от него, ни от меня не нужно, и мы все здесь прекрасно понимаем. — Адель произносит с абсолютным внешним спокойствием, которое на удивление вдруг тёплой волной заполняет, занимает огромное место и внутри неё, уравновешивая и привязывая к утешающей земле, к незыблемости, взращивая в ней уверенность, самоценность и моральную непоколебимость, ведь со сосредоточенностью и до костей присущей ей резкостью, колкостью, язвительностью из её души громко говорит безжалостная сталь, выкованная в лунном свете над одинокими переулками северных гетто Шу и над братскими могилами, которые дайте святые, чтобы с годами не забыли. Адель произносит невозмутимо, не сдвинувшись ни на миллиметр нервно, не пускаясь в страстные похвалы, жертвоприношения адекватности (ведь ты только сегодня точно воюешь на конкретной стороне фронта), жертвоприношения её нравственных принципов, не пускаясь в неправдоподобные благодарности, неискренние клятвы в исключительной верности, когда убеждения у неё нихрена не о том и однозначно не за преданность ради преданности, без смысла, без анализа, по накатанной, словно зомби, мёртвый живой, но без мозгов. Адель не ощущает тяжесть ткани на своём теле и под ним как кандалы и клетку. Сталь в ней — это и жёсткая, упрямая гордость, и отказ отступать, и готовность не полагаться на переменчивую надежду в мире, который никогда не прекращает меняться, вращаться, лететь в разные стороны, готовность не полагаться на ветер, а добиваться желаемого собственными руками. Металл побеждает хрусталь.
Вот ещё, не будет она скатертью стелиться. Ни перед кем, ни богатой, ни дырявой и грязной, будь они все прокляты трижды! Дабы наверняка. Без обмана. Со стопроцентной эффективностью. Прокляты.
Король неожиданно улыбается мягко, серьёзно, и его лицо озаряется светом. Внезапно он демонстрирует сразу несколько взаимно обратных посылов, вызывающих недоумение и заставляющих по-боевому вмиг насторожиться, даже если оружия рядом нет, вглядываться тщательнее, вслушиваться внимательнее. Не обжечься бы с тем, у кого на них всё равно есть влияние, и оно огромно. На их семью. И это страшнее собственных пыток.
— Вы редкая женщина, Адель, если позволите по имени. Вас в национальном ополчении сравнивали со святой воительницей из ордена меджаи.
Адель, несколько смутившись, хоть и не выдав себя ни капли, абсолютно не понимает, куда правитель клонит, с таким-то выражением, но Исайя, зло и восхищённо усмехнувшись, добавляет только одно слово, добавляет громом и выстрелом в тишине — «Зова». Надпись с её клинка, им и подаренного.
Король, неопределённо махнув рукой, продолжает голосом, в котором отчётливо звучит какая-то особенная твёрдость.
— Решайте сами, как управлять Адскими Леди: вы идеальны для роли их лидера. А потом мы посмотрим, куда вы придёте с такой внутренней силой. — Склонив голову набок, будто крепко задумавшись, без тени беспокойства он резко подводит итог, словно жирную черту вбивая ножом, чтобы перевернуть уже страницу, оставив изрезанную книгу полежать до нужного часа на столе. Какого именно? Жизнь покажет. Да и страница может срастись к тому моменту, когда к книге потянется рука. — Оба личности с интересной судьбой, люди поразительного благородства, прямо-таки герои из детских сказок, с поправкой на то, что вы великолепные убийцы и решительно, но будто играючи, жестоко, умно, неумолимо, грамотно, беспощадно и красиво подмяли под себя систему, на которую управы не нашли годами те, у кого власти и гонору было побольше вашего. Намного больше, уж поверьте. Убийцы, которым не страшно убивать, да. Исайя, Адские Джентльмены — ваши. На пока. Однако ваши.
Король обрывает свою витиеватую похвальную речь без капли эмоций (положительных, отрицательных), без явной угрозы, но с намёком, который вот вообще нихрена не намёк, а поднятый на полпути к горлу отточенный клинок, обрывает на половине строки, затолкав буквы под диван небрежно и равнодушно выкинув остатки недоговорённых смыслов в окно, мол, сами знали, каждый изломанный, исцарапанный кусок одноразовой стекляшки, до того, как сюда вошли; но это ещё не финал, и все трое не собираются делать шаг назад, ибо ни к чему и не к чему.
Адель смотрит на Исайю и тут же понимает: у них на языках одна и та же ехидная, рискованная, чуть издевательская фраза-насмешка, словно горстка угольков, посыпанных острым и гадким перцем. Вертится. «Интересный комплимент». Но им комплименты нахуй не нужны. Им страна нужна. Здоровая. Счастливая по возможности. Точка.
— То есть на данный момент мы оба устраиваем Вас там, где мы есть и всячески планируем оставаться? — Исайя не прогуливается ни вальяжно, ни осторожно вокруг да около, не устраивает сложных и высокопарных приглашений девушки на танец в богато украшенной бальной зале, и всё согласно длиннющему кодексу бальнозального этикета, и не играет в самоуверенного покерного игрока (альфа-мудака), когда он в действительности крупье из злой взрослой сказки, а значит, суммирует хлёстко ради лаконичности и экономии дорогостоящего времени (они из Клубов не уйдут). И пускай пренебрежение временем самого короля, тем более, возможно, столь демонстративное и топорно не скрытое (не то чтобы сильно хотели), идея так себе, дерьмовая, не уважительная, но и они совершенно точно не обязаны ничем, ни едином вздохом и шансом, ни едином клинком и выстрелом, ничем и никак сидеть здесь послушно и довольно, когда за вычурными окнами вместо уже растаявших грязно-бурых сугробов каменные глыбы ебучих проблем, которые можно решать (и нужно) без томных и псевдогламурных перекуров под тщательной охраной, на улицах простых донельзя, что больше некуда простых смертных некому охранять! Хватит, наохранялись, вымерли пачками к воронам, гниют в земле либо лежат в урне за очередной урной стопкой неразвеянного по ветру праха. Пусть король довершает вершить речь правительскую и молвить свою монаршую волю и изучать их как лабораторных крыс под лазерным микроскопом, ничего нового в Адских отродьях он сегодня, да и завтра тоже, не узрит ни при одних переменных, ведь Исайя и Адель всё те же: тупо дети обыденных сторон грешной жизни земной. Бедности. Насилия. Голода. Одиночества. Потерянности и ненайденности. Крови. И страданий. Они вышли из зеркала и в зеркало же уйдут. Без изыск и расписанного в ручную древнего шёлка из серебряной воды и лунного света.
И, сразу уловив грубую, некрасивую и худую суть, без поэзии, философии и искусства, но с чёрной язвительностью войны, король следом же приступает наконец к финальной части, к долгожданному, наверное, рубежу, за который надо перешагнуть одним махом и с закрытыми глазами и двигаться уже дальше, не оглядываясь ни разу назад и в кусты, к рубежу, что про выйти за пределы этой недушной, но до одури и до солёной тошноты напоминающей о мёртвых комнате.
— Именно так. — Король Лу́ны, вновь вставшей куда-то и на что-то, утвердительно кивает без дополнительных разглагольствований ради пустого, но драматичного сотрясания воздуха, разглагольствований ради мыльных разглагольствований, и продолжает ловко, спокойно, сдержанно, понимая, что ещё совсем немного осталось им втроём говорить. Столица не ждёт, разбомблённая Санкта Илия. И Астрос не способен ждать. — Вы герои войны, и готов поставить всё, никакие ордена-медали и громкие слова на огромную толпу не сделают вас счастливыми. Оно вам не нужно и никогда таковым не станет, скорее всего. И прежде чем вы справедливо возразите мне про счастье, я скажу, что хочу дать вам, лично вам, кое-что другое. Можете попросить меня о чём-то исключительно личном, и я сделаю всё, от меня зависящее, чтобы вы желаемого добились.
Король выглядит бесстрастным. И однозначно не вознаграждающим благотворителем, башляющим налево-направо, как выразился бы Исайя, будь они вдвоём и не здесь. Не коварным хитрецом, не Инкарнатом-обманщиком. Вот отнюдь не тем, кто предлагает что угодно кому угодно и за бесплатно на вечное использование и высшее дозволение вне смен на троне и отдельным пунктом для смен дня и ночи. Но Адель и Исайя уже настолько заебались, что, коротко переглянувшись, одной, общей мыслью, промелькнувшей за доли секунды, выжимают алчущую и дряную злость до максимума, за которым разве что последняя грань от выстраданной и волевой храбрости до подаренного выживанием тотального безумия. Как говорится, между героем и злодеем, между смелостью и сумасшествием лежит лишь одно слово.
И Исайя его произносит. Потому что Адель решила на месте, тут же, мгновенно, какую карту потребовать, а Исайе кроме помощи ей нихрена не интересно.
— Но Вы не справедливый король из чудесной детской сказки, раздающий великие дары и лучшие наказания плохим персонажам по заслугам, всем, причём, по заслугам. Мы живём в реальном мире, Ваше Величество. Не мне учить Вас законам власти. И Вы скажете «нет», если посчитаете любую просьбу, скажем так, некорректной. — Голос Исайи без издёвки (почти, это Исайя) но они оба, вдвоём козыряют неудобной, уродливой, ранящей и хуже, грязнее детского воровства и прифронтовой проституции правдой, с самого, блять, начала! а королю, видимо, это извращённо нравится....
гораздо больше, чем враньё и лицемерие, каких следовало бы ожидать в данной комнате. Или нет, не ожидать как раз таки. Возможно.
Король ещё раз кивает, ровно не наблюдая некой супернадобности окунаться в солёные воды долгих, как волны Седого океана, дискуссий. Не после дискуссий. Пожимает плечами без тени того, если бы прямота Исайя его хоть бы на мизер задела, зацепила, поцарапала.
И Исайя следом отвечает, произносит твердо, чётко, глядя их правителю в глаза и никуда далее, никуда иначе. Осознавая, куда пишется данная история.
— Хорошо, тогда я хочу, чтобы Вы дали Адель то, что она попросит. Ничего кроме мне нужно.
Адель знала, что он так скажет.
Знала, идиот! Но Леди Фейбер не плачет. Хорошенько съездить Исайе по смазливой физиономии она точно сможет позже. После того, как получит бумагу для вороновой триумфальной мести!
Адель уверенно и органично, царственно и по-солдатски в одинаковый миг, не вздрогнув и не дрогнув, медленно моргнув, размеренно вдохнув, не подскачив на месте, как от с размаху удара плетью по лицу, она, не-Мэри, перехватывает разговор в свои руки буднично, в свою острыми краями битого блять стекла готовность рвать и метать, ломать ногти о мёрзлую землю, выплёвывать пепел сожжённых заживо и солёную воду из лёгких, выталкивать, откашливать, выблёвывать из желудка, глотать гневные слёзы, стрелять без передышки до боли в пальцах и нести окровавленным клинком жатву смерти без права и без милосердия, без разбору, без раздумий, без спирали совести и разума. Без ничего, ведь ей пришлось очень, изнурительно долго бороться.
Король удивлённо фыркает, но переводит бесцветный взгляд на не изменившуюся внешне никак, никоим образом Леди Фейбер. Хотя он, конечно, без труда и быстро понимает, что слова Исайи — тотальный и безвозвратный выбор, сделанный без эгоистичных вопросов здесь и сейчас, а не часть заранее чутко спланированного и тактически проработанного плана. Только Исайя долбанный выбор в себе выбрал давным-давно, а не вот сегодня.
— Ваше право, Исайя. Далеко не у каждой женщины есть рядом такой мужчина. Адель?
— Хвала святым, у меня он такой не один. — Адель аккуратно и незаметно слегка касается мизинца Исайи кончиком своего, под столом; как кстати, их руки теперь внизу, в полной тени, на короткой дистанции. Это одновременно и спасибо, и крепкое обещание разнести его в сопли, потом, когда они выберутся наконец из дворца, обязательно, всенепременно, угу, по стобалльной школе на 111. Исайя — зараза! — так, чтобы правитель, от кого сейчас решается предельно многое, не увидел, сцепляет их мизинцы вместе, в замок, не шевельнувшись телом, бровью не поведя. Дурацкий, детский непозволительно нежный жест, но мягкое давление там, где они осторожно соединены, чётко и сильно напоминает Адель, почему Исайя её боевой партнёр. Тысячами разных почему. Потому что он, невозможный, упрямый баран, до тошноты принципиальный, до трясучки от ярости самостоятельный, часть её найденной семьи и тот, кто будет болеть за неё при любом счёте и исходе игры, пусть всё трижды сгорит и утопнет, взорвётся. — Для вас точно не является никаким секретом, что я, к моему превеликому — о, поверьте, превеличайшему сожалению, знакома с Лукой Драгомиром. — Ехидство резко кривит рот Адель чуть истерично, болезненно, но она собирается за секунду тут же и продолжает спокойно сразу, без бесполезных пауз, без трусливых остановок, без оступаний и отступаний, твёрдо, не колебаясь. Вперёд. — Нас связывает чересчур личная история, в которой мы росли когда-то вместе, будучи детьми, но расстались лет за пять до начала войны и до начала же ни разу не встречались вновь и не общались друг с другом. Вы знаете, что это я уничтожила Тишину, хоть и не собственными руками, но именно я придумала сам способ для чародейских, поскольку я не одна из них и не совершила бы ничего моей сугубо человеческой сутью. И я горько заплатила за то, чтобы волки никогда не возвращались в мир, своей ценой, не Лука. Он разрушил мою страну. И я воевала против него. Он разбомбил мой родной город, родной Астрос. И это отнюдь не пафосные речи ради пантов, простите мне мой жаргон, неподобающий для нашей вполне официальной встречи. Я патриотка. И я не буду от этого отказываться. Однако, — беспредельные месяцы глухой и воющей боли, печали и тоски холодной, отчаянья, кошмаров во снах и наяву, беспомощности, изуродованных и нет трупов, изнасилованных, подвергнутых худшим пыткам, сгоревших, которых связали живьём и заперли двери, месяцы сирот и детей, которые делали страшные вещи, чтобы тупо выжить, шли на фронт, месяцы ненависти, горя, непролитых слёз и непрожитой скорби, месяцы травм, месяцы разрухи, бомбардировок, окопов, бесчисленных могил и костров, месяцы ярости и боли... превратили голос Адель в ядовитый хлыст, — Лука мучил меня и мою семью отдельно, пытаясь сломать меня и забрать всё, что мне было дорого. Что я от Вас хочу, рассказывая душещипательную историю? Я хочу мести. А от вас дозволение убить его самой. Я не хочу его казни от чужой руки.
У Адель бешено, неистово, на грани фола, нереального, вневселенского колотится сердце, аж рёбра и грудину сковывает в железные тиски, прутья стальные из вакуума. Адель резко перестало хватать всякого воздуха, за миг, крохотный, ударный, будто ей удалили из всей долбанной комнаты даже следы кислорода. Она тонет, она захлёбывается, она опускается на склизкое дно, она задушена мокрой скрипучей удавкой и подвешена на дереве мешком с гнилыми костями, она летит с горных скал прямо вниз, на камни, стремительно, в чужое и ненавистное море. Она ничего не видит, не слышит, не соображает, ничему не внемлет, в голове сущий кошмарный гул скрежещет и лязгает, моторами атакующих самолётов, пике над мирными жителями, над солдатами; лёгкие горят огнём синим, в животе вдруг остро что-то закололо. И хочется положить ладонь на рукоять клинка СЕЙЧАС ЖЕ, но у неё его нет, ни единого, и Адель опирается на Исайю. Немного.
Но виду Адель не подаёт.
Король кажется катастрофически ошеломлённым.
Ни одним замудрённым клочком магии вокруг, ни одной жирной или мелкой буквой из её досье, ни одним сказанным ею же и здесь же, ни одним её выверенным словом — ничем не подготовленным ни на йоту кажется правитель к подобному смелому... Заявлению.
Исайя молчит.
— То есть вы просите меня разрешить вам убить одного из первых же и главнейших лидеров гражданской войны, чьей показательной экзекуции ждёт как минимум 70 процентов нашей с вами страны, я вас правильно понимаю? — Король выражается коротко, без витиеватых деталей, абсолютно спокойно, ясно, без угроз, без обвинений, без яркого всплеска гнева и возмущения. Ишь, поданная тоже выискивалась.
— Да. Думаете, народ сильно расстроится, если им вручат его дохлое тело на достопримечательность? — Адель чуть поддаётся ближе в сторону правителя, приподнимает бровь, но не слишком демонстративно. Её голос ровный. — Ничего не изменится, Лука будет мёртв. И я не хочу огласки, если что. Наоборот. Да, для Вас это важнейший вопрос показательной внутренней политики, игры, интриги, показательная порка, контроль, но я ответила Вам честно.
— И совершенно ненамеренно, отнюдь не специально, так, невзначай абсолютно, вот забыли добавить, что, если я вам откажу, вы не премините завтра же вопреки любым строжайшим запретам и всему миру назло перелезть через мою венценосную шею, чтоб добиться желаемого. — Король зло ухмыляется, качает головой растерянно и по итогу смеётся негромко, бормоча что-то на старом языке, вероятно, «Фемейе импосибилэ».
Исайя почему-то тоже не сдерживает ехидной улыбочки, предатель.
— Я бы сказала, мол, Вы бы точно так же поступили на моём месте, но места у нас, Ваше Величество, космически разные. На войне я видела столько худшего и жестокого, столько грязи, столько раз смотрела своей и чужой смерти в глаза, что мне надоело бояться.
***
Пожалуйста, потанцуй со мной во тьме...
«Чтобы уничтожить монстра, нужен ещё один монстр, знаешь»Просто ещё одна сломанная девочка, не знающая, умрёт ли она героем или злодеем, девочка, разодравшая горло волку и выросшая в сильную женщину.
«Так и кто она? — Адель Фейбер, Санкта Луна́, кровавая святая»Солдат, королева и выжившая
***Тик-так, как же мне прийти во мрак?
Адель никогда не знакомила Яго с Лукой. Она отчаянно желала, чтобы в её подранной-да-не-заштопанной жизни хоть раз побыло что-то, чем ей не пришлось бы делиться. Ни с кем. Даже с братом. Эгоистично. Но разве у неё, исхудавшей, несчастной и злой девочки из грязных, мусорных и холодных гетто на северном пустыре Шу, у неё, с раннего детства привыкшей жертвовать собой, когда-то имелось своё? Нет. И Адель в общем-то не особо отличалась тогда от разодранного платья, жалкой засаленной тряпки на углу у кабака, где неизменно ошивались её родители — дурная вещь, а не человек, платья, которого у неё ни разу и ни в жизнь, потому что нищета — штука страшная, когда ты ребёнок в полуживой стране. Она же не богатая дворянка, родившаяся с золотой ложкой гарантий во рту, а уличная сирота-оборванка, неприхотливая, но кусачая кошка. Как Лука попал из Родана в Астрос? Адель было одиноко — Лука попал. Наверное. Ну у Адель другого ответа так и не появилось. Да и нужен он ей был? Ответ? Лука? Зачем задержался? Всего лишь загнанная и забитая во всех смыслах девочка без капли смысла, которой не с кем было играть. Да и не с чем — палки у помойки и одна вся в жёлтых пятнах покерная карта не в счёт. Всего-то несуразный, неуклюжий, некрасивый подросток с сукровицей на ободранных мокрым асфальтом коленках и с впалыми щеками. Оглядываясь назад, взрослая Адель, с роскошными косами, с дорогой красной помадой на губах и тоненькими уголками изящных стрелок, в сияющей серебром парадной форме, под которой надёжно спрятано боевое оружие, с голубой лентой поперёк груди и чуть поцарапанным значком, а с ним Адель давно привыкла не расставаться, смотря в те далёкие годы, когда ей было 9, 12, 15, 16, она мало что способна разглядеть чётко. Только тьму. Адель рассказывала ему костяные сказки, мораль которых Лука не хотел понимать и из чистого упрямства так и не понял. Он, сумеречный мальчик, гулял с ней по ночам, под тусклым светом убогих, старых фонарей, с видом большого знатока говорил о кометах и потухших звёздах, и делился с потерявшейся и потерянной сиротой историями о чудовищах, сладких гранатовых зёрнышках, тёмной королеве и теневом короле, чей жизненный путь Адель угрюмо отрицала, потому что нет любви там, где её нет, и точка. А возможно, в мире и вовсе нет никакой любви. Они сбегали до рассвета. Адель тогда боялась волков, не зная, что живым вовсе не нужны волки, чтобы превращаться в монстров, ведь трупы есть гниющие трупы, кровь есть засохшая кровь, и страшно, когда у тебя нет дома, и возвращаться тебе тоже некуда. От себя не сбежать, и магию вселенной не обгонишь, луч света вспять не обратишь. А Лука? Лука безумно и отчаянно искал мёртвую Мэри, как опьянённую тьмой царевну, принуждённую принять чужое обличье, ароматный фрукт и мрак, ставящий на колени и наделяющий и бездушием, и проклятием, и беспомощной яростью. Луку призвали в армию, когда ему исполнилось восемнадцать. Ну, он пошёл, вернувшись в Родан со своим извечным презрением к власти и всему живому, кто не был ей. В Астросе его ничего не ждало. Не трон же в самом деле. До войны, разрушившей мир, расколовшей семьи, молитвы и мечты, ведь враг не приходит с одним разломленным полумесяцем-полусолнцем на порог, а приходит обязательно с бедами, голодом и кровью, до поворотной точки, которая была не точка, а нацарапанное фронтовое письмо, до неё, до записи "военнослужащая", оставалось 3 года. Да, Адель утратила единственного и преданного друга, который ни разу от неё не отвернулся, ни разу от неё не отказался, ни разу не назвал ненормальной. Зато потом Адель встретила и обрела семью. Зато потом он пытал её, хоть она и стала убийцей сама. Детские игры и увлекательные прогулки под луной внезапно кончились, подростковый обмен мнениями тоже. Началась война. А она не для детей, а для взрослых, и не бывает справедливой и чистой, под какие лозунги в строй ни вставай. Как те самые клинки, владение которыми заслуживают кровью. Детские забавы кончились, но Адель, стоя перед зеркалом в пол, как в поместьи Луки много времени назад, хорошо помнит изуродованные тела, погребальные костры, разрушенный Шу, разрушенный Астрос, разрушенную Лу́ну! лица тех, кого пытали, загнанный взгляд тех, кого насиловали, тонкие запястья тех, кто голодал и в плену, и в тылу обеих сторон баррикад. Помнит сирот, вжавших в плечи головы или державших в руках оружие в 14 лет. Она помнит. И не простила. Ни за малиновые леденцы в липких фантиках — украденное сокровище, ни за умные рассказы о движении небесных тел, ни за противные поцелуи с языком. И клетку свою тоже не простила. А потому и убила. «Свобода стоит дорого. А я не собираюсь её продавать. Ни свою, ни любого другого» За кровь платят кровью, и Адель, выросшая на злых, лунных сказках, отлично это выучила. Так и кто из мрака вышел?Солдат, нёсшая в руке обагрённый кинжал, а на сердце зимнюю пустоту. Адская Леди, возвращавшаяся без короны на посеревших волосах, но со спокойной душой, шедшая к своей семье.
***
Когда Адские Джентльмены и новоиспечённые Адские Леди обречёнными воронами на фоне белых лохмотьев дают другую клятву, другую присягу, воздух полон звонкой морозной свежести, и маленькие снежинки сверкающей россыпью опускаются на промёрзшую землю. Счастливая сказка, которой нет. На войне праздников, как известно, не существует.«Я даю клятву служить родине моей и никому более. Во благо каждого моего брата и каждой моей сестры по земле, которую называю домом. Не во имя владык, не под ложными знамёнами святых, не ради хлеба и силы тех, кто возжелает сделать из народа моего рабов и кровь без права и пристанища, без свободы, но на щитах безобразной войны»
*** Что сильнее запоминается после первого убийства? Вгрызается в саму суть памяти человеческой, к чему годы беспощадны? А это «после», оно вообще случается? Хоть с кем-нибудь? Для интересной выборки? Ну всякой там? Адель не знала, и потому пошла топиться в ледяном океане зимой. Целенаправленно. Даже одежды никакой не сняла, чтоб под тяжестью мокрой ткани на дно утянуло наверняка. Гениальный же план, очевидно. Стоило оно того? Нет. Её смерть не сделала бы ничего и никому лучше. Пустая трата жалкой, но ресурсной жизни солдата, который мог, оставаясь на этой стороне вселенной, хоть как-то повлиять на ход войны, на обездоленность своего народа, ведь у народа Лу́ны даже доли и той не было. Ни честной, ни приличной, ни дерьмовой. Чудовищные бои, массовые погромы, бомбардировки круглые сутки, казни. пытки. пожары. погребальные костры. разорванные тела на части. беспризорные дети — это не доля, это то, как одни прокляли других, а другие в долгу не остались и решили, что око за око, смерть за жизнь, кровь рекой за недостающие чистые шприцы в полевом госпитале, где рук не хватает ровно настолько же, насколько мусорных мешков под трупы. Ведь война справедливой не бывает по природе. Пустая трата её никчёмной жизни, да... И она пытала, жестоко пытала, до брызг, которые отпечатками на веках и под ногтями катышками, до зуда от чужой крови на коже, и всё, чтобы спасти брата, которого Лука, вороны ведают как узнав точное его местоположение, похитил из зоны эвакуации глубоко между Астросом и Санктой. А кто так не сделал бы, когда у горла брата нож, который нельзя вырвать? Адель помнила. И как пытала. И как убила. И как её лёгкие заполняла солёная, обжигающая вода. Злость разбелённую свою помнила хорошо-хорошо-отлично, прогорклое отчаяние, детскую беспомощность, тошнотворный стыд и адскую. вину. Разве Яго нужна такая сестра? Задохнуться, захлебнуться и просто сдохнуть! достигнув безжизненного дна, чья земля почти кладбищенская, только мокрая, похорон всё равно для неё бы не провели. Даже для галочки не простояли бы. Не заслужила. Склизкий песок в рот женщины, у которой, будь она мужчиной, название было бы «подонок». Женщина... Разве она не та, кто соблазнила и в разум мужской вложила навязчивое желание и бредовую идею правитьА с любимыми стараются не расставаться,
Той самой кровью срастаясь с ними»
***
Адель нашла способ уничтожить Тишину. Раз и навсегда. И всех её монстров.«Я надеюсь перерезать тебе горло»
Очень.***
«...перерезать тебе горло» наступает не так скоро, как Адель того сильно хочется. А точнее вообще никак не наступает. Но хочется. Безумно. Аж до скрипа зубов и разбеленённых криков в грязную подушку, когда одна и никто не услышит, и до в кровь содранных уродливых заусенцев, ведь кусаться прекрасно умеет уличная кусачая кошка. Себя кусает она. За плечи. Чёрная. Кошка. Ну не всё же в этой злой сказке скалить пасти жалко сумрачным волкам. А бесконечные и на все лады извращённые кошмары (во сне и наяву), а также всезнающий вид Исайи — бесит!, мнящего себя всезнающим повелителем душ, добрости и доброты духу Адель отнюдь не прибавляют, а лишь раздражают её, они, все, до синюшной тиффозной трясучки, донельзя. Так бы и вцепилась яростно кому-нибудь в глотку, ногтями, глубоко, лишь бы голос ехидного обвинителя-палача-обличителя заткнулся уже в голове, от него дурно и тошно, и тошнит. Как будто мало Адель войны, а ей не мало, вот именно, и она всего-то жаждет кулаками разбить в мясо лицо тому, кого называла другом. Незадача, ага, боевой проёб, до коли ещё будет. Адель хочет драть на себе волосы, кожу, живьём, от хребта до ярёмной вены, и ту самую последнюю рубашку, которой никого от смерти не спасти, но от лысой макушки мозгов не привалит как по волшебству из детских книжек, да и пусть он её с косой перед смертью увидит, с косой, что на кулак ему не намотать, ибо пусть сгорит в аду! Сгниёт там же, где сгнил, к примеру, Инкарнат Чёрной Дыры, да и всем им туда дорога, в пекло! Разве это не вечное мерило, кому больше права дано забирать чужую жизнь?! Адель, словно не в лихорадке с температурой за сорок от запущенной пневмонии без антибиотиков — нет, а в неприглядном истеричном припадке, отчаяния и непрекращающейся злости, которой уже ну нет места, а она всё лезет и лезет, лезет и лезет, распирает грудь и доводит до детских слёз, а их Адель себе не позволяет, ни в коем случае, она солдат! Она не имеет разрешения сопли размазывать по морде. У неё натурально истерика. Ну и пусть. Ну и что с того! Адель метает в стену тренировочного зала Адских ножи вопреки тотальному изнеможению, физическому, моральному, а когда они тупо заканчиваются, так же тупо и просто выдирает их с ошмётками дерева из мишени и с размаху, не глядя, ведь злость пеленой застилает всё кругом чёрной, вонзает серия за серией обратно эти самые ножи, метнув один за другим, не чувствуя ни усталости в руках, ни голода, потому ей не надо есть, ей не надо спать, ей не надо дышать, не надо чувствовать НИЧЕГО, ей надо его убить! Точка. И нож за ножом в щепки. В оглушительные удары, эхом разлетающиеся в разные стороны, словно выстрелы на расстреле. А убить Луку у неё не получается! До сих пор! Зато у него очень хорошо получается. Мучить её каждую долбаную ночь! Являться в минуты недоотдыха, в беспокойных снах и заставлять страдать нечеловечески всеми возможными в мире этом и в других способами, от которых не спасёт ни милосердная рубашка, ни тщедушное одеяльце, ни клинок, воткнутый в потную ладонь, лишь бы боль внутри наконец замолчала; от которых не защитит ни праведный гнев, ни неутолимая жажда мести, ни чистый спирт, ни наивная любовь к стране, правой ногой провалившейся в гнилую могилу из вороновых перьев и костей, да и они костьми лягут. Адель женщина, но она из раза в раз собирает по крапивным крупицам, по памятным безделушкам, по стекляшкам из разрушенных церквей грёбаное мужество, чтобы не поддаваться, не плакать, поводом ликовать не обеспечивать, слабость не показывать, а позволять видеть только кипящую злость. Белое топливо для красной ненависти, сгустками и всполохами. Ведь за кровь отвечают кровью. Незыблемое правило войны испокон веков, которое иссекает на одной войне и возобновляется с того же куска земли на другой. И вот Исайя в данную систему координат из дешёвой сигареты, мокрой спички и тухлой зажигательной смеси, Исайя, который почему-то на амбразуру кидается других без их спроса лечить, а Адель сегодня в крайне паршивом настроении, ведь её враг, её мучитель, ОПЯТЬ ушёл, безнаказанным сбежал! Исайя, конечно же, весьма вовремя оказывается в первом ряду, дабы уставиться с его дурацкой красивой физиономией чародея крови прямо на неё, на Адель, ему же не терпится вмешаться, пока он стоит, скрестив руки на груди, наблюдающий и лишь пока не комментрирующий. Припёрся разбавлять чужое одиночество! Скрещивал бы он их где-нибудь в другом! Адель и без его нравоучений плохо. И без лечения тоже! Он ей не отец, не мать, не учитель, не судия! Но Исайя бесцеремонно игнорирует её демонстративное игнорирование его. Встречное предложение, 1-1. Упрямец хренов! Да кто он такой, вороны его побери? «Никто» язык не повернётся сказать, но сие отнюдь не последнее в списке определений вовсе не мешает Адель в серьёз обдумывать столь привлекательный вариант послать своего боевого партнёра нахуй (или ударить ножом), от чистого сердца и надолго, а боевому партнёру не мешает с чистой совестью забить на все невербальные предупреждения и двинуться лезть***
Что ж, внезапно оказаться на тайной аудиенции у самого короля после открытого Суда над заметными военными преступниками (куда дели незаметных?), но до исполнения самих приговоров, после окончания (долгожданного!) осточертевшей войны, Исайя и Адель, базово нежурнальные герои этой самой долбанной войны, полноправные и влиятельные лидеры Адских Леди и Джентльменов, только-только демобилизовавшиеся, ну никак не планировали. Король в их длинно-короткий список ближайших планов не входил никоим образом, и не выходил из него в общем-то тоже, в долгосрочной перспективе, и со смыслом, и без смысла, ведь война закончилась, а работы лишь в разы прибавилось, в связи с новыми распоряжениями свыше. Пора подкрадывалась возвращаться в Астрос, домой. Пора возвращаться... Было бы к чему. Старого мира же больше нет, а как быть в новом? Кем здесь быть, если каждый второй остался там? Живой или мёртвый. Это не привычными движениями одеваться для кого-то поавторитетнее, выставляя себя на показ для галочки и тошнотворного соблюдения протокола, традиций, хотя чего показывать, тряпками кровь на руках не спрячешь, как традициями и плотными тканями с рукавами до косточки ни прикрывайся. Пора возвращаться на места, которым они принадлежат в действительности. Но их вызвали вдруг, в рандомный момент из множества таких же грязных моментов послевоенной пыльной столицы, которыми город жил и дышал едва-едва, и они, переглянувшись друг с другом крайне скептически и громко цокнув, выдав вердикт и повесив ярлык «подозрительно» без слов, с лёгким мандражом пошли. Будто был другой поворот дешёвого и крайне дурственного сюжета и иные опции выбора существовали, ага, конечно, отказывать королю не престало, не велико́. Война кончилась, не панибратство уже.Через 2 дня Адель получает заветный пропуск в ту самую тюремную башню. В конверте лежит второй. На всякий случай. Буквально слова, написанные слегка вычурным почерком правителя их страны. «Если господин Полатойи вам понадобится».
А Адель? Исайя всегда с ней.
Примечания:
Вторая часть далее.
Исайя попал в эту историю случайно, но он важная часть жизни Адель и говорит от лица авторки. Исайя... Её любит. И я хотела, чтобы от лица авторки говорил именно он. Сравниваю ли я Исайю с Лукой? Ну да. Отражены ли их отношения с Адель здесь? Да. Мне плевать на суд.
