Рабочее название "Crazy"

Матия стоял перед дверью квартиры Мартина в холодный ноябрьский вечер. Дождь лил как из ведра, и он продрог до костей. Наверняка даже толстовка под курткой промокла. Все это лишь добавляло нервозности и неуверенности. Он, должно быть, выглядел как брошенный на произвол судьбы щенок — дрожащий, промокший, с глазами, в которых смешались ожидание и страх. Дом, похоже, был недавно отремонтирован — особенно это чувствовалось по ковролину в коридоре. Матти ощущал себя так, будто пробрался сюда обманом и вот-вот собрался кого-то ограбить — весь в чёрном. Очки запотели после перепада температуры после улицы. Будто не хватало следов от капель дождя на стеклах. Теперь оставалось только тщательно вытирать их, надеясь не оставить разводов. Он уже бывал у Мартина раньше, но тогда был одним из гостей. Сейчас же ждали только его. Ждали... Это слово приятно отозвалось в груди, вызвав странное тепло. Матти мотнул головой, пытаясь вытолкнуть из головы такие мысли — приятные, но обманчивые. Это все казалось такой глупостью — так отчаянно воображать, будто между ними может что-то быть. Но мысли были слишком сладкими, слишком нежными, чтобы перестать. Он не мог не смотреть на Мартина, когда тот отворачивался; не мог не думать о нем вечерами перед сном и утром, собираясь на репетицию. Он ни разу не поймал на себе заинтересованного взгляда, но все же надеялся, что они были. Или хотя бы представлял, какими могли бы быть. Он и сам не понимал, что именно его так зацепило в Мартине. Ника как-то сказала, что если бы Мартин не был в группе и не приходился братом солисту, Матти бы даже не обратил на него внимания. Может, она и была права. Но он считал глупым строить такие теории. Мартин не был особенно эмоционален, но в своих редких проявлениях — до смешного честен. Привлекал и его контролирующий характер. Не душащий как порой бывало у Марко, а наставнический. Он приглядывал, следил, чтобы всё шло гладко, но не указывал и не подгонял. Это требовало уверенности в себе и своем авторитете, и Матти восхищался этим. Он никогда бы не смог, даже если бы сильно хотел. В его стиле было больше следовать течению и указаниям. Он мог брать инициативу, если был слишком выбит из равновесия, но такое случалось нечасто. Ему нравилось, как Мартин хвалил — не приторно, не повторяя много раз, мягко и тихо. Если бы Матти и правда был брошенным щенком, то, наверное, принес бы Мартину свой поводок. Мысли унесли его совершенно не в то русло. После таких мыслей звонить в дверь стало еще сложнее. Стоило представить себе Мартина — босого, расслабленного, без сценического взгляда, просто дома — и ноги предательски подкашивались, а сердце стучало, будто требовало выйти наружу. Но он обещал прийти к шести, а уже минут десять просто стоял перед дверью. Кошмар просто… Он занес палец над звонком и с ужасом заметил, что руки дрожат. Как он собирается играть на гитаре — хороший вопрос. В пальцах закололо, но он все же заставил себя нажать на бедную кнопку. Все. Теперь пути назад не было. Он войдет — и там будет Мартин. Всего лишь человек. И все же… сердце билось, будто это шаг в пропасть. Главное — не сотворить глупость. Он так не загонялся, наверное, никогда. Даже когда пытался попасть в барабанщики к Марко. Но это было другое. Это — чувства. Сложные и непонятные. Хотя при первом признании в любви не было так тяжело. Может, то и не любовь была — просто мимолетный интерес. Ведь чувства к Мартину не думали проходить, лишь становились сильнее. Шорох за дверью заставил сердце ухнуть вниз — будто перед прыжком. Что же с ним творится? Щелчок — и вот перед ним Мартин. Именно такой, каким Матти его представлял в самых неосторожных мечтах: волосы, собранные в небрежный пучок, мягкая толстовка с котом их группы, домашние штаны и тапочки — и вся эта небрежность почему-то выглядела ужасно притягательно. Дыхание перехватило, но он выдавил из себя скромное приветствие. Мартин в ответ расплылся в улыбке. Матия снимал куртку и по привычке повесил ее на крючок справа у двери — и испуганно вскинул голову на восклицание Мартина: - Да ты весь промок! Разувайся. Я сейчас. - Он исчез где-то в глубине квартиры. Матти хоть и бывал здесь раньше, но считал неприличным ходить по чужой квартире и заглядывать за все двери. Он знал, что спальня у Мартина одна — ведь когда они с Зиппи оставались ночевать, то спали на разложенном диване. Зато был кабинет с музыкальными инструментами, которые Мартин держал дома. Основная часть, конечно, оставалась на студии, которую он арендовал уже не первый год. Пока Матти снимал насквозь промокшие кроссовки, Мартин вернулся с шерстяными носками и другой толстовкой, в которых ещё держалось тепло его рук, и молча протянул их ему. Матти собирался отказаться, но тот сразу пресек его тираду о том, что «все в порядке» и «не стоит». - Переодевайся. Ванна ты знаешь где, - властно, но спокойно произнес Мартин. Ни намека на крик — он умел убеждать одной лишь интонацией. Матти чуть не упал перед ним на колени: казалось, Мартин приказывал именно это. Хотя, наверное, Матти все равно услышал бы этот приказ — независимо от того, что именно тот сказал. Моргнув пару раз, он робко принял вещи и зашел в указанную дверь. Закрывшись на замок, Матти посмотрелся в зеркало и резко выдохнул, пытаясь сбросить напряжение. С ужасом заметил, насколько покраснели щеки. Он свято надеялся, что Мартин примет это за следствие холода. А может, и длинные волосы прикроют румянец. Сняв промокшую толстовку, он понял, что мокрая даже футболка. Мокрая ткань липла к коже и он быстрее стянул и ее. На коже проступили мурашки — не столько от холода, сколько от мыслей, что он здесь, у него. В порыве он поднес к лицу предложенную одежду и вдохнул запах. Ничего, кроме химического ополаскивателя. Конечно, она была стиранной. Готовой для использования посторонними. А он ведь на секунду успел поверить, что почувствует что-то другое. Что за бред он себе напридумывал… Умывшись напоследок, Матти вышел из ванной, стараясь выглядеть спокойно — не напряженным, как высоковольтный кабель. Он и представить себе не мог, что когда вернет толстовку, ее запах уже будет вынюхивать сам Мартин. Тихо, будто боясь признаться даже себе. Он положит ее на тумбочку рядом с кроватью, а потом, когда снова станет невыносимо одиноко, притянет к себе, закопается лицом в ткань, будто ищет там след тепла, которого давно не испытывал. В эти минуты Мартин будет молчать. Не думать. Просто дышать — коротко, неровно, будто от этого запаха зависит, останется ли в нем хоть капля покоя. Это не страсть, просто способ не утонуть в собственном одиночестве. Сейчас же он сидел, собранный, и перебирал струны на гитаре, проверяя, настроил ли ее заранее. В музыку он всегда нырял с головой, и мало что могло вытащить его оттуда. Разве что смущенный Матти в его домашней одежде. Он всегда смущался по-особенному, очаровательно — так, что Мартину хотелось прижать его к себе. Он даже представил, как бы Матти от этого перепугался, и это помогло сбросить внутреннюю неловкость. Он легко похлопал по месту рядом с собой на диване. Когда Матти осторожно устроился рядом, в паре сантиметров, будто боясь прикоснуться, и с блеском в глазах уставился, как Мартин перебирает струны, тот начал их импровизированный урок: - Итак. Значит, играем Crazy?