Летучие мыши и Ло

***

Имя - Рома. Или Нэжмун. Они решили, что оба имени будут существовать одновременно, но втайне ото всех. Даже от Талии. Не из-за недоверия. Просто это было их. Маленькое. Тихое. Сокровенное. То, что не касалось больше никого.

***

Его успехи в тренировочных залах стали вызывать тихую, но ощутимую рябь. Никто не произносил похвал вслух - в Лиге не принято было отмечать чужие победы, а слабости и вовсе выжигались калёным железом. Но он чувствовал их реакцию - кожей, нервами, каждым мускулом. Едва уловимое напряжение в спинах инструкторов, когда он выходил на боевой круг. Сбивчивое,чуть учащённое дыхание, которое они тут же пытались контролировать. Взгляд,задержавшийся на нём на секунду дольше положенного - испытующий, почти неверящий. И запах - лёгкий, но различимый аромат человеческой тревоги, удивления, а иногда и старой, затхлой зависти. Они по-прежнему видели перед собой лишь мальчика - хрупкого, безмолвного, с бледной кожей, на которой проступали синеватые прожилки вен. А уже через мгновение сами оказывались на холодном каменном полу,с изумлением осознавая, что клинок выбит из рук, а горло перехватывает спазм от стремительного, точечного удара. И всё это не приносило ему ни малейшего удовлетворения. Он улавливал обрывки шёпота в коридорах, короткие, обрывистые фразы, брошенные ему вслед: - Странный. -Слишком тихий. Слишком быстрый. -Что с ним не так? Они не знали, что он слышит. Или им было всё равно. Эти слова ранили острее любого клинка. Но идти к Талии или Дэмиану с такой болью значило признаться в слабости. А слабость здесь не прощали никому.

***

Однажды вечером Талия обсуждала с Дэмианом стратегические вопросы в своих покоях. Воздух был густым от аромата дорогого чая и старого пергамента. Нэжа сидел рядом,на толстом персидском ковре, погружённый в чтение одной из книг, подаренных Дэмианом. Он делал вид, что полностью поглощён строкой, но каждое слово, произнесённое взрослыми, впитывал, как губка. И вдруг - знакомое сочетание звуков. Яма Лазаря. О ней уже говорили раньше. Но всегда - намёками, полунамёками, обрывками фраз, не складывающихся в целостную картину. Он аккуратно, почти беззвучно, открыл свой блокнот - тот самый, что Талия вручила ему месяц назад со словами «чтобы было чем говорить, когда нет голоса» - и вывел неровными, но упрямыми буквами: «Вы уже говорили про Яму. Но не объяснили, что это?» Талия оборвала фразу на полуслове. Её плечи напряглись под чёрным шёлком платья. Глубокий, усталый вздох. Пальцы потянулись к переносице, сжимая её в знакомом жесте - так она делала, когда вопрос был сложным и неприятным. -Ты помнишь тот зелёный бассейн, в котором ты проснулся? - голос её был ровным, но в нём появилась стальная твёрдость. Нэжа кивнул. Разве можно такое забыть? Давящая,густая тяжесть. Металлический привкус на языке. Мир, возвращающийся резко и болезненно, с одышкой и паникой. - Это и есть Яма Лазаря, - продолжила Талия, её глаза стали тёмными, как бездонные колодцы. - Она способна исцелять любые раны, продлевать жизнь… - небольшая, многозначительная пауза, - …или, как в твоём случае, возвращать из небытия. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и безжалостные, как надгробные плиты. Нэжмун застыл. Его пальцы, сжимавшие карандаш, побелели от напряжения, будто он удерживал ими саму реальность, готовую рухнуть. Он ткнул пальцем в свою грудь, а затем быстрым, отрывистым жестом спросил: «Умер?» Талия кивнула. Без колебаний. Без попыток смягчить удар. Её правда была холодной и оголённой. - Да. Когда тебя нашли, ты умирал. А потом… твоё сердце остановилось окончательно. И вернулся ты к жизни только благодаря её водам. Он резко прикусил внутреннюю сторону щеки - привычный, почти рефлекторный жест, чтобы заглушить дрожь и не дать губам предательски задрожать. Внутри, в самой глубине груди, что-то провалилось в бездну, оставив после себя ледяную пустоту. Но снаружи по-прежнему стояла тишина. Дэмиан, до этого небрежно опиравшийся о край резного стола, внезапно выпрямился и сделал несколько шагов вперёд. Он не обнял его, не коснулся плеча, не сделал ничего, что можно было бы назвать утешением. Он просто встал рядом. Стал живым щитом, молчаливой скалой, немым присутствием, которое говорило громче любых слов. Но Нэжа почувствовал - Дэмиан волнуется. Его собственное дыхание стало чуть слышнее. Талия наблюдала за мальчиком с холодной, аналитической отстранённостью, но в следующих словах прозвучала неприкрытая честность: - Но что по-настоящему удивляет… так это то, что в тебе нет и следа безумия Ямы. Обычно люди, прошедшие через неё, теряют рассудок, их личности ломаются, они становятся… другими. Агрессивными. Неуправляемыми. Но ты… - она слегка прищурилась, и её взгляд стал пронзительным, будто пытался просверлить его насквозь, - …будто Яма просто прошла сквозь тебя, не оставив и царапины на твоём сознании. И всё же, в самых глубинах её тёмных, как ночь, глаз, мелькнуло сомнение. Крошечное, пугливое, тщательно скрываемое. Такое,которое люди обычно прячут даже от самих себя. Словно она и сама не верила до конца в то,что говорила. Нэж сжал в пальцах карандаш так, что костяшки побелели, а тонкая древесина затрещала под нажимом. Казалось, этот маленький грифельный стержень был единственным якорем в нахлынувшем море вопросов. Несколько секунд он просто сидел, уставившись в разлинованную бумагу, пока пальцы сами не вывели неровные, давящие на бумагу строки спросивший вопрос , который Нэжа боялся задать долгое время: «Мой отец…Кто он? Почему он не со мной? Ты говорила о нём, когда я впервые проснулся.» Он медленно, почти церемонно, повернул блокнот, будто подносил ей не вопрос, а часть собственной обнажённой души. Дэмиан,до этого казавшийся расслабленным, застыл у стола, его поза внезапно наполнилась напряжённой готовностью. Воздух в комнате сгустился. Талия взяла блокнот, и на её обычно бесстрастном, отполированном, как мрамор, лице на мгновение промелькнула тень - сложная смесь сожаления, досады и чего-то ещё, более тёмного, что он не мог распознать. Она опустила взгляд, её длинные ресницы отбросили тени на скулы. Пальцы с идеально подстриженными ногтями легонько постучали по обложке. Когда она заговорила, её голос, обычно режущий сталью команд, стал приглушённым, почти бережным, как будто она боялась разбудить какое-то спящее воспоминание. - Твой отец… - она начала, и слово повисло в воздухе, тяжёлое и многозначительное, - в определённом смысле, хороший человек. Для многих он - герой. Сильный. Смелый. Обладает волей, которую мало кто может сломить. Но… - она слегка нахмурилась, будто подбирая не столько слова, сколько дозировку правды, - он никогда не был создан для роли отца. Нэж почувствовал, как в груди что-то холодное и тяжёлое сжимается в тугой, болезненный комок. Слово «отец» было пустым, лишённым образа и тепла, абстрактным понятием, и всё же от этого оно не становилось менее важным, менее желанным. Талия продолжила, глядя ему прямо в глаза, её тёмные зрачки казались бездонными, словно она пыталась вбить каждое слово прямо в его сознание, заставить принять эту горькую пилюлю: - Для его мира, для его битв… ты был слишком слаб. Слишком хрупкий. Ты не вписывался в картину того, каким должен быть его наследник. Он не захотел… обременять себя тем, что считал уязвимостью. И в конце концов… ты сбежал. - Она сделала искусную паузу, её взгляд скользнул по его лицу, оценивая, как яд сомнения проникает в душу. - Ты оказался на моём пороге, уже на самой грани, дыша на ладан. А потом… пересёк её. И я дала тебе шанс вернуться. Слова обрушились на Нэжа тихой, но сокрушительной лавиной, замораживая всё внутри. Слаб. Хрупкий. Брошенный . Нежеланный. Он медленно, захлопнул блокнот, будто хоронил в нём последнюю надежду. Дыхание его стало коротким и прерывистым, поверхностным, будто лёгкие отказывались принимать отравленный воздух этой правды. Он не писал, не жестикулировал - просто сидел, окаменевший, впитывая удар в то самое место внутри, где не было памяти, но жила первобытная, инстинктивная боль покинутости. Дэмиан, будто невзначай, кашлянул и сделал шаг вперёт, нарушая напряжённую статику комнаты. Его плечо, тёплое и твёрдое, легонько, почти случайно, коснулось плеча Нэжмуна - молчаливый мост поддержки, притворно небрежный, но намеренно выстроенный. - Эй, - тихо буркнул он, упрямо глядя в узор на ковре, а не на мать. - Это лишь одна версия истории. И далеко не факт, что самая правдивая. Истории имеют свойство искажаться в зависимости от того, кто их рассказывает. Талия метнула на сына быстрый, острый, как клинок, взгляд - немое, но совершенно ясное предупреждение заткнуться. Но Нэж не видел этого обмена.Его пальцы, лежавшие на обложке блокнота, мелко и неконтролируемо дрожали. Словно против его воли, он снова открыл его, и карандаш, будто ведомый самой болью, вывел ещё одну кривую, неуверенную фразу, крик души, уместившийся в несколько слов: «Почему он не хотел меня? Я плохой?» Талия сжала губы в тонкую, упрямую линию. Такого прямого, детского, беззащитного вопроса она не ожидала - не от этого вечно молчаливого ребёнка, который привык прятать свои раны глубоко внутри. Её строгая маска дрогнула. Она мягко, без лишней суеты, опустилась на одно колено перед ним, сравняв их уровни, и взяла его холодные, дрожащие пальцы в свои тёплые, уверенные ладони. - Нет, - отрезала она твёрдо, почти жёстко, и в её голосе зазвучала сталь. - Запомни это раз и навсегда. Ты не плохой. Ты ребёнок. Слабость и ценность - не одно и то же. - Её взгляд стал пронзительным, пытаясь проникнуть в самую суть его существа. - Некоторые люди, даже великие, боятся всего, что не укладывается в их узкое, чёрно-белое представление о совершенстве. Их страх - это их слабость, а не твоя вина. Они отворачиваются от того, чего не понимают, предпочитая сломать, а не исцелить. Слова звучали убедительно, обволакивающе, почти как исцеляющая мазь на свежей ране. Они несли в себе крупицу истины, которую так хотелось услышать. Но глубоко внутри Нэжа,под холодным шоком и онемевшим принятием, пустота лишь глубже воротила своё гнездо. Никакие, даже самые правильные слова, не могли заполнить бездонную пропасть, оставленную человеком, который по крови должен был быть его главной защитой, но предпочёл остаться для него всего лишь безликим призраком, от которого так мучительно и безысходно болела душа. Он сидел, глядя в пустоту, и тишина в комнате стала громче любого крика.