Летучие мыши и Ло

***

Время в покоях Талии текло иначе. Оно не дробилось на жёсткие отрезки тренировок, приёмов пищи и отбоя. Оно растягивалось, как тягучий сироп, наполненное тихим потрескиванием огня в камине, запахом лечебных мазей и неподвижным присутствием боли. Нэжмун провёл в большом кожаном кресле почти трое суток. Он спал урывками, просыпаясь от кошмаров, в которых зелёное пламя смешивалось с тёмной кровью, а его собственные руки превращались в чужие, чудовищные клешни. Его кормили с ложечки питательными бульонами и кашицами, в которые Талия подмешивала сильные анальгетики и седативные. Боль отступала, превращаясь в глухой, постоянный гул, фон для новой, странной реальности. Дэмиан стал его тенью. Он приходил утром и уходил поздно вечером, возвращаясь после собственных тренировок и уроков. Он не говорил лишних слов. Он сидел на полу у кресла, иногда читая какой-нибудь трактат по стратегии, иногда просто глядя в огонь. Его присутствие было не утешительным, но… стабильным. Как скала в бушующем море внутреннего хаоса Нэжмуна. Он был якорем, который не давал тому окончательно уплыть в пустоту или в ярость. На четвёртый день боль в ладони и стопе сменилась мучительным зудом — признак заживления. Туман в голове от лекарств стал реже. И вместе с ясностью вернулся страх. Не страх перед Талией или Ра’сом. Глубинный, животный страх перед самим собой. Он смотрел на свои забинтованные руки и видел не свои руки. Он видел орудия убийства. Он чувствовал эхо той чудовищной силы, что разорвала стальные манжеты и… Санитара. Это эхо жило где-то в глубине, под рёбрами, тёплое, пульсирующее и абсолютно чуждое. Оно было голодным. И оно было довольно. Они пытались сломать тебя, а сломали лишь клетку, — говорил Голос, и теперь в нём не было усталости. Была тихая, уверенная сила. Они думали, что изучают пациента. Они вскрыли хищника. И удивились, когда он укусил. Не бойся своей природы. Она спасла тебя. «Я не хочу быть хищником», — мысленно прошептал Нэжмун, впервые за долгое время вступив в прямой диалог с этой частью себя. Тогда умри, — равнодушно ответил Голос. Здесь нет места овечкам. Здесь выживают волки. Ты выбрал выжить. Прими последствия выбора. Выбор. Снова это слово. Но был ли у него выбор в той комнате? Или «оно» выбрало за него? Утром пятого дня Талия сменила повязки. Воспаление в ладони спало, швы выглядели чистыми. Ожог на лице затянулся тонкой розовой плёнкой. Она внимательно осмотрела его, её пальцы были профессионаьно лёгкими. — Заживает быстрее, чем ожидалось, — отметила она без особых эмоций. — Биологическая регенерация на повышенном уровне. Ещё одно следствие Ямы или… твоей уникальности. Завтра можешь попробовать встать. Медленно. Когда она ушла, Нэжмун, оставшись с Дэмианом, медленно поднял свою менее повреждённую правую руку. Пальцы дрожали от слабости, но он собрал волю в кулак и показал жест, который они не использовали со времён библиотеки. «Книга?» Дэмиан, сидевший с планшетом, поднял взгляд. В его глазах мелькнуло удивление, быстро сменённое пониманием. Он кивнул, встал и через несколько минут вернулся с небольшой книгой в мягком переплёте. Это был не учебник и не трактат. Это был сборник мифов Древней Греции, адаптированный для детей, с яркими иллюстрациями. Где он его раздобыл в цитадели Лиги Теней — было загадкой. — Нашёл в одной из старых кладовых, — сухо пояснил Дэмиан, кладя книгу ему на колени. — Думал, карты или шифры. Оказалось — сказки. Бессмысленная трата бумаги. Но… картинки иногда любопытные. Нэжмун открыл книгу. Краски были яркими, слишком яркими для этого места. Геракл, совершающий подвиги. Тесей, сражающийся с Минотавром в Лабиринте. Персей с головой Медузы. Герои. Убийцы чудовищ. Он остановился на рисунке, где Геракл зачищает Авгиевы конюшни. Не героический бой, а грязная, неприглядная работа. Он долго смотрел на это изображение, а потом медленно перевёл взгляд на Дэмиана и показал жест: «Чудовище?» — указав на иллюстрацию с Минотавром, а потом на себя. Дэмиан нахмурился. Он понял вопрос с полуслова. — Минотавр был зверем в клетке, которого накормили, чтобы он убивал, — отрезал он. — Его создали специально. Он не выбирал. — Он посмотрел прямо на Нэжмуна. — Ты не в клетке. Больше не в клетке. И ты выбираешь. Даже сейчас. «Я выбрал убить», — показал Нэжмун, его жест был резким, отчаянным. — Ты выбрал выжить, — поправил Дэмиан, и в его голосе не было снисхождения. Была та же жёсткая, бескомпромиссная логика, что и всегда. — Враг пытался уничтожить тебя. Ты уничтожил врага. Это не добро и не зло. Это математика поля боя. Чудовищем был Санитар. Он пытался разобрать живого человека на детали. Ты был инструментом его демонтажа. Разозлённым, сломанным инструментом, который дал сбой и ударил по руке, что его держала. Это был самый циничный, самый безжалостный и… самый честный взгляд на произошедшее, который Нэжмун мог получить. В парадигме Дэмиана не было места моральным терзаниям. Были цели, угрозы и нейтрализация угроз. Санитар перешёл грань, став угрозой. Он был нейтрализован. Конец истории. Но для Нэжмуна история не кончилась. Она продолжалась каждый раз, когда он закрывал глаза.

***

На шестой день Талия разрешила ему встать. Первые шаги были мучением. Раздробленная стопа, даже зафиксированная, протестовала жгучей болью. Он хватался за спинку кресла, за руку Дэмиана, который неожиданно оказался рядом, его лицо было напряжённым, но руки твёрдыми. Они сделали несколько кругов по комнате — медленных, мучительных. — Достаточно, — наконец сказала Талия, наблюдающая со своего рабочего стола. — Силы будут возвращаться постепенно. Терпение. Вечером того же дня в покои вошёл не слуга, а один из высших ассасинов — человек с лицом, изборождённым шрамами, и холодными, как у Санитара, глазами. Он почтительно склонился перед Талией. — Госпожа. Повелитель желает видеть объект Нэжмун. Завтра, на рассвете. В Зал Решений. Воздух в комнате застыл. Дэмиан резко поднял голову, его пальцы вцепились в подлокотник кресла. Талия осталась неподвижной, лишь её пальцы слегка сжали край свитка, над которым она работала. — Сообщите моему отцу, что его воля будет исполнена, — ровно произнесла она. — Объект будет доставлен. Ассасин кивнул и удалился. Как только дверь закрылась, Дэмиан вскочил. — Мать! Он едва ходит! Он… — Тише, Дэмиан, — прервала его Талия, её голос был тихим, но в нём звучала сталь. — Ты слышал. Воля Повелителя. Это не обсуждению подлежит. — Но зачем? Для чего ещё? Он уже всё показал! — Именно поэтому, — Талия отложила перо и медленно повернулась к ним. Её взгляд был тяжёлым. — Он показал силу. Теперь отец захочет понять, как с этой силой обращаться. Можно ли её направить. Или её можно только держать на цепи, пока она не станет слишком опасной даже для цепи. — Она посмотрела на Нэжмуна. — Завтра будет не пытка. Будет… оценка. Тебе будут задавать вопросы. Будут смотреть на твои реакции. Будь готов. Нэжмун сидел, ощущая, как холодный комок страха снова вырастает у него в груди. Он показал жест, обращённый больше к самому себе, чем к ним: «Боюсь.» Дэмиан увидел этот жест. Он замер, и на его лице, обычно таком уверенном, промелькнула тень той же беспомощности, что и у Нэжмуна. Он не мог защитить его от Ра’са. Он даже не мог протестовать. Он мог только наблюдать. Талия встала и подошла к Нэжмуну. Она не прикоснулась к нему, просто посмотрела сверху вниз, и в её взгляде была странная смесь: материнская тревога, холодный расчёт стратега и что-то ещё, похожее на сожаление. — Страх — это естественно, дитя. Но завтра страх будет твоим врагом. Ра’с чует его, как акула кровь. Он видит в нём слабость. Ты должен найти внутри что-то другое. Не ярость, не ту силу, что вырвалась тогда. Что-то… тихое. Непоколебимое. Тот самый стержень, что заставил тебя вернуть кинжал. Именно это он захочет увидеть сейчас. Понимаешь? Нэжмун не был уверен, что понимает. Но он кивнул.

***

Ночь перед аудиенцией была самой долгой. Нэжмун лежал на низком диване, который Талия велела принести для него, и смотрел в потолок. Дэмиан ушёл, но его тихое, яростное беспокойство витало в воздухе, как призрак. Не бойся его, — сказал Голос. Он древний, он мудрый, он силён. Но он тоже боится. Боится хаоса. Боится того, что не может контролировать. Ты для него — живой хаос. Это твоя сила. «Я не хочу быть хаосом», — мысленно ответил Нэжмун. «Я хочу…» Он остановился. Чего он хотел? Он не знал. Мира? Дома? Чтобы не было больно? Чтобы Дэмиан снова научил его какому-нибудь глупому жесту, а Талия погладила по голове? Это были детские, несбыточные мечты в мире, где выживание было единственной реальной ценностью. Тогда найди третье, — настойчиво продолжил Голос. Не мальчика. Не хищника. Не хаос. Найди того, кто решает. Кто выбирает, кем быть в каждый момент. Даже если выбор заключается лишь в том, чтобы молчать и смотреть ему в глаза. Это тоже сила. Найти того, кто решает. Кем он был, когда выбирал вернуть кинжал? Не героем. Не жертвой. Посредником? Участником ритуала? Он не знал. Но когда первые лучи рассвета начали пробиваться через высокие, узкие окна в покоях Талии, он понял одно: завтра он не будет сопротивляться. Он не будет пытаться быть кем-то. Он просто пойдёт. И посмотрит, что произойдёт. Это было не решение. Это была капитуляция перед неизбежным. Но в этой капитуации была странная, горькая свобода.

***

Зал Решений находился не в глубине горы, а в её самой высокой точке. Это была открытая площадка на вершине одной из башен, огороженная резными каменными колоннами. Отсюда открывался вид на бескрайнее, суровое море гор, утопающих в утреннем тумане. Воздух был холодным, свежим и разреженным, им было трудно дышать после спёртой атмосферы покоев. В центре площадки, на простом каменном троне, сидел Ра’с аль Гул. Он был один. Ни стражей, ни слуг. Только он, горы и восходящее солнце, окрашивающее небо в багровые и золотые тона. Нэжмуна привели — он шёл сам, хромая, но без поддержки. Талия шла рядом, Дэмиан — на шаг позади, его лицо было каменной маской. Они остановились в десяти шагах от трона. Ра’с не смотрел на них. Он смотрел на горизонт, словно любуясь разворачивающимся зрелищем. Наконец, он медленно повернул голову. Его глаза, зелёные, как ядовитый изумруд, упали на Нэжмуна. — Встань ближе, дитя. Дай мне взглянуть на твои раны. Нэжмун сделал несколько неуверенных шагов вперёд, остановившись в трёх шагах. Ра’с изучал его, его взгляд скользил по бинтам на руках, по шине на ноге, по розовому шраму на щеке. — Лига лечит своих воинов, — произнёс он наконец. — Даже тех, кто в гневе обращается против своих… наставников. Но исцеление тела — это просто. Интереснее — исцеление духа. Или его… перековка. Он поднялся с трона. Его плащ развевался на холодном ветру. Он подошёл так близко, что Нэжмун почувствовал исходящий от него холод, смешанный с запахом старины и власти. — Ты убил одного из моих лучших мастеров. Не оружием. Не хитростью. Голыми руками. Это поступок зверя. Или поступок воина, доведённого до крайности. Кем ты был в тот миг, Нэжмун? Зверем? Или воином? Нэжмун молчал. Он смотрел не в глаза Ра’су — это было выше его сил — а куда-то в район его груди. Внутри всё сжалось. Голос молчал, ожидая. — Ответь, — мягко, но неумолимо потребовал Ра’с. — Я дал тебе слово на аудиенции. Теперь я требую отчёта. Кем ты был? Нэжмун поднял свою забинтованную правую руку. Пальцы дрожали. Он не стал показывать сложный жест. Он просто указал на себя, а потом медленно разжал ладонь, повернув её ребром, и сделал рубящее движение в воздухе. Потом сжал руку в кулак и прижал её к груди, к тому месту, где жила пустота. Жест был примитивным, самодельным, но смысл его был ясен: «Я был… этим. И теперь это часть меня.» Ра’с следил за его руками, и в его древних глазах вспыхнул интерес. — «Это». Инструмент? Оружие? Нэжмун покачал головой. Он снова указал на себя, потом на свой лоб, и снова прижал кулак к груди. «Это — я. Моя… суть.» — Суть, которую ты ненавидишь? — уточнил Ра’с, и в его голосе прозвучала тонкая, хищная нотка. Нэжмун задумался. Ненавидел ли он это? Он боялся этого. Стыдился. Но ненавидел? Он вспомнил чувство освобождения, когда лопнули манжеты. Чувство абсолютной, безраздельной силы. И чувство опустошённого ужаса после. Он медленно, честно, покачал головой. «Нет.» Потом указал на своё сердце и сделал жест, похожий на разрыв. «Боюсь. Больно.» Ра’с замер, его взгляд стал пронзительным, сканирующим. Он увидел не бунт, не покорность. Он увидел… признание. Признание собственной чудовищности и страха перед ней. В мире, где сила часто маскируется бравадой, а слабость — ложной покорностью, такая прямая, немудрёная честность была редчайшей валютой. — Ты боишься силы в себе, — констатировал Ра’с. — Потому что не знаешь, как ею управлять. Потому что она пришла не как дар, а как проклятие. И теперь ты разрываешься между желанием забыть о ней и пониманием, что только она держит тебя в живых. Нэжмун просто смотрел на него, подтверждая молчанием. — Я могу научить тебя управлять ею, — сказал Ра’с, и его голос приобрёл убедительные, заклинательные обертоны. — Превратить проклятие в оружие. Хаос — в дисциплинированную мощь. Я могу сделать так, чтобы больше не было страшно. Чтобы больше не было больно от самого себя. Чтобы каждое действие было осознанным выбором, а не вспышкой звериного инстинкта. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Но для этого ты должен отдать её мне. Доверить контроль. Принять моё руководство безоговорочно. Стать не просто инструментом Лиги, а её остриём. Моим остриём. Это было предложение. Или ультиматум. Путь к силе без страха. Цена — душа. Вся, без остатка. Нэжмун почувствовал, как внутри что-то сжимается. Голос затих, будто прислушиваясь. Талия и Дэмиан за его спиной не дышали. Он смотрел на Ра’са, на его лицо, высеченное из камня веков, на глаза, обещающие порядок в обмен на свободу. Он думал о боли в ладони от шила. О страхе в глазах Малека. О тёплом свете камина в комнате Талии. О жесте Дэмиана: «Я здесь. Стою на твоей стороне.» И он понял, чего он хочет. Не силы. Не мести. Не забвения. Он хотел… чтобы этот жест что-то значил. Чтобы сторона, на которой кто-то стоял, была не просто позицией в игре, а чем-то настоящим. Чтобы у него было что защищать, кроме своего жалкого, разорванного существования. Он медленно покачал головой. Не в неповиновении, не в отказе. С сожалением. С пониманием, что это, возможно, последний его выбор. Он поднял руки и, собирая всю свою немую выразительность, показал: сначала прижал кулак к груди («моя сила»), потом указал на свою голову («мой контроль»), а затем сложил руки перед собой, как бы заключая что-то хрупкое в кольцо из пальцев, и посмотрел на Талию и Дэмиана, стоящих позади. Жест был сложным, спонтанным, но смысл его был: «Моё. Моя ответственность. Моя… семья?» Последнее было вопросом, отчаянной надеждой, брошенной в лицо судьбе. Ра’с наблюдал за этой немой пантомимой. На его лице не отразилось ни гнева, ни разочарования. Появилась тень… уважения? Нет, не уважения. Признания сложности материала, с которым он имел дело. — Ты выбираешь неволю чувств над свободой силы, — произнёс он наконец. — Интересный выбор. Опасный. Для тебя. И для них. — Его взгляд скользнул по Талии и Дэмиану. — Ты связываешь свою судьбу с их судьбой. Помни, дитя: слабость того, за кого ты держишься, становится твоей слабостью. Их падение станет твоим падением. Это не было угрозой. Это было пророчеством. Холодным расчётом. — Я принимаю твой выбор, — сказал Ра’с, возвращаясь к своему трону. — Пока. Ты остаёшься под опекой Талии. Ты продолжишь обучение, но не с Санитарами. С ней. И с Дэмианом. Мы посмотрим, что родится из этого союза слабости и силы. Возможно, нечто новое. Возможно — лишь горстка пепла. — Он махнул рукой, отпуская их. — Идите. И помните: моё терпение не бесконечно. И моё внимание теперь приковано к вам троим. Спуск с башни казался вечностью. Нэжмун шагал, цепляясь за стену, его нога горела огнём. Талия шла рядом, её лицо было задумчивым и напряжённым. Дэмиан шёл сзади, его взгляд был прикован к спине Нэжмуна, и в его зелёных глазах бушевала буря невысказанных эмоций. Они вернулись в покои. Дверь закрылась. И только тогда напряжение спало, сменившись тяжёлой, давящей тишиной. Талия первая нарушила её. Она подошла к Нэжмуну, который стоял, опираясь о косяк двери, дрожа от усталости и пережитого. — Ты выбрал самую трудную дорогу, хабиби, — тихо сказала она. — Не оружие. Не раба. Союзника. На свою голову. И на наши. — Она коснулась его плеча, и в её прикосновении была нежность, смешанная с суровой ответственностью. — Что ж. Раз уж ты нас выбрал, придётся тебя учить. Не только как драться. Как выживать, не растеряв всего, что ты, против всякой логики, решил сберечь. Дэмиан подошёл ближе. Он не смотрел Нэжмуну в глаза. Он смотрел на его забинтованную руку. — «Моя семья», — произнёс он вдруг, цитируя жест, и его голос звучал странно, сдавленно. — Глупое слово. Сентиментальное. Опасное. Нэжмун посмотрел на него и медленно кивнул. Да. Глупое. Опасное. — Но… эффективное, — неожиданно добавил Дэмиан, поднимая на него взгляд. В его глазах уже не было бури. Был холодный, ясный расчёт, в котором вдруг нашлось место для этой новой, неудобной переменной. — Если рассматривать её как стратегический союз. С взаимными обязательствами. И взаимной защитой. Он протянул руку — не для жеста, а как для рукопожатия между командирами. Нэжмун посмотрел на эту руку, потом на своё забинтованное запястье. Он не мог пожать её. Вместо этого он поднял свою руку и легонько, тыльной стороной пальцев, коснулся протянутой ладони Дэмиана. Это не было соглашением. Это было признанием. Признанием раны, доверия и той страшной, неизведанной территории, на которую они только что ступили втроём. Под пристальным, недремлющим оком Демона.