Летучие мыши и Ло

***

День начался обычно. Нэжмун проснулся от тихого потрескивания дров в камине — звука, который за прошедший месяц стал почти родным. Покои Талии встречали его привычным теплом, запахом сандала и старой бумаги. За узкими окнами только начинал брезжить рассвет, окрашивая горные пики в бледно-розовый цвет. Он сел на низком диване, осторожно разминая затекшие мышцы. Тело больше не кричало от каждого движения — раны затянулись, оставив после себя лишь розоватые шрамы и тупую, ноющую память в костях. Ладонь, пронзённая шилом, всё ещё ныла, когда он сжимал кулак, но это была привычная боль, с которой можно было жить. В комнате было пусто. Талия всё ещё отсутствовала на задании, хотя должна была вернуться со дня на день. Дэмиан, скорее всего, уже был на утренней тренировке — он уходил рано, оставляя Нэжмуна на попечение тишины и книг. Нэжмун поднялся, сделал несколько осторожных шагов. Стопа больше не требовала шины, но хромота оставалась — кости срастались медленно, напоминая о себе при каждом шаге. Он подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу. Горы были прекрасны в своей суровой безжалостности. Нэжмун смотрел на них и думал о том, что за этим хребтом есть другой мир. Мир, где живут люди, не знающие, что такое Яма Лазаря, Санитары и пыточные комнаты. Мир, где мальчики его возраста, наверное, ходят в школу и играют с друзьями. Он попытался представить это — и не смог. Картинка рассыпалась, как только он пытался её удержать. Слишком чужой была эта реальность. Не думай о том, чего нет, — раздался Голос, тихий и спокойный. У тебя есть тепло, еда и знания. Это больше, чем заслуживает инструмент. Нэжмун кивнул сам себе. Голос был прав. Как всегда.

***

Остаток утра прошёл за книгами. Талия оставила ему несколько новых свитков — по истории Византии и основам дипломатического этикета. Нэжмун читал вдумчиво, водя пальцем по строкам, запоминая имена и даты. Знания укладывались в голове аккуратными стопками, готовые к использованию. Ближе к полудню вернулся Дэмиан. Он был вспотевший после тренировки, но довольный — на его лице играла та едва уловимая улыбка, которую Нэжмун научился распознавать как признак хорошего настроения. — Как успехи? — спросил Дэмиан, плюхаясь на диван и вытирая лицо полотенцем. Он старался звучать небрежно, но Нэжмун видел, что ему действительно интересно. Нэжмун показал жест: «Византия. Скучно, но полезно». Дэмиан кивнул на это , а потом сказал : — Талия скоро вернётся. Дня через два-три. Сказала, что привезёт новые книги. По анатомии. И по тактике. Нэжмун кивнул. Ему нравилось, когда Талия была рядом. С ней было… спокойно. Даже после всего, что случилось. Они пообедали вместе — простой едой, которую приносили слуги. Овощи, рис, кусочек мяса. Дэмиан рассказывал о сегодняшней тренировке, о новом приёме, который он освоил, о том, как один из инструкторов пытался его перехитрить и с треском провалился. Нэжмун слушал, изредка вставляя жесты, и это было почти нормально. Почти как раньше. Как в те дни в библиотеке, до всего этого. А потом Дэмиан ушёл на дополнительные занятия по стратегии, оставив его одного.

***

Вторая половина дня тянулась медленно. Нэжмун дочитал свиток по Византии, начал новый — по тактике партизанской войны в горах Афганистана. Текст был сухим, военным, но Нэжмун находил в нём странное успокоение. Чёткость. Структуру. Правила, по которым можно было жить. К вечеру начало темнеть. Он зажёг несколько масляных ламп — электричество в этом крыле цитадели было не везде, и Талия предпочитала живой огонь. Пламя танцевало, отбрасывая на стены причудливые тени. Нэжмун сидел в кресле, глядя на огонь, и не заметил, как задремал.

***

Сначала был звук. Не крик. Не взрыв. Тихий, влажный хруст, похожий на то, как ломается сырая ветка под ногой. Потом запах. Медь. Горячая, липкая, заполняющая всё вокруг. А потом — картинка. Он стоял в переулке Бладхейвена. Ночь была тёмной, звёзд не видно, только тусклый свет единственного фонаря, мигающего в агонии. Под ногами хлюпала грязь, смешанная с чем-то тёмным и густым. Перед ним лежал человек. Тот самый, с трубой. Только теперь он не угрожал. Он лежал на боку, неестественно вывернувшись, и его голова… Нэжмун зажмурился, но картинка не исчезала. Он видел каждую деталь. Тёмное пятно, растекающееся по асфальту. Осколки. Глаз, открытый и пустой, смотрящий в никуда. — Ты сделал это, — раздался голос. Не Голос, а другой. Тот, из сна. Мёртвый, пустой, обвиняющий. Нэжмун обернулся. За ним стоял Санитар. Но не тот, каким он был при жизни. Этот был собран из кусков, как пазл, сложенный неправильно. Голова болталась на сломанной шее, грудная клетка была разворочена, и оттуда, из тёмной пустоты, тянулись щупальца тьмы. — Ты разорвал меня, — сказал Санитар, и его рот не двигался. Голос шёл отовсюду. — Руками. Как зверь. Как животное, которым ты и являешься. — Нет, — попытался сказать Нэжмун, но горло, как всегда, не пропустило звук. — Ты убил его, — добавил второй голос, и Нэжмун увидел того парня. Из пыточной. Он стоял рядом с Санитаром, такой же сломанный, с неестественно вывернутой шеей. — Ты мог отказаться. Ты мог , что-то сделать. Но ты выбрал убить. Чисто. Быстро. Как учили. — Я… я должен был… — мысль билась в панике. — Что? Выжить? — усмехнулся Санитар, и его лицо распалось на куски, собравшись снова ещё более чудовищным узором. — Всегда одно оправдание. Выживание. Инструмент не выбирает. Инструмент выполняет. Ты — инструмент. И всегда им был. Нэжмун попятился, но споткнулся о что-то. Посмотрел вниз. Под ногами лежали тела. Много тел. Бесконечное поле, усеянное мёртвыми. Некоторые были знакомы — тот парень из пыточной, громила из Бладхейвена. Других он не узнавал, но чувствовал — они тоже его. Его рук дело. Его выбора. — Посмотри на них, — прошептал Голос, и в этом шёпоте не было ни утешения, ни поддержки. Только холодная, леденящая правда. — Это твоё наследие. Твоя суть. Ты не мальчик из библиотеки. Ты монстр, который прикидывается ребёнком. — Нет! — Нэжмун замотал головой, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Я не хотел! Я защищался! — Защищался, — эхом отозвались десятки голосов. — Защищался. Защищался. Их было слишком много. Они окружили его, тянули руки, сломанные пальцы, пустые глазницы. Приближались, сжимали кольцо. — Ты убил нас, — шептали они. — Ты. Руками. Ты выбрал это . Нэжмун закричал.

***

Он проснулся от собственного беззвучного крика. Тело дёрнулось, он едва не свалился с кресла, вцепившись в подлокотники побелевшими пальцами. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Рубашка промокла от пота, прилипла к телу. В комнате было темно — масляные лампы погасли, только угли в камине тлели багровым светом, отбрасывая на стены пульсирующие тени. Нэжмун сидел, тяжело дыша, пытаясь убедить себя, что это был просто сон. Просто кошмар. Ничего реального. Но запах... запах меди, казалось, всё ещё висел в воздухе. Он зажал рот рукой, чтобы не закричать, и тут же отдёрнул её — ладонь пульсировала болью от резкого движения. Боль была реальной. Физической. Якорем в реальность. Ты проснулся, — Голос в его голове теперь звучал торжествующе. Но кошмар не закончился. Он просто стал твоей реальностью. Ты убил Санитара не из нужды, а потому что в тебе проснулся зверь. И этот зверь — твоя истинная суть. Дэмиан, Талия... они для тебя лишь временные хозяева. А ты для них — игрушка. Забавный зверек, который умеет читать. — Замолчи, — мысленно попросил Нэжмун, но слова не были словами — только отчаянной мольбой. Зачем? — Голос был беспощаден. — Чтобы ты снова притворялся, что ты не тот, кто ты есть? Ты убил. Не раз. Ты сломал Санитара руками, когда внутри проснулся зверь. Ты хотел этого. Тебе понравилось. — Нет! Да. Ты чувствовал эту силу. Она была сладкой, правда? Вкус власти, когда сталь поддаётся, когда кости хрустят, когда враг перестаёт быть угрозой и становится просто мясом. Нэжмун сжался в кресле, обхватив голову руками. Слёзы текли, но он даже не замечал их. Внутри разворачивалась битва, в которой он проигрывал с каждой секундой. Ты не ребёнок , — продолжал Голос, и с каждым словом становилось холоднее. Ты никогда им не был. Посмотри на свои руки. Они созданы убивать. Ты умеешь врачевать раны — чтобы снова использовать тело. Ты умеешь ждать — чтобы выбрать момент. Ты умеешь молчать — чтобы не выдать себя. Это не человек. Это хищник, научившийся притворяться жертвой. — Я... я хотел... — Нэжмун пытался найти слова, но их не было. Только боль и пустота. Что? Дружбы? Семьи? — Голос рассмеялся – тихо, страшно. — Талия использует тебя. Дэмиан — потому что ты удобен. Ты слушаешь и не споришь. Ты не угроза для его эго. Ты — игрушка. Питомец. Когда ты станешь опасен, они отрекутся. Как отец. Как все. — Неправда, — прошептал Нэжмун одними губами. — Дэмиан... он приходит ... он всегда приходит .. Приходит. Потому что его заинтересовало твоё существование. Но надолго ли? Он наследник Демона. Его судьба — власть и кровь. Ты для него — эпизод. Интересный эксперимент. Не больше. Каждое слово вонзалось, как нож. Нэжмун чувствовал, как внутри, в том месте, где ещё теплилась надежда, что-то сжимается, холодеет, умирает. Ты один, — подвёл итог Голос. — Всегда был один. Всегда будешь. Твоя семья — те, кого ты убил. Они ждут тебя там, во тьме. И однажды ты к ним присоединишься. — Нет... — Нэжмун зажмурился, сжался в комок, пытаясь стать маленьким, незаметным, несуществующим. — Нет, нет, нет... Да. Прими это. Это освободит тебя. Перестань бороться. Стань тем, кем тебя создали. Это единственный способ выжить. Нэжмун сидел в темноте, обхватив колени, и слёзы текли по его щекам беззвучно, как и всё в его жизни. Внутри было пусто и холодно. Голос замолчал, но его слова продолжали звучать эхом, растекаясь по пустоте, как яд по крови. Он не знал, сколько просидел так. Минуты? Часы? Когда дверь открылась и в комнату ворвался свет из коридора вместе с фигурой Дэмиана, Нэжмун даже не поднял головы. — Нэж? — голос Дэмиана звучал встревоженно. — Ты чего в темноте сидишь? Лампы погасли, я заметил из коридора... — Он подошёл ближе и замер. — Ты плачешь? Нэжмун не ответил. Он даже не пошевелился. Дэмиан опустился на корточки рядом с креслом, и в его зелёных глазах, обычно таких холодных и уверенных, появилось что-то новое. Растерянность. Беспомощность. — Эй, — сказал он тихо, неуверенно. — Что случилось? Кошмар? Нэжмун медленно поднял голову. Его глаза, опухшие от слёз, встретились с глазами Дэмиана. И в них не было ничего. Только пустота и боль, которая не уходила. Он поднял дрожащую руку и показал один-единственный жест. Тот самый, первый, которому научил его Дэмиан. «Больно.» Только теперь это слово значило больше, чем физическая боль. Оно значило всё. Дэмиан смотрел на него, и на его лице боролись эмоции, которые он не умел выражать. Наконец он просто сел на пол, прислонившись спиной к креслу, и положил руку на подлокотник рядом с рукой Нэжмуна. Не касаясь. Просто рядом. — Я здесь, — сказал он. Голос звучал хрипло, будто слова давались с трудом. — Я не уйду. Они сидели так в тишине, пока за окном не начал брезжить рассвет. Они сидели в тишине, пока угли в камине окончательно не превратились в серый пепел. Нэжмун не знал, прав ли Голос. Он не знал, станет ли он когда-нибудь кем-то, кроме инструмента. Но тепло, исходившее от Дэмиана, было единственным, что удерживало его от падения в ту бездну, где его ждали мертвецы. Этого было мало. Но это было всё, что у него было.