Вода точит изумруд

Эшли медленно открыла глаза. Сначала мир показался ей сплошным, размытым белым пятном, от которого болезненно запульсировало в висках. Она зажмурилась, а когда попробовала снова, зрение начало возвращаться крупицами. Первым делом из тумана проступило ровное сияние — это был свет из высокого стрельчатого окна. Затем взгляд зацепился за чёткую прямую линию: край тяжёлой белой ширмы, разделяющей койки. Чуть дальше прорисовались контуры соседней тумбочки, на которой смутно угадывались очертания стеклянного флакона с лекарством. Опустив глаза, Эшли увидела собственную руку, лежащую поверх одеяла, и наконец смогла различить грубую текстуру пододеяльника. Она снова лежала на кровати в Больничном крыле. Как она здесь оказалась…? Девушка попыталась сесть, но чьи-то руки заставили ее лечь обратно. – Эшли, не вставай, ты еще слишком слаба. Она сразу узнала этот голос и перевела взгляд на его обладателя. – Отец? – прохрипела Эшли. Даже одно слово далось ей с трудом, и она натужно закашлялась. Нелли с готовностью протянула ей стакан воды, и третьекурсница жадно сделала глоток. От воды ей значительно полегчало – Спасибо, – поблагодарила она сестру, а затем решила задать волнующий её вопрос. – Как я здесь оказалась? – Ты потеряла сознание, – пояснил мистер Эверт. – Один из твоих однокурсников перенес тебя сюда. – Потеряла сознание? – недоуменно переспросила Эшли. Нелли и Грейсон переглянулись. – Тебе пришло письмо… – тихо произнесла сестра, опустив глаза в пол. Такое поведение было абсолютно нетипично для неё. – Ты прочитала его, и упала в обморок. Эшли наконец вспомнила произошедшее прошлым вечером. В ее голове ясно всплыл текст письма, она помнила каждое слово. В глазах защипало, и Эшли стало трудно дышать. Нет, пока отец и Нелли ничего не сказали, нет повода плакать. Она может верить в то, во что сама хочет. – Пожалуйста, скажите, что это просто дурацкий розыгрыш, – умоляюще попросила слизеринка. – Нет, это не розыгрыш. Элизабет умерла. Грейсон произнес это потрясающе легко, с какой-то пугающей, будничной интонацией. Словно речь шла о покупке утренней газеты, а не о катастрофе, ломающей жизнь. В его ровном голосе не дрогнула ни одна нота. Более того, в этой пугающей расчетливости сквозило страшное осознание: он знал. Он предвидел этот исход заранее и хладнокровно, шаг за шагом, готовил почву. Внутри у Эшли все перевернулось от острой, обжигающей несправедливости. Как? Как можно оставаться настолько ледяным и равнодушным, когда на кону стоит судьба твоей собственной жены? Женщины, которая делила с ним постель, и матери его детей? неужели все эти годы, вся их общая жизнь для него — пустой звук и ничего не значащий эпизод? Грудь сдавило тисками. Горячие, горькие слезы сплошным потоком хлынули из глаз, мгновенно размывая очертания комнаты и его спокойного, чужого лица. Горло перехватило судорожным спазмом. Воздуха катастрофически не хватало, и Эшли была вынуждена беспомощно, со всхлипами хватать его ртом, задыхаясь от этой невыносимой, оглушающей боли. – Я спрошу мадам Помфри, разрешит ли она забрать тебя, – торопливо произнес Грейсон и направился к целительнице. Эшли закрыла лицо руками и рыдала без остановки несколько минут. Мир вокруг перестал существовать, пока она не почувствовала, как чьи-то пальцы тепло и осторожно накрыли её ладонь. Вздрогнув, девушка подняла заплаканный взгляд. Рядом сидела Нелли. Она крепко сжимала её руку и молчала, не пытаясь остановить этот поток горючих слез. Напротив, она давала сестре выговориться через этот плач. В этом безмолвии крылась её молчаливая, но такая необходимая сейчас поддержка. – Я хочу извиниться за свое ужасное поведение. И за то, что оскорбила твоих друзей, – тихо произнесла Нелли, когда Эшли немного успокоилась и перевела дыхание. – Я хотела сделать это раньше, но дурацкая гордость не позволяла. – И что изменилось сейчас? – спросила третьекурсница, судорожно комкая пальцами край одеяла. Нелли на мгновение прикрыла глаза и глубоко вздохнула, словно решаясь на прыжок в воду. На секунду она замерла, а когда снова посмотрела на сестру, её ресницы задрожали. Эшли увидела, как в глазах Нелли тоже вскипают тяжелые слезы. – Мама… мама была тем центром, который связывал нас всех. Теперь, когда её больше нет, нам… будет очень сложно оставаться семьей. Пока мы с отцом сидели в коридоре и ждали, он ни разу не заговорил со мной. Только уходил курить одну сигарету за другой. Когда мы вернемся домой, он, наверное, вообще уйдет в запой… Бабушка и дедушка с его стороны не особо расстроятся, а мамин папа просто не выдержит такого горя. Я хочу сказать, что… мы должны хотя бы попробовать восстановить нормальные отношения. Ради неё… Голос Нелли сорвался. Из-за подступившего к горлу комка ей стало трудно дышать. Она поспешно вытерла щеки носовым платком и отвела взгляд в окно, пряча слабость. – Хорошо, – тихо ответила Эшли, чувствуя, как внутри немного отпускает. – Давай попробуем. Ради неё. Повисла тяжелая пауза. Эшли огляделась по сторонам и заметила, что лазарет пуст — кроме них двоих, отца у стола целительницы и самой мадам Помфри, здесь никого не было. И тут её осенило: сегодня же первый день каникул. От этой мысли пришло странное облегчение. Когда они пойдут по замку к выходу, полупустые коридоры избавят их от жалостливых взглядов, расспросов и чужого, ненужного сейчас сочувствия. Вскоре вернулся Грейсон и сообщил, что состояние Эшли стабилизировалось. Впрочем, она и так знала, что серьезных последствий не будет: это был ее третий обморок за полугодие. Мистер Эверт помог ей надеть пальто, и Эшли поднялась с кровати. – Как мы отправимся домой? – без энтузиазма спросила она. – Трансгрессируем из Хогсмида. Слизеринка кивнула, и они вышли из Больничного крыла. Никто не проронил ни слова, и Эшли понимала, почему: все думали о миссис Эверт. Она так хотела приехать домой, встретиться с матерью, но теперь увидит только ее тело на похоронах. Эшли задвинула эту мысль в самый конец сознания и решила не думать об этом до самой церемонии. Подумать только, еще вчера она беззаботно веселилась с подругами в Хогсмиде, но казалось, что это произошло в другой жизни. – Кто такой Кингсли Бруствер? – обратилась Эшли к отцу, чтобы нарушить тишину. – Мракоборец. Он расследует убийство Элизабет. При упоминании жены в его голосе прозвучала неподдельная боль, и Эшли укорила себя за мысли, которые возникли в ее голове, когда отец только сообщил ей о смерти матери. Разумеется, он скорбел и скучал по ней. Несмотря на свою жестокость, Грейсон всегда любил свою жену, пожалуй, даже больше дочерей. Похоже, Нелли права, и бабушке с дедушкой придется проследить, чтобы мистер Эверт не переусердствовал с виски. Как только Эверты пересекли границу, отделяющую Хогвартс от Хогсмида, Грейсон остановился. Он приподнял руку, и Эшли и Нелли крепко ухватились за нее. В следующую секунду Эшли как будто вывернуло наизнанку, но трансгрессия закончилась так же быстро, как и началась. Девушка приземлилась около входа в особняк, и чуть не упала, но отец помог ей устоять на ногах. Эшли благодарно кивнула и вошла в поместье. Оказавшись в холле, она сняла пальто и ботинки, а затем направилась в гостиную, чтобы из нее уйти в свою комнату. Эшли пересекла комнату и сделала шаг по направлению к выходу из нее, как вдруг заметила двух людей, сидящих на диване. Третьекурсница моментально вскинула палочку, но потом рассмотрела присутствующих и опустила ее обратно в карман. – Бабушка Присцилла, дедушка Чарльз, – губы Эшли немного дернулись. Бабушка и дедушка Эшли по отцовской линии были воплощением строгости и элегантности. Волосы Присциллы представляли собой безупречное серебристое каре, которое, казалось, было отлито из металла. Она не носила традиционные бесформенные мантии – все ее наряды имели острые плечи, высокие воротники-стойки и были сшиты из шелка акромантулы. На кончике ее носа всегда сидели очки в тонкой оправе, взгляд над которыми порой заставлял даже Грейсона чувствовать себя первокурсником, пролившим чернила. Присцилла управляла миром через интриги и светские приемы. Один ее тихий вздох: «Это разочаровывает», мог разрушить карьеру чиновника в Министерстве Магии. У Чарльза был прищуренный, проницательный взгляд и едва заметная усмешка, в которой читалось: «Я знаю о тебе больше, чем ты сам». Он предпочитал костюмы-тройки глубоких темных цветов с тяжелой мантией, наброшенной на плечи. Его движения были скупы, но точны. Чарльз решал вопросы в закрытых кабинетах Гринготтса или на секретных советах Визенгамота. Его боялись не потому, что он мог наложить заклятие, – хотя он мастер дуэлей, – а потому, что он владел активами половины Косой аллеи. У Эшли с бабушкой и дедушкой, как ни странно, были неплохие отношения. Они, в отличие от отца, не стремились выдать ее замуж за какого-нибудь богатого волшебника вроде Драко Малфоя. Когда Эшли было десять, Чарльз позвал Эшли в свой кабинет, и сказал, что в будущем она может полагаться на его поддержку, и что он с радостью поможет своей старшей внучке с устройством карьеры. Присцилла по отношению ко всем была крайне требовательной, но когда Эшли была маленькой, она прощала ей все проделки и по выходным сидела вместе с ней. Эшли уважала и любила бабушку и дедушку, и, насколько это сейчас было возможно, была рада видеть их. – Здравствуй, Эшли, – кивнула Присцилла. – Жаль, что мы встречаемся при столь печальных обстоятельствах. Прими мои соболезнования. В ее голосе прозвучали нотки жалости, но эта жалость предназначалась Эшли, а не Элизабет. Как и предсказывала Нелли, Чарльз и Присцилла не расстроились ее смерти. Эшли стиснула зубы. Как они могут хорошо относиться к ней, но не горевать о смерти ее матери? – Ты выглядишь бледной, – сказал Чарльз. В его голосе не было жалости, только констатация факта и какая-то суровая поддержка. – Но ты держишь спину. Это хорошо. Скоро тебе придется держать на этих плечах гораздо больше. В комнату вошли Грейсон и Нелли, поэтому Эшли не успела сказать что-нибудь резкое. Увидев родителей, мистер Эверт стал еще более мрачным, чем прежде. Видимо, он не ожидал встретить их раньше похорон. – Грейсон, – коротко кивнул Чарльз, пожимая руку сына. Присцилла в это время подошла к Нелли, но вместо того, чтобы поддержать ее, она лишь поправила ее воротник платья ледяными пальцами. – Ты плакала, Нелли, – строго произнесла она, оглядывая девочку. – Больше не позволяй себе этого, особенно на похоронах. Эверты не плачут на виду у посторонних. Иди к себе и приведи мысли в порядок. Нелли, не проронив ни слова, направилась на третий этаж. Грейсон направился вслед за ней в свой кабинет, где, насколько знала Эшли, он хранил несколько бутылок виски. Третьекурсница осталась наедине с бабушкой и дедушкой. – Твой отец не справляется, – холодно заметил Чарльз. – Но мы здесь, и сегодня ты поужинаешь с нами. Нам нужно обсудить твое будущее в Хогвартсе. Жизнь не останавливается из-за смерти, Эшли. Помни об этом. Они прошли вглубь дома – два величественных призрака из прошлого, которые принесли с собой не утешение, а порядок, в котором Эшли нуждалась сейчас больше всего. *** Вечером Эшли, не смотря на сомнения, пришла на совместный ужин с бабушкой и дедушкой. Все трое ели молча из посуды из серебра и фарфора, и наблюдали, как за окном бушевала метель. Когда Легглс бесшумно убрал пустые тарелки со стола и подал десерт, Чарльз достал из кармана письмо. Эшли увидела, что оно было скреплено печатью с гербом Малфоев. – Люциус пишет, что Хогсмид превращается в проходной двор, – ледяным голосом начал пожилой мужчина. – Но больше всего его удивило, что его сын видел тебя в «Трех метлах» в компании этого выскочки Диггори. Люциус также говорит, что ты много времени проводишь с Поттером. Присцилла тяжело вздохнула. – Эшли, это просто немыслимо. Ты – часть слизеринской элиты. Теодор Нотт и Дафна Гринграсс – вот твой круг. Люциус упомянул, что они подошли к вашему столику позже. Представь, как неловко им было видеть тебя рядом с этим хаффлпаффцем. Эшли спокойно отпила чай. – Тео и Дафна – мои друзья, и они прекрасно ладят с Седриком. В чем проблема? Чарльз не выдержал и ударил ладонью по столу. – Проблема в том, что ты на сцене сорока! Каждое твое движение обсуждается в газетах. После смерти твоей матери мы обязаны поддерживать свою репутацию. Нужно правильно выбирать знакомых, чтобы они были полезны. Диггори – просто смазливое лицо из Хаффлпаффа, а Поттер – магнит для неприятностей. Ты должна использовать свое положение, чтобы укреплять связи с Ноттами и Гринграссами, а не тратить время на Гриффиндор. – Я и так провожу время с Дафной, Тео, Трейси и Милисентой. Но это не значит, что я должна игнорировать Седрика или Джинни только потому, что у них «неправильный» цвет галстука или пустой сейф. – Джинни Уизли? – ужаснулась Присцилла. – Эшли, это уже за гранью. Их семья – позор для чистокровных. – Зато они живые, бабушка! В них больше искренности, чем во всех приемах Люциуса вместе взятых. Я буду дружить с теми, кто мне нравится. Если мне хочется пить сливочное пиво с Седриком или обсуждать квиддич с Гарри – я буду это делать. Моя дружба не продается и не обменивается на «полезные услуги». Чарльз прищурился. – Ты ведешь себя как предательница крови. Твоя мать тоже пыталась бунтовать, и посмотри, к чему это привело. Слизеринка должна быть расчетливой. – Слизеринка должна быть верной себе. Дафна и Тео понимают это, почему не можете вы? Я остаюсь частью элиты, но буду выбирать друзей не по вашей указке. Чарльз резко поставил чашку на блюдце, отчего фарфор жалобно звякнул. – Хватит, Эшли. Твои рассуждения об «искренности» и «интересных людях» уместны для обычной третьекурсницы, но не для тебя. Ты – Эверт. Это значит, что каждое твое слово, каждый жест и каждый спутник под лупой у всего магического сообщества. Присцилла поджала губы. – Эшли, мы лишь хотим, чтобы ты поняла: твоя репутация – это хрупкий хрусталь. Люциус не просто так пишет нам. Он видит, как ты размениваешь свое величие на сомнительные связи. Твое общение с Поттером и этой девчонкой Уизли… это не просто дружба, это политический жест, который бьет по нашей семье. – Политический жест? Бабушка, я просто пила сливочное пиво! Седрик – староста и отличный ловец, Джинни – талантливая ведьма. Почему вы видите в людях только заголовки из «Ежедневного пророка»? Чарльз повысил голос. – Потому что мир – это шахматная доска! Тебе даны лучшие фигуры: Теодор Нотт, Дафна Гринграсс. Это те, кто поможет тебе удержать власть и влияние, когда нас и твоего отца не станет. Ты должна правильно выбирать знакомых, чтобы они были полезны, а не тянули тебя на дно! Эшли вскочила, ее глаза сверкнули яростью. Она словно избавилась от розовых очков и поняла, почему в детстве бабушка и дедушка относилась к ней снисходительно и предлагали свою помощь. Все это время они пытались создать иллюзию, что заботятся о ней, что любят ее, чтобы в будущем она доверяла им и подчинялась беспрекословно. Было трудно поверить, что улыбка Присциллы, когда Эшли стояла перед ней, перепачканная в грязи, была фальшивой, но сейчас ей казалось именно так. – Полезны?! Вы говорите о людях как о вещах, как об ингредиентах для зелий! «Добавь щепотку Нотта для статуса, убери Уизли, чтобы не испортить вкус»… – передразнила девушка голос Чарльза. – Эшли, следи за тоном! – приказала Присцилла. – Мы заботимся о твоем будущем. После смерти твоей матери... – Не смейте приплетать сюда маму! Она любила людей, а не их родословные. И знаете что? Она одобряла то, что я общаюсь с гриффиндорцами, хаффлпаффцами и маглорожденными. Ей не нужно было, чтобы я была частью слизеринской элиты и идеальной наследницей рода. Она просто хотела, чтобы я была счастлива. Семья – это те, кто поддерживает, а не выстраивает вокруг меня клетку из «нужных связей»! Если ваше «благо» – это жизнь без сердца, по указке Люциуса Малфоя, то оно мне не нужно. Я буду дружить с теми, кто мне нравится. И если вам стыдно за меня перед вашими «полезными» друзьями – что ж, это ваша проблема, а не моя. А сейчас я иду к отцу, просить разрешения на то, чтобы провести август в гостях у Уизли, а потом поехать с ними на чемпионат по квиддичу. Если он согласится, вы никак не сможете на это повлиять. И передайте Люциусу, что если он продолжит шпионить за мной, я сделаю его манию преследования главной темой для обсуждения в «Ежедневном пророке». Эшли резко развернулась и вышла из столовой, даже не оглянувшись. Тяжелая дверь захлопнулась с глухим стуком, оставив стариков в холодном молчании под пристальным взглядом портретов предков.