Между нами ничего не будет

— Прощай, Рич. Эти два слова, прозвучавшие за спиной, обожгли его хуже, чем любой упрек. Они повисли в воздухе тяжелым, неподъемным грузом. А потом — громкий, оглушительный хлопок двери. Это был не просто звук. Это была точка. Точка в том, что едва началось и уже закончилось. Шумно, почти с стоном выдохнув, Тозиер закрыл глаза, пытаясь хоть на секунду спрятаться от обрушившейся на него реальности. Он опустился на подоконник, и холод стекла через тонкую ткань рубашки пронзил его, заставив вздрогнуть. Он сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, пытаясь физической болью заглушить другую, ту, что разрывала его изнутри. Алкогольное опьянение, туманное и спасительное, окончательно отступило, обнажив сырую, невыносимую боль, которая накатила с новой, удвоенной силой. Пальцы сами потянулись к пачке сигарет, и вскоре он уже автоматически закуривал, делая глубокую, обжигающую затяжку. Лишь когда волна никотина ударила в голову, он ощутил, как по коже разливается жжение. Оказалось, он прикуривал, прижимая сигарету к старому бычку, всё ещё тлевшему в пепельнице. С шипением выдохнув, он отшвырнул старый окурок и закурил снова, словно в никотине могло быть спасение. Он не хотел так поступать. Внутри него бушевала гражданская война. Его сердце, истерзанное и одинокое, выло от боли, умоляло выбежать на улицу, догнать, упасть на колени, вернуть, сказать, что всё это ужасная ошибка. Оно кричало, что нужно сделать хоть что-то, пока не поздно. Но разум был непоколебим. Холодный, циничный и безжалостный. Он стоял на страже с одной-единственной, как броня, фразой: «Мы поступили правильно». «Правильно»… Это слово преследовало кудрявого по пятам всю его жизнь, как надсмотрщик с кнутом. «Ричард, будет правильно, если ты спровоцируешь родителей, чтобы они избили тебя, а не твоих братьев и сестёр». «Ричард, будет правильно взять эту рыжую девочку к вам в компанию и молча выслушивать ежедневные издевательства от взрослых парней из банды, потому что она больше никому не нужна». «Ричард, будет правильно отказаться от всех своих планов и целей, превратить их в жалкие, несбыточные мечты, чтобы обеспечить и защитить семью». «Ричард, будет правильно встать с больничной койки и пойти работать, Патрик же не справится один, а ты не можешь смотреть, как он сходит с ума от переживаний». «Ричард, будет правильно разорвать контакт с этим парнем, чтобы не делать больно ни ему, ни твоей сестре». Предательские слёзы, горячие и солёные, покатились по его щекам, оставляя на коже влажные дорожки. Он ненавидел эту слабость. Со злостью шлёпнув себя ладонью по щеке, он попытался вернуть себе самообладание. На ватных, негнущихся ногах он подошёл к зеркалу. Облокотившись о спинку стула, он вгляделся в своё отражение — в заплаканные глаза, в которых плескалась бездонная тоска. — Но почему тогда все эти «правильно» всегда делают мне так мучительно больно? — прошептал он, и голос его сорвался. В голове тут же отозвался привычный, вымуштрованный ответ: «Зато твои близкие целы, счастливы и, главное, рядом». — А я сам? — тихо спросил он у своего отражения. — Я рядом? Рядом с самим собой? Ноги подкосились, и он рухнул на пол. Сигарета отлетела в сторону, руки судорожно вцепились в собственные волосы, а из сдавленного горла вырвались хриплые, душераздирающие стоны. Ему до тошноты надоели эти «должен», «правильно» и «нужно». Он до мозга костей истосковался по тому, чтобы просто жить для себя. Но он знал — он не смог бы искренне радоваться, видя рядом несчастные лица тех, кого любил. Он разучился делать что-то для себя, а другим этого не позволял. И тогда назревал страшный, одинокий вопрос: если не он и не его близкие, то кто же о нём, в конце концов, позаботится? В воздухе повеяло знакомым, призрачным холодком. Рядом с ним на колени опустился полупрозрачный силуэт. Он почувствовал, как на его голову легла невесомая, но удивительно реальная рука. — Ты заслуживаешь намного большего, чем имеешь, — прошелестел голос его матери. — Но ты нужен им. Так она говорила ему всегда, когда заставала его в слезах. Но ни разу эта картина — её сын, разбитый и плачущий, — не мешала ей выбивать из него «всю дурь». Он сам шёл к ней, подставляясь под удары, предназначавшиеся сёстрам или братьям. Он сам приходил, когда случайно обижал кого-то из них, и требовал наказания. Она с детства учила его быть взрослым, старшим и ответственным. Переломный момент наступил, когда он однажды встал между ней и Риком, заслонив собой старшего брата. Встал и сказал: «Сделай со мной всё, что хочешь, а его отпусти». С того дня и начался персональный ад Ричарда Тозиера. Он продолжался и сейчас, но уже без неё. Теперь он сам должен был быть для себя и надсмотрщиком, и плетью. Ещё одна пощёчина, уже с другой стороны, обожгла его кожу. Он бил себя снова и снова, и каждый удар был отчаяннее и сильнее предыдущего, пока слёзы не высохли и не перестали капать с опустошённых ресниц. С трудом поднявшись с пола, он пошатнулся и снова посмотрел в зеркало. На его лице расползлась кривая, неестественная улыбка. — Соберись, Ричард, ты тряпка, — прошипел он сам себе. — Ты нужен им. А у тебя нет никаких проблем. Никаких. Истерзанный и уставший до костей, он сделал шаг к кровати и рухнул на неё лицом в подушку, надеясь, что сон станет хоть временным забвением. ********************************* Очнулся он резко, как от толчка, сразу распахнув глаза. Похмелье, к его удивлению, почти не беспокоило — привык. Обычной проблемой были навязчивые, грызущие мысли, но сейчас и их не было. Всё внутри было пустым. Голова, сердце, душа — всё превратилось в один сплошной вакуум. Ему не хотелось ничего, кроме как лежать и бессмысленно вглядываться в трещинки на потолке. Но он был нужен. Семье. Работе. Поднявшись с кровати, он мутным взглядом окинул комнату. Подняв с пола вчерашний бычок, он с горькой усмешкой разглядел на своей футболке аккуратную прожжённую дырку. Развернувшись, он взял с тумбочки почти пустую бутылку текилы и подошёл к окну. Сбив сигаретные окурки, лежащие на подоконнике, вниз, он вылил на них остатки прозрачной жидкости, а когда бутылка опустела, швырнул её следом, с наслаждением слушая, как она достигает земли. Он механически оделся в белые широкие шорты и обтягивающую майку, подошёл к зеркалу и, взяв белую резинку и расчёску, принялся собирать непослушные кудри в пучок. Разбираясь с прядью, он случайно бросил взгляд на кровать — и замер. Его собственная фантазия, коварная и живучая, нарисовала на ещё не застеленной простыне силуэт. Эдди Каспбрак. Тот самый, с большими, наивными глазами. Мягкая, невольная улыбка тронула его губы, а глаза снова, предательски, наполнились влагой. Откуда в этом мальчишке было столько света? Почему в ту ночь он пришёл именно к нему? Тозиер так и не нашёл ответа, почему после их первой встречи мысли о Эдди не покидали его, хотя он только что разорвал отношения с парнем, которого, как ему казалось, он по-настоящему любил. Самые неудачные их разговоры всегда рождались из самых прекрасных утр. Вот как сейчас: Ричи стоит у зеркала, заплетает волосы, а Эдди только просыпается и смотрит на него таким взглядом, от которого сердце кудрявого начинало биться в бешеном ритме, словно пытаясь вырваться из грудной клетки. Охваченный этой эйфорией, он всегда спрашивал, как тот себя чувствует, потому что в эти моменты ему казалось, что это — самое важное на свете. А потом всё неизменно скатывалось к тяжёлому, гнетущему «замяли». Он вспомнил их единственную по-настоящему радостную встречу, ту, где не было места обидам и упрёкам, лишь лёгкая, почти игривая ревность. Тот день в парке, когда они с парнями играли на привычной площадке в парке. Они уже заканчивали, но толпа заставила их сыграть на бис. И тогда, что было полной неожиданностью, внимание зевак куда-то уплыло. Ричи продолжал петь, но его глаза уже искали в толпе причину этого странного отвлечения. И он увидел его. Своего Эдди, о котором думал все эти дни и не мог выбросить из головы. А рядом с ним — какого-то крепкого парня, «качка». Ярость, горячая и слепая, ударила ему в голову; вены на лбу надулись от напряжения. Доиграв последний аккорд, Тозиер даже не стал что-то объяснять ребятам. Он просто ринулся в ту сторону, в которой скрылись Эдди и его спутник. Он нагнал их как раз в тот момент, когда они обнимались. Его кулаки сжались сами собой. Он застыл в нескольких шагах, просто глядя на эту картину, а внутри всё рвалось наружу: оторвать Эдди от этого парня, прижать к своей груди, всем своим видом показать, что не намерен ни с кем делиться. Когда незнакомец ушёл и Эдди остался один, Ричи подошёл, решился заговорить и свел всё к тому, чтобы провести его до дома. Идя рядом с этим сияющим, немного застенчивым мальчиком, он так хотел верить, что однажды перешагнёт через свои страхи и принципы, и у них всё получится. Но всего за месяц он уже успел столько раз нечаянно сделать ему больно. Ричи снова очнулся. Волосы были уже туго стянуты в пучок, а руки беспомощно повисли по швам. В одной он всё ещё сжимал расчёску. Грубо вытерев слёзы тыльной стороной ладони, он сделал глубокий, выравнивающий вдох и вышел из комнаты. Спускаясь по лестнице, он уже знал, что его ждёт внизу. Он замер в проёме кухни, став мишенью для четырёх пар глаз. Рей, Рик, Рейчел и Рут. Их взгляды были полны немого укора, обиды и разочарования. Он мог их понять. Ведь… Нет. НЕТ! А они могли понять его? Какое они имели право осуждать? Что бы они делали на его месте, если бы влюбились в одного парня с собственной сестрой? Что бы делали, если бы не могли задавить в себе эти чувства, и они каждый раз прорывались наружу, причиняя боль и ему, и этому невинному парню? Что бы делали, если бы видели, как глаза напротив наполняются искренними чувствами, и сами же заставляли их наполняться слезами? Что бы делали, если бы необходимость оборвать контакт ощущалась как ампутация части тела без наркоза? Он сам не заметил, как слёзы снова потекли по его щекам. Мысли неслись вихрем, а он стоял и молчал, не в силах вымолвить ни слова. Но потом он увидел, как в глазах его брата Рика злость пошла на убыль, сменилась опустошением, а потом и по его лицу потекли такие же беззвучные слёзы. Сидевшие за столом Тозиеры переглянулись. Почти одновременно они поднялись и окружили его, обняв со всех сторон, сплелись в один тёплый, живой кокон. И в этом коконе Ричи чувствовал всё: и яростный гнев на себя за проявленную слабость, и странное, щемящее облегчение от того, что они, пусть на мгновение, увидели и поняли, как ему на самом деле тяжело. Они стояли так, замершие в молчаливом объятии, долгое время, пока рыдания Ричи не стихли и он сам не отстранился, смущённо опустив взгляд. Он стоял и тупо смотрел на свою семью, и теперь в их глазах не было злобы — лишь усталое понимание и сочувствие. — Всё в порядке. Правда, — он провёл рукой по лицу, смахивая остатки влаги. — Простите. Я возьму себя в руки. — Мы всё понимаем, брат. За его спиной раздался тихий голос Робин. Девушка стояла в проходе, и на её глазах тоже блестели слёзы. В мгновение ока она подлетела к Ричи и обвила его руками за талию, прижавшись щекой к его груди. — Я так переживаю за тебя. Мне правда жаль Эдди, но... Ты же не плохой. И ты явно делаешь всё не просто так. Ты взрослый, а взрослые тоже совершают ошибки. Но, пожалуйста, не делай так больно себе, — прошептала она ему в грудь, а Рич с широко распахнутыми от удивления глазами прижал её к себе крепче. Его тронула мысль, что она взрослеет и наконец-то начинает не просто слепо ненавидеть старшего брата за его вечную строгость. — Мы все переживаем, но понимаем, — сказал Рей своим привычным умиротворённым тоном. — Можешь ничего не объяснять. В наступившей тишине семья медленно разошлась, оставив на кухне только Ричи и Рейчел. Он всё ещё стоял в проходе, не решаясь посмотреть на сестру. — Нам нужно поговорить, — тихо начала она. — Ты правда совершаешь ошибку. И я не хочу быть её причиной. — Не стоит, — он подошел, положил руку ей на плечо и попытался улыбнуться, но получилось лишь жалко. — Всё в порядке. Правда. Девушка хотела что-то сказать ещё, но Ричи решительно развернулся и вышел из дома, оставив её одну со своими мыслями. На улице он закурил, жадно затягиваясь, и достал из кармана телефон. Экран был заполнен огромным количеством уведомлений — десятки пропущенных звонков и сообщений от Патрика. Он безразлисно пролистал их, и от этого комок в горле сжался ещё туже. И тут его взгляд упал на одно имя. Тот самый чат. Эдвард Каспбрак. 21:03 «Я прошу тебя, давай мы потом разберемся со всем, что между нами накопилось. Со свей этой болью и недомолвками. Просто вернись к семье. Они сходят с ума от беспокойства.» Эдвард Каспбрак. 21:06 «Бип-бип, Ричи. Пожалуйста». Сердце остановилось, а потом забилось в грудной клетке опасно быстро. Тозиер перечитывал эти слова снова и снова. Он ответил. Он всё-таки написал ему. Сжав телефон в руке так, что треснуло стекло, он сунул его обратно в карман и быстрым шагом направился к своей машине. За рулём он до боли вглядывался в мелькающие за окном улицы, безнадёжно надеясь разглядеть в толпе знакомую худощавую фигуру и копну тёмных волн. Он надеялся на чудо, на волю случая, что увидит его, схватит за руку, отбросит все свои принципы и наконец-то скажет всё, что накопилось. Он хотел снова заставить его улыбнуться той самой детской, беззаботной улыбкой и рассмеяться. Но шатен так нигде и не появился. Припарковав машину за квартал от кафе, как он всегда это делал, он вышел и направился к чёрному ходу. Войдя в знакомый коридор служебных помещений, он двинулся к их с Хокстеттером кабинету. Патрик сидел за столом и буквально сверлил взглядом дверь. В его глазах блеснул огонёк — смесь облегчения и раздражения, — когда на пороге появился Ричи. — Ну, наконец-то явился. Не надоело самому себе усложнять жизнь? — Хоки, ты же сам всё понимаешь, — Тозиер закрыл за собой дверь и тяжело рухнул на диван, закинув руки за голову и прикрыв веки. — НЕТ! — Патрик с силой ударил ладонями по столу и резко встал, заставив друга вздрогнуть. — Я не понимаю! Не понимаю, как ты можешь так терять голову из-за какого-то мальчишки, которого знаешь всего месяц! Очнись, Ричард! — Закрой пасть, — рывком кудрявый поднялся с дивана, принимая такую же агрессивную позу. — Ты прекрасно знаешь, как я ненавижу, когда меня называют полным именем, — он приблизил своё лицо к лицу друга, и теперь они были похожи на двух быков, готовых сцепиться. — И не смей так говорить об Эдди. — А как о нём говорить? Ты точно так же оправдывал Стэна! А я тебя предупреждал, что ты ему не нужен! И где ты теперь? Но вместо того чтобы сделать выводы, ты нашёл себе новую игрушку, хотя… Погоди, нет. Игрушка-то тут только ты один. Тобой вертят, как хотят, Ричард. Используют и выбрасывают. Тозиер не выдержал. Его кулак со всей дури обрушился на челюсть Патрика. Тот отшатнулся и, прижимая ладонь к краснеющему лицу, смотрел на друга с выражением загнанного, преданного зверька. — Ты совсем с катушек слетел? — Да, Патрик, слетел! — выкрикнул Ричи, его грудь вздымалась от тяжёлого дыхания. — Я понимаю, что создаю тебе проблемы, но мои личные отношения тебя не касаются! — Касаются больше, чем кого бы то ни было! Кроме меня, ведь никто не знает всей подноготной! И что, ты предлагаешь мне спокойно сидеть сложа руки и смотреть, как тебя медленно уничтожают твои же чувства? А что, если я однажды тебя окончательно потеряю, дурак? — Не потеряешь, — Ричи обошёл стол и встал напротив друга, положив руку ему на плечо. В его голосе появилась усталая мягкость. — Я всегда буду рядом. Это неизменно. Но, пожалуйста, не нужно меня опекать, как несмышлёного ребёнка. Я уже вырос. Они обнялись — крепко, по-мужски, отчаянно цепляясь друг за друга, стараясь в этом прикосновении забыть все ссоры, обиды и тревоги. Они были просто двумя друзьями, которые поклялись всегда быть рядом. Их идиллию нарушил робкий скрип открывающейся двери. — Здравствуйте, вы просили зайти… — в кабинет прошел Майкл Хенлон. Увидев их, он смутился и попятился. — Я, кажется, помешал? Простите, пожалуйста. — Всё нормально, — Патрик первым отстранился, сделав над собой усилие, и деловым тоном указал Ричи на кресло, а Майку — на стул напротив. — Садись. — А что вообще происходит? — произнёс Рич, когда все расселись, с недоумением глядя на бледного стажёра. — Во-первых, он тебя укрывал у себя, но это цветочки. Он проболтался Эдди и Рейчел, что мы здесь хозяева. Ричи медленно, с нарастающим холодком внутри, перевёл взгляд на чернокожего парня, который, казалось, готов был провалиться сквозь землю от одного его взгляда. Тозиер скрывал свою причастность к кафе по множеству причин, но главная была в том, что неизбежно возникли бы вопросы: откуда у шестнадцатилетнего парня нашлись деньги на открытие такого заведения? — С этим разберёмся, — тихо, но твёрдо сказал Ричи. — А его-то зачем сюда позвал? — Ты серьёзно? Ты вообще свой же трудовой договор читал? — Да, — кудрявый внезапно улыбнулся, видя шок на лице Майка. — Но я ему это прощу. Он мне всё-такий помог в тот день. Но помни, Хенлон, — его голос вновь стал стальным, — это только на один раз. Чётко понял? — Да, Ричи! Конечно! — Майкл закивал с таким рвением, что, казалось, голова вот-вот отвалится. — Спасибо вам огромное! Большое спасибо! Начальники отпустили перепуганного стажёра, и дверь снова закрылась. В наступившей тишине Патрик устало взглянул на друга. — Давно ты стал таким наивным и мягкотелым? — Нет, — Ричи потёр переносицу. В его глазах снова была привычная усталость. — Просто… не всё так однозначно. Но давай уже прекратим этот разбор полётов и просто поработаем.