Между нами ничего не будет

В доме Тозиеров царила гробовая, пугающая тишина. Рейчел выбрала идеальный день для небольшой встречи друзей — тот редкий момент, когда огромный, обычно полный жизни дом затихал, опустевший и затаивший дыхание. Рик и Рут с утра до вечера были поглощены работой в своей студии, а после и вовсе уезжали ночевать к Рею; Робин, выпросив разрешение, отправилась на ночёвку к однокласснице; а Ричи где-то гулял с Расселом и Роуз, обещая вернуться лишь к вечеру. В этой звенящей пустоте и должен был состояться её план. Девушка заранее позвала Бена, Беверли и Билла. Сегодня она была полна решимости помирить брата с Эдди. В групповом чате уже неделю висело давящее молчание. Никто не знал, что писать после той ссоры, того взрыва, что оставил после себя выжженное поле. Но вчера Билл, не в силах больше терпеть, удалил Стэна из чата и написал: «Он поступил как мудак, и я понимаю, почему вы не хотите с ним общаться. Я всё равно буду общаться с ним, но и от вас отворачиваться не планирую». Это честное, пусть и грубое заявление Денбро будто вдохнуло в чат жизнь. Все принялись делиться новостями прошедшей недели, стараясь заполнить пустоту. Не писал только Эдди. Его иконка молчала, будто вымерла. За всю неделю шатен ни разу не ответил ей, не поднял трубку. Спросив остальных, Рейчел с ужасом поняла — он игнорировал всех. Девушка переживала так сильно, что даже, затаив дыхание от стыда, залезла в телефон брата. Но и там её ждало лишь молчание и холодная, бездушная пометка: «Пользователь заблокировал вас». Это, конечно, был не первый случай, когда Каспбрак уходил в себя, но раньше он всегда предупреждал, и его «затворничество» никогда не длилось дольше трёх-четырёх дней. Отчаяние дошло до того, что Рейчел и Беверли уговорили Бена сходить к его дому. Но два часа упорного стояния под дверью и ударов в дверь ни к чему не привели. Эта ледяная тишина заставляла друзей сходить с ума, рисуя в воображении самые страшные картины. Послышался сдержанный, но настойчивый стук в дверь, и Рейч, вздрогнув, пошла встречать друзей. Спустя пару минут маленькая компания уже разместилась в её комнате, пахнущей духами и старой бумагой. Рейч устроилась в кресле у компьютера, Бен и Бев пристроились на кровати, а Билл бесформенно утонул в кресле-мешке на полу, его лицо было омрачено тенью тревоги. — Итак, — начала Рейчел, выдыхая, — план такой. Я попробую снова дозвониться до Эдди. Если опять не получится… идём и силой открываем дверь. Вечером вернётся Рич, и мы как бы невзначай оставим их наедине. — Кудрявая сидела с напускной, почти вызывающей улыбкой, но в её глазах читалась неуверенность. Она жадно ловила реакцию друзей. — Рейч, а ты не беспокоишься, что они могут… ну… усугубить свои отношения, а не помириться? — осторожно спросила Беверли, переплетая пальцы с Беном. — Для этого здесь мы! Если что, натолкнём их на правильное решение. Да и не думаю, что повздорят — за такое время самые острые обиды должны были улечься. Ну что? Вы со мной? — её голос прозвучал почти как мольба. В ответ послышалось не очень уверенное, но радостное хорное «Да!». Тозиер достала телефон, и её палец дрогнул, прежде чем набрать номер друга. Так прошло полчаса. Время текло мучительно медленно, растягиваясь в липкую, беспросветную паутину под монотонные, разрывающие душу гудки в трубке. Друзья перешёптывались, их шутки становились всё тише и реже, а общий настрой угасал, словно свеча на сквозняке, с каждым новым безответным звонком. Эта ситуация была до жути неестественной, не похожей на их привычного, болтливого и немного брюзжащего Эдди, и наводила на тяжёлые, совсем не радостные мысли. Шёл уже очередной, казалось бы, бесконечный звонок, когда Билл резко, почти срываясь, вскочил со своего места. — Это... — он сглотнул, и слово далось ему с трудом, — б-бессмысленно! — вырвалось наконец, и его голос, обычно такой твёрдый, дрожал от неподдельного страха. — Мы п-просто тратим время. Н-надо... - Он вдохнул, пытаясь унять заикание, которое возвращалось к нему всякий раз, когда его эмоции были на пике. - Надо выходить. С-сейчас же. Все и так были на взводе, а это внезапная вспышка стала последней каплей, открыв шлюзы всеобщей паники. — Я согласен с Билли, — тихо, но твёрдо сказал Бен, обнимая за плечи Беверли, которая молча смотрела в пол и лишь кивала, не в силах вымолвить и слова. — Вы правы, — выдохнула Рейчел, и её рука уже потянулась, чтобы сбросить вызов. В этот самый миг из телефона послышался щелчок, а затем — голос. — Да? — Он был до неузнаваемости хриплым, будто простуженным, и сквозь эту хрипоту проступала такая усталость и вымотанность, что сердце сжалось. Компания разом, как по команде, обступила Тозиер с телефоном в руке, затаив дыхание. — Ну наконец-то! — Рейчел чуть не расплакалась от облегчения, но взяла себя в руки. — Не буду тянуть. Сегодня хотим встретиться, развеяться, ты с нами? — Нет… — последовал тихий, почти шёпотом ответ. — Я плохо себя чувствую. — Отказы не принимаются, — Рейчел постаралась сделать голос твёрдым. — Милый, ты неделю с нами не общаешься, мы все с ума сходим от переживаний. Поэтому если не придёшь сам, то за тобой придём мы. Все вместе. В трубке повисла такая долгая, давящая пауза, что ребята уже мысленно прощались с надеждой. Но с той стороны снова послышался шорох, а затем — сдавленное: — Хорошо… я буду. Напиши, во сколько приходить. И скажи Биллу, что заезжать за мной не нужно. Я… я хочу прогуляться. Соединение прервалось. В комнате воцарилась тишина, а затем её разорвали вздохи облегчения и счастливые возгласы. Друзья расцвели, обнимая друг друга, их кошмары в одно мгновение растаяли, превратившись в пыль. Они тут же, перебивая, начали строить планы на вечер, позабыв о том, каким больным и надломленным был голос их друга. Лишь где-то в глубине души у каждого затаился крошечный, холодный червячок сомнения. **************************************************************************** В своей квартире, куда уже неделю не проникал свежий воздух и солнечный свет, Эдди Каспбрак сидел, сгорбившись, перед мерцающим монитором. Его опустошённый взгляд упирался в экран, на котором только что погасло окно видеочата с очередной незнакомкой. Комната была погружена в полумрак, нарушаемый лишь холодным сиянием экрана. Воздух был спёртым, с примесью сладковатого, тошнотворного запаха дешёвой смазки и пота. На столе, заваленном хламом, лежала груда грязных салфеток, несколько пустых, липких баночек, блистеры от таблеток для потенции, словно немые свидетели его падения, пёстрое собрание вибраторов, резиновых членов и вагин. Эта отвратительная картина причиняла ему почти физическую боль, подступающую комом к горлу. Если бы кто-то из друзей увидел его сейчас, в этом аду, который он сам для себя создал, они бы не поверили. Ни за что не поверили бы, что этот милый, чопорный, вечно всего боящийся Эдди может быть тем, кто по другую сторону экрана делает… это. Он и сам себе не верил, смотря иногда на своё отражение в экране. Но за эти несколько дней, слившихся в один бесконечный, грязный кошмар, он перестал видеть в себе что-то чистое, неосквернённое. А люди по ту сторону экрана, эти тени с никами вместо имён, наслаждались зрелищем. Им нравилось смотреть, как он, стараясь сохранить маску невинности, смешанной с вымученной пошлостью, мастурбирует, трахает бездушную резину, засовывает себе в рот немой силикон, танцует, сексуально извиваясь под далёкую музыку, и говорит им те грязные, унизительные слова, которые они хотели слышать в своих пошлых фантазиях. Уже спустя два дня он перестал получать от этого хоть какое-то, даже самое извращённое, удовольствие. Теперь это был механический процесс, конвейер стыда, работа на износ. Его тело было инструментом, а душа — пустой, выжженной раковиной. Старые подписчики, мародёры его падения, знали его привычки и, едва он появлялся, осаждали его чат, готовые отдать последние деньги, лишь бы ещё раз подрочить на этого то ли ангела, то ли демона в обличье хрупкого мальчишки. Парень с трудом поднялся и, пошатываясь, потянулся к кровати, где среди смятого белья лежала его самая большая реликвия и талисман — черная футболка, некогда отданная ему Ричи Тозиером. Он носил её не только потому, что от неё всё ещё пахло этим парнем — запахом сигарет, дорого алкоголя и чего-то неуловимо родного, — но и потому, что её мешковатый крой скрывал, насколько он похудел. Одев её, как боевые доспехи, он вышел из комнаты, направляясь к кухне. Его шатало не только от усталости, но и от голода. Он почти не ел. Распахнув холодильник, он безучастно скользнул взглядом по полупустым полкам. Взгляд выхватывал лишь яйца, несколько йогуртов — продукты, на которые его теперь воротило. С раздражением захлопнув дверцу, он поставил чайник, решив ограничиться хотя бы кофе. Он сел на высокий барный стул и опустил голову в ладони. Тело гудело единой, сплошной болью: голова раскалывалась, член болел от перенапряжения, живот ныл от пустоты, а руки отказывались служить. Каждая клеточка кричала: «Остановись!». Но он не мог. Ещё нет. В голове, как рои ос, кружились обрывки мыслей, незавершённые диалоги, образы, которые нужно было задавить, выжечь этой физической усталостью. Конечно, за эту неделю он заработал приличную сумму. Деньги лежали на счёте, пачкая его даже своим виртуальным присутствием. Но они рано или поздно закончатся, а терять подписчиков, этих спонсоров его саморазрушения, было нельзя. Этот адский конвейер нельзя было останавливать надолго. Заварив чёрный, крепкий как смола, кофе, ведь и на молоко смотреть было противно, он побрёл обратно в свою берлогу. Взял телефон, проверяя уведомления. Экран светился десятками пропущенных звонков и сообщений от друзей. От Рейчел, Бена, Беверли, Билла… Он не мог им ответить. Не сейчас. Сейчас он был слишком разбит, слишком грязен. Пусть думают, что он просто зализывает раны после ссоры с Ричи. Пусть всё сводится к этому. Пальцы сами, помимо его воли, потянулись к иконке соцсети, к странице того, кто не выходил у него из головы. И взгляд сразу же, словно магнит, притянулся к новым постам. Один — три фотографии: Ричи с Майком, Ричи с Патриком и все они втроём в баре Тозиера, если верить словам Хэнлона. Эдди вглядывался в радостное, улыбающееся лицо Тозиера, и в душе, поверх всеобщей апатии, закипала густая, чёрная злость. Он там, он веселится, он живёт полной жизнью, будто Эдди для него — всего лишь пятно на обоях, которое можно заклеить новыми впечатлениями. Глаза опустились на подпись: «My silence is killing me slowly». Эдди едко усмехнулся. «Моё молчание медленно убивает меня». И вдруг эти фото предстали перед ним в ином свете. Это не было счастье. Это была отчаянная попытка убежать, заткнуть свою боль шумом вечеринок и чужими улыбками. Он провёл пальцем по экрану. Следующий пост — концертные фото. Ричи на тротуаре, в тот самом парке, с гитарой в руках, микрофон у рта. И снова удар — память выбросила тот самый день, их первую спокойную встречу, Бена, их танец под музыку, и голос Ричи, пробивавшийся сквозь гам. Он несколько минут, затаив дыхание, разглядывал это фото: полуоткрытый в пении рот, волосы, собранные в небрежный пучок, дурацкие большие очки и красная футболка с дерзкой надписью «Kiss me». Подпись была простой, но для Эдди — криком: «Здесь было столько людей, жаль не было тех парней на роликах, которые танцевали тогда и переманили ваше внимание. Может, предложить им с нами выступать?». На его губах проступила слабая, горькая улыбка. Он вспоминает. Этими шифрами, понятными лишь им двоим, он даёт знать, что не может отпустить, что все что их связывало, врезалось и в его память. Последний пост был выложен вчера. Три кадра. На первом — Ричи в полный рост, прислонившись к машине, с сигаретой в губах, с нахмуренными бровями, и по его щекам беззвучно текут слёзы. На втором — он крупнее, стирает слёзы тыльной стороной ладони и пытается улыбнуться. На третьем — его лицо крупным планом, улыбка через силу, взгляд прямо в объектив, а следов от слёз будто и не бывало. Подпись: «Broken, I’m not broken». И улыбка сползла с лица Эдди. Вглядываясь в первый пост, он так злился, что Тозиер ничего не чувствует, точнее, не чувствует того же, что и Эдди, а когда увидел, что он в таком же состоянии, в душе что-то защемило. Они оба разбиты. Телефон выпал из его рук и отлетел на кровать, а Каспбрак сдавленно застонал, вцепившись пальцами в волосы, будто хотел вырвать из головы сами корни этих мучительных мыслей. Ему осточертело это всё. Эта боль, это чувство потери, это ожидание, что Ричи сделает первый шаг. Но тот, испытывая, судя по всему, те же муки, тоже упрямился. Разумом Эдди понимал, что всё можно было бы исправить простым «давай поговорим», остаться друзьями… Но его гордость, его раненое самолюбие и тот факт, что он сам занёс парня в чёрный список, стояли между ними непреодолимой стеной. Он боялся думать об этом, боялся ещё большего погружения в пучину самобичевания. Собрав волю в кулак, он убрал руки от лица и придвинулся к монитору, к своему личному аду. В чате мигало новое сообщение. Nihilo Деткаааа, я готова отдать все до копейки, чтобы снова связаться с тобой. На этот раз хочу, чтобы ты видел меня, надеюсь, тебя возбуждают кудрявые)))) Ком подкатил к горлу стремительно и неотвратимо. Прикрыв рот ладонью, Эдди, спотыкаясь, бросился в ванную. Его вывернуло сначала остатками кофе, а затем — горькой, жгучей желчью. Слёзы текли ручьями, смешиваясь с потом и слюной, боль в висках и в животе сводила с ума. Спустя несколько минут он отполз от унитаза, обливаясь холодным потом, и прислонился к холодной кафельной стене, судорожно глотая воздух. Слёзы лились уже не от рвотных спазмов, а от всепоглощающего отвращения к самому себе. Что, если бы друзья узнали? А Ричи? Он представил его взгляд — брезгливый, разочарованный, отстранённый. «Извращенец», — услышал он его голос в своей голове. Он поджал колени к груди, съёжившись в комок на холодном полу, и его тело содрогнулось от беззвучных, надрывных рыданий. В соседней комнате назойливо трезвонил телефон, но до него не было никакого дела. Мысли, предательские и неумолимые, снова вернули его к тому сообщению. «Кудрявые...». Да, но не девушки. Да, но именно брюнеты. Да, но именно высокие. Да, но именно с идиотскими огромными очками. Да, но именно брат лучшей подруги. Да, но именно Ричард Тозиер... Шатен, рыдая, схватился за воротник своей футболки и судорожно вдохнул его запах, пытаясь представить, что тот рядом. Постепенно истерика отступила, оставив после себя лишь леденящую душу пустоту и щемящую ненависть к тому, кем он стал. Очнуться его заставил новый, ещё более настойчивый звонок. Он медленно, как глубокий старик, поднялся с пола и побрёл в комнату. На экране горело имя «Рейч». Это имя, обычно вызывавшее улыбку, теперь вонзилось в сердце новой болью — она стала живым напоминанием о нём, о том, кого он потерял, о том, чьего присутствия он так отчаянно жаждал. Эдди тупо смотрел на вибрирующий аппарат, не в силах заставить себя ответить. Он не был готов. Не был собран. Его лицо было заплаканным, руки дрожали, а внутри была одна сплошная рана. Он не мог позволить им увидеть себя таким — сломленным, грязным, неузнаваемым. И тут в голове снова вспыхнула искра: «А вдруг это он?». Ведь, его же номера нет у Ричи… Почти не отдавая себе отчёта, движимый слепой, отчаянной надеждой, он провёл по экрану и поднёс трубку к уху. — Да? — его голос прозвучал сипло и отчуждённо. — Ну наконец-то! — послышался радостный, такой родной голос Рейчел, и в его груди что-то болезненно сжалось от разочарования. — Не буду тянуть. Сегодня хотим встретиться, развеяться, ты с нами? — Нет… — его глаза забегали по комнате в поисках лжи и наткнулись на мерцающий экран ноутбука. Тошнота снова подкатила к горлу. — Я плохо себя чувствую. — Отказы не принимаются. Милый, ты неделю с нами не общаешься, мы все с ума сходим от переживаний. Поэтому если не придёшь сам, то за тобой придём мы. Все вместе. Каспбрак закрыл глаза, словно мог спрятаться от её слов в темноте собственных век. Он правда не мог. Выйти к ним, улыбаться, делать вид, что всё в порядке, в то время как внутри — выжженная земля… Но он слышал искреннее беспокойство в её голосе. Они переживали. Они ждали. И своим побегом он причинял им боль. Это было так же неправильно, как и всё остальное в его жизни. Сделав глубокий, прерывистый вдох, он сдался. — Хорошо… я буду. Напиши, во сколько приходить. И скажи Биллу, что заезжать за мной не нужно. Я… я хочу прогуляться. Он сбросил вызов, не в силах слушать их радостные возгласы, и повалился на кровать, раскинув руки, словно распятый. Через минуту пришло сообщение: «Приходи к 20:00». Значит, у него есть четыре часа. Три из них он мог убить сном, а последний — потратить на долгую, мучительную прогулку к дому Тозиеров. **************************************************************************** Каспбрак стоял в прихожей, вглядываясь в своё отражение в зеркале. Со стороны — обычный парень, может, чуть более бледный. Но если приглядеться… Щёки впали, обнажив скулы, кожа приобрела нездоровый, землистый оттенок. Глаза, некогда живые и выразительные, были красными, потухшими, а под ними залегли тёмные, почти фиолетовые тени. Он мотнул головой, отгоняя мрачные мысли, резко отвернулся и вышел из квартиры, захлопнув дверь, будто запирая в ней своего личного демона. На улице было свежо и приятно. Дует лёгкий летний ветерок, ласково трепля его волосы, солнце клонилось к закату, уже не обжигая, а лишь золотя края крыш. Людей было мало, и эта безлюдность успокаивала. Засунув руки в карманы джинс, он пустился в долгий путь. Большую часть дороги он шёл, почти не замечая окружения, погружённый в себя, но постепенно городские пейзажи начали привлекать его внимание. Он замечал игру света в стёклах, смеющихся детей на площадках, парочки идущие за руку. Эта нормальная, обыденная жизнь казалась ему теперь чем-то далёким и недостижимым. Пока он не дошёл до того самого района, что всегда вызывал у него инстинктивный страх. Здесь обитала банда Бауэрса, да и не только она. Этот район был гнилым зубом в улыбке города — тут часто случались грабежи, поножовщина, и до полиции доходили далеко не все слухи. Местные жители смотрели на это сквозь пальцы, для них аморальность стала нормой. Эдди всегда чувствовал здесь себя дискомфортно, мышцы сами по себе напрягались, а спина инстинктивно искала стену. Здесь могло случиться всё что угодно, и тот факт, что с ним раньше ничего не случалось, не успокаивал, а лишь нагнетал тревогу, словно он ходил по минному полю, и рано или поздно одна из мин должна была рвануть. Но сегодня, сквозь пелену усталости и апатии, в нём поднялось новое, странное чувство — жгучее раздражение от того, что он вечно прячется, бежит, боится, потому что он «слишком хороший для этого мира». Сколько раз он слышал эту фразу? Он сжал кулаки в карманах, гордо, почти вызывающе поднял подбородок и выпрямил спину, пытаясь внушить себе уверенность, что ему всё равно, что он со всем справится. Прошёл ещё квартал, затем свернул в узкий, грязный переулок, чтобы срезать путь. Интересно, осталась бы в нём эта хрупкая уверенность, если бы он знал, что уже большую часть пути за ним, как тени, крадутся Генри Бауэрс и его прихвостни? Их взгляды, полные злобного любопытства, уже впились в его спину.