Между нами ничего не будет

Ледяная волна паники, густая и соленая, смыла последние островки уверенности Эдди Каспбрака. Он почти физически ощутил, как та хлипкая броня из самоуверенности, что он так тщательно выстраивал, треснула и осыпалась, стоило чьей-то тяжелой, мозолистой руке сомкнуться на его хрупком плече. Пальцы, твердые, как стальные прутья, впились в мышцы так, что по спине пробежали противные, колючие мурашки. Это был не просто жест — это был захват. Претензия на владение. Прежде чем мозг успел просигнализировать об опасности и выбрать стратегию — вырваться, крикнуть, увернуться, — его с грубой, животной силой развернули вокруг своей оси, и он столкнулся лицом к лицу со своим самым старым, въевшимся в подкорку страхом. Генри Бауэрс. Не призрак, не воспоминание, а плотская, осязаемая грозь. Его взгляд, холодный и абсолютно плоский, как у акулы, скользнул по Эдди с ног до головы, выискивая слабые места, а на губах застыла та самая язвительная, кривая усмешка, от которой кровь в жилах буквально леденела, превращаясь в мелкую колкую крошку. — Ну, привет, малыш, — его голос был сладок, как подпорченный сироп, и ядовит, как цианид. Каждое слово было ударом хлыста. — Куда это так бежишь? За своей шлюхой кудрявой? Внутри у Эдди все оборвалось и провалилось в какую-то бездонную, холодную яму. В животе, чуть ниже солнечного сплетения, завязался тугой, болезненный узел из чистого, неразбавленного ужаса, сжимая диафрагму и мешая дышать. К горлу подкатил предательский, горячий ком, перекрывающий воздух и слова. А из головы, будто кованым сапогом, вымело все мысли, все планы, все возможные варианты действий, оставив лишь белесый, однородный, оглушающий гул паники. Он чувствовал себя не просто мышью в лапах кота. Он чувствовал себя букашкой под стеклом, которую вот-вот раздавит любопытный, безразличный садист. — Чего молчишь? — Бауэрс наклонился чуть ближе, нарушая личное пространство, и Эдди уловил густой, отталкивающий коктейль запахов: кислый мужской пот, дешевый табак, въевшийся в ткань куртки, и что-то еще, металлическое и злое. — Страшно стало, когда нет рядом своей защитницы? Один-одинешенек? И тут, сквозь нарастающий, парализующий гул в ушах, сквозь желание сжаться в комок и исчезнуть, в его сознании, как луч прожектора в кромешной тьме, всплыли спокойные, отчеканенные, твердые слова Рейчел. Он видел не просто слова, он видел ее лицо — серьезное, с чуть сжатыми губами, и ее глаза, полные неподдельной веры в него: «Научись давать им отпор. Они сильные, пока не увидят, что ты не беззащитная овечка». Что-то маленькое, но горячее и несгибаемое, тлеющее где-то в самом ядре его существа, возмутилось и дернулось, как живое. Это была не храбрость — это было отчаяние, превращающееся в топливо. Собрав всю свою волю в кулак, чувствуя, как дрожат его колени, он сделал короткий, резкий шаг вперед, навстречу обидчику, сокращая дистанцию. — Не смей так о ней говорить, — голос его дрожал, предательски вибрируя, но где-то в глубине, в самых низких нотах, послышались металлические, стальные нотки. Он резким, отрывистым движением, в котором была вся его накопленная за годы злость, сбросил с плеча тяжелую, как гиря, руку Бауэрса. — У меня нет времени на твои… на твои больные игры. Воздух с громким, хлюпающим, влажным звуком вырвался из его легких, прерванный коротким и страшным ударом кулака прямо в солнечное сплетение. Боль, острая, ослепляющая, белая и горячая, как удар тока, пронзила его насквозь. Мир запрыгал, поплыл перед глазами, окрасившись в черно-белые пятна. Он не успел опомниться, не успел даже вдохнуть, как Генри вцепился ему в волосы — не просто схватил, а именно вцепился, с силой, от которой захрустели волосяные луковицы, — и грубо, безжалостно оттянул его голову назад, заставляя смотреть в его торжествующее, искаженное садистской радостью лицо. — Я не люблю, когда со мной грубят, — прошипел Бауэрс, и его дыхание было горячим, влажным и липким на щеке Эдди. Он наклонился еще ниже, его губы почти касались уха жертвы, а потом он сжал мочку зубами — не укусил до крови, но с такой силой, что боль была резкой, пронзительной и невероятно унизительной. — Понимаешь? Не люблю. Мне приходится показывать грубость в ответ. Наглядно. Он разжал пальцы, и Эдди, пошатнувшись, едва удержал равновесие. На секунду — короткую, обманчивую, прекрасную секунду — ему показалось, что кошмар закончился. Что этот ритуал унижения завершен, и его отпустят. Но это была лишь жестокая, насмешливая передышка, данная ему, чтобы острее почувствовать следующий акт. Генри лишь молча, почти незаметно кивнул своим теневым приспешникам, Белчу и Криссу, и те, как две голодные, послушные гиены, синхронно шагнули вперед, схватили Эдди с двух сторон, под руки, и, почти оторвав от земли, потащили в грязный, заваленный битым кирпичом и пустыми бутылками переулок. Его руки были с силой закручены за спину и сжаты в болезненный, безжалостный замок. Колени с глухим, костным стуком ударились о шероховатый, холодный асфальт. Генри стоял над ним, неоспоримый властелин этого маленького, грязного ада, а Хаггинс всей своей тушей навалился на него сверху, придавив его к земле, не оставляя ни сантиметра для движения, ни шанса пошевелиться. Эдди был обездвижен, пригвожден, как бабочка на булавке в коллекции жестокого энтомолога. — Знаешь, о тебе много слухов ходит, — Бауэрс медленно, с наслаждением присел на корточки, и его лицо оказалось на одном уровне с лицом Эдди. Он взял его за подбородок, сжимая пальцами так, что кости затрещали, и принудительно поднял его голову. — Я недавно видел, как ты плясал с каким-то парнем в парке. Веселился, как девчонка. Ты правда педик, Эдичка? — В его глазах, маленьких и глубоко посаженных, вспыхнул тот самый знакомый, грязный, пошлый огонек, который Эдди слишком хорошо знал по комментариям своих «поклонников» — тех анонимных призраков по ту сторону экрана, которые мастурбировали на его фото и требовали сделать что-то непристойное, унизительное. — Это не твое дело, Бауэрс, — выдохнул Эдди, пытаясь придать своему голосу ту твердость и холодность, которым учила его Рейчел, хотя внутри все сжалось в один сплошной, ледяной, неподвижный ком, предвещающий неотвратимую, надвигающуюся беду. Ответом стал резкий, хлесткий, почти лаконичный удар по лицу. Миг — и по его губам, по небу, разлился теплый, медный, соленый вкус крови. Руки инстинктивно, помимо его воли, рванулись к лицу, чтобы прикрыться, защититься, но Вик лишь сильнее, до хруста, сжал его запястья, выкручивая суставы. Над его беспомощностью, над его болью, над его унижением громко, похабно и протяжно засмеялись все трое. Эдди, тяжело, с присвистом хватая ртом воздух, почти задыхался, и от этого физиологического сбоя, смешанного с животным страхом, на глаза навернулись предательские слезы. — Я надеюсь, теперь ты понял, что на мои вопросы лучше отвечать, — тихо, почти интимно произнес Генри, и в этом шепоте было куда больше угрозы, чем в любом крике. Эдди, предав всю свою гордость, все свои принципы, яростно, почти истерически закивал. Та хлипкая, напускная уверенность, с которой он пытался держаться несколько минут назад, разбилась вдребезги, рассыпалась на тысячи острых осколков, и теперь Бауэрс с наслаждением водил ими по его душе, медленно и методично резал его ими. — Хороший мальчик, — с притворной, слащавой нежностью Бауэрс погладил его по голове, как собаку, как вещь. — Умница. Но мне уже не так важно, нравятся тебе парни или нет. Честно. У меня есть для тебя один дружок, — он похлопал себя по паху, — он тебе точно понравится. Гарантирую. Банда снова залилась грубым, животным смехом. Эдди побледнел, как полотно, кровь отхлынула от его лица, и только сейчас его скользящий, избегающий взгляд упал на ширинку Генри, где сквозь плотную ткань джинсов проступало откровенное, пугающее, очерченное возбуждение. Внутри него что-то окончательно и бесповоротно оборвалось. Он мысленно, с отчаянной, слепой силой затравленного зверя, воззвал ко всем высшим силам, о которых когда-либо слышал, ко всем богам и полубогам, к вселенной, к случайности. Он умолял, чтобы это оказалось сном, галлюцинацией, нервным срывом, чем угодно, лишь бы только не реальностью. Он был готов на все, лишь бы этого не происходило. Но удача, фортуна, провидение — все, во что он мог бы поверить, — в этот день были на другой стороне. Парень перед ним с мерзкой, неторопливой, самодовольной ухмылкой принялся расстегивать свою пряжку, затем ширинку. Каждый щелчок застежки, каждый звук расстегивающейся молнии был похож на выстрел, от которого вздрагивало все его существо. Эдди в ужасе зажмурился, крепко-крепко, как маленький ребенок, убежденный, что если он очень сильно зажмурится и не будет дышать, то, открыв глаза, не увидит чудовища в шкафу. Оно просто исчезнет. Но он не был ребенком. И чудовище было настоящим, плотским, и оно стояло перед ним, и его дыхание было слышно. И тут он почувствовал знакомое, предательское, ужасающее сжатие в груди. Тонкие, невидимые тиски сдавили его легкие. Подкрадывался приступ астмы. И в этот миг, в этот ужасный, парадоксальный миг, это показалось спасением. Благословением. Потерять сознание, выключиться, уйти в небытие, не видеть, не слышать, не чувствовать, не помнить... это было бы величайшей милостью. Воздух стал густым, как смола, его не хватало, он не попадал в легкие, он застревал где-то в горле, густой и безжизненный. А Бауэрс уже стоял перед ним, обнажив свой взбухший, отвратительный, бледный член в нескольких сантиметрах от его лица. Эдди видел каждую деталь, каждую прожилку, и это зрелище вызывало тошноту. — Ну что, Каспбрак, нравится? — он провел головкой по его сомкнутым, окровавленным губам, оставляя влажный, липкий, чужой след. Но Эдди не реагировал. Его взгляд был пустым, остекленевшим и направленным куда-то сквозь Генри, в пустоту, в никуда. Он пытался раствориться, исчезнуть, просочиться сквозь асфальт. Даже мысль о возможной смерти от удушья казалась желанным, благородным избавлением по сравнению с тем, что должно было случиться. Сильная, шершавая рука снова сжала его челюсть, заставляя ее сомкнуться, а потом с силой, болезненно разжать. Следующее, что он почувствовал, — это удушающий, рвотный спазм, когда Генри грубо, глубоко, без всякой подготовки вошел в него, заполнив собой все пространство рта, горла, отодвинув язык и упершись в самое мягкое, уязвимое небо. Эдди подавился, его тело напряглось, пытаясь вытолкнуть инородное тело, сотрясаясь от кашля, но тщетно. И тут его пронзила дикая, почти истерическая, абсурдная мысль: приступ... отступил. Спазм в груди ослаб. Он мог дышать. Неглубоко, со свистом, смешивая воздух с кровью из носа и этой удушающей, живой плотью в горле, заглатывая ее, но он дышал. Он оставался в сознании. И от этого осознания — что мир, этот жестокий и несправедливый мир, насильно возвращает его к реальности, заставляя прочувствовать все до последней, отвратительной секунды, — по его лицу ручьем, беззвучно, потекли слезы. Они текли от боли в растянутых, порванных губах, от боли в горле, от унижения, от стыда и полного, абсолютного, безысходного отчаяния. К горлу с новой, неукротимой силой подкатила тошнота, но мысль о том, что будет, если его вырвет сейчас, прямо на него, была настолько ужасна, что он из последних сил, вцепился в свое самообладание, в этот жалкий островок контроля над своим телом. Он не сопротивлялся. Не было смысла. Тяжесть Реджинальда пригвождала его к земле, как могильная плита. Руки, заломленные Виктором, онемели и потеряли чувствительность. А Генри, сжимая его волосы в кулаке, ритмично, монотонно направлял его голову, задавая темп, глубокий и удушающий. Даже если бы у него остались силы, он бы не стал бороться. Он смирился. Капитулировал. В руках этих троих он был просто вещью, марионеткой, телом, которое они использовали. Его дух, его «я», его личность — все это ушло куда-то далеко, спряталось в самый дальний, самый темный угол сознания и наблюдало за происходящим со стороны, с холодным, почти клиническим интересом. «Тебе разве не нравится, Эдс?» — прозвучал в голове его собственный, искаженный сарказмом и самоедством голос. Он вспомнил своих «фанатов», этих анонимных, жадных зрителей по ту сторону экрана. Что, если бы они видели это сейчас? Прямой эфир из самого ада. Нашли бы это возбуждающим? Наслаждались бы зрелищем его слез, смешанных с кровью и слюной, пока он давится настоящим, живым, а не резиновым членом? Он не сомневался, что нашлись бы те, кто требовал бы «еще», «грубее», «глубже», «чтобы плакал», «чтобы захлебнулся». Которые сочли бы это самым лучшим, самым аутентичным его контентом. И эта мысль навела его на страшную, извращенную мысль: а может, это и есть его расплата? Справедливая кара за то, что он продавал кусочки своей души, своей интимности, через холодный экран? Может, он этого заслуживал? А может, в самых потаенных, самых грязных глубинах своей души он этого жаждал, раз выбрал такую жизнь? И сейчас происходящее — это просто извращенная, уродливая форма карьерного роста, переход на новый уровень «искренности» с аудиторией. Эти абсурдные, циничные, саморазрушительные мысли едва не вырвались у него нарушу коротким, истерическим смехом, но его лицо оставалось маской — пустым, безжизненным, залитым слезами и кровью. Губы горели огнем, в горле стояла сухость, несмотря на слюну и слизь. Он поднял глаза, замыленные слезами, на Генри. Тот был полностью поглощен процессом, на его лице застыла маска животного, низменного удовольствия. Ирония ситуации была поразительна, почти комична: Генри, ярый, маниакальный ненавистник геев, с таким сладострастием, с таким упоением использовал рот другого парня. И Эдди вспомнил слова своего психолога о латентных гомосексуалах — тех, кто яростнее всех ненавидят то, что тайно, глубоко в подсознании, желают сами. «Они часто получают удовольствие, маскируя его под насилие, под доминирование, убеждая себя, что гей, извращенец здесь только один — тот, кого они используют. Это позволяет им сохранить свою хрупкую мужественность». И ему, странным образом, в этот миг унижения, стало почти жаль Бауэрса. Каково это — жить в вечном, изматывающем конфликте с самим собой? Ненавидеть часть самого себя? Ведь он, Эдди, никогда не отрицал своей природы. Он знал, что его влечет к парням. Что мужское тело для него — объект желания. Так почему же сейчас он не чувствовал ничего, кроме всепоглощающего, физиологического отвращения? Дело было не в самом акте — он смотрел подобные видео, и они его возбуждали, будоражили фантазию. Дело было не в грубости — он и сам до конца не знал своих предпочтений, привыкнув угождать желаниям других, исполнять чужие сценарии. Нет. Причина была в нем. В Генри. Он был олицетворением всего грязного, жестокого, больного и отвратительного в этом мире. Он был не объектом желания, а орудием пытки. И если бы на его месте был кто-то другой... кто-то, кого он хоть чуть-чуть желал, к кому он испытывал бы хоть каплю нежности... все могло бы быть иначе. Теоретически. Языком, прижатым к основанию члена, он чувствовал пульсацию вен, ритмичную, живую. Это вызывало новую, еще более сильную волну тошноты, заставляя желудок сжиматься в тугой болезненный комок. Он снова, с трудом, поднял взгляд на лицо Генри и увидел в его глазах ту самую нездоровую, психопатическую пелену, тот блеск абсолютной, неоговорочной власти, который и делал его таким пугающим, таким нечеловеческим. Его взгляд, против воли, скользнул вниз, на неопрятный, заросший жесткими волосами, немытый пах, и в некоторых местах он увидел разводы грязи, пятна пота. Ком в горле сдавил его еще сильнее, став почти физической помехой для дыхания. Физическая боль напомнила о себе новой, острой, режущей вспышкой — уголок его рта, уже воспаленный, треснул от грубого, непрекращающегося трения. Он зажмурился, пытаясь уйти от ощущений, сконцентрироваться на чем-то внутри, но тело не слушалось, оно кричало, оно страдало, оно было здесь. Голова кружилась, в глазах темнело, плыли радужные круги, но желанное, благословенное небытие, отключка, не наступало. Мир, казалось, настаивал на том, чтобы он прочувствовал все до последней капли, до последней молекулы страдания. И самой мучительной, самой изощренной пыткой были мысли о том, что всего этого можно было избежать. Его мозг, ища хоть какую-то точку опоры, принялся лихорадочно, с маниакальной точностью прокручивать все развилки, все «если бы», которые привели его сюда, в этот вонючий переулок, на эти колени. Можно было просто убежать, когда он впервые увидел их вдалеке, не надеясь на удачу. Можно было быть внимательнее, оглядываться на каждом шагу, как он это делал раньше, — тогда бы он заметил эту шайку заранее и точно смог бы улизнуть. Он мог выбрать другую, длинную, но безопасную дорогу через оживленные улицы. Мог сразу, не стесняясь, попросить, чтобы Билл подвез его на машине... Остаться дома, в конце концов, сославшись на недомогание. Целая цепь его собственных, пусть и мелких, сиюминутных, трусливых решений привела его сюда, под ноги этому монстру. Это была его вина. Только его. Его ошибки, его недочеты, его слабость. И поэтому он должен был это вытерпеть. Это была справедливая расплата. Перед его внутренним взором, как на кинопленке, всплыли лица друзей. Билл, Стэн, Бев, Бен, Рейч... И вместо спасительных мыслей о спасении, о мести, он с ужасом думал об их осуждении. Что они скажут? Как посмотрят на него? Увидев его таким — грязным, использованным, сломленным. Он боялся их взглядов, их слов, их молчаливого вопроса: «И зачем ты туда пошел?» — хотя разумом, самым что ни на есть трезвым, понимал, что они не такие. Они были его светом в кромешной тьме собственной души. Они называли его своим светом. А он... он горел для них, даже когда сам задыхался в собственной, личной, непроглядной бездне, пытаясь хоть немного рассеять тьму в их душах. И сейчас, в этот самый черный момент его жизни, ему так отчаянно, так физически не хватало их тепла, их голосов, их веры. И тогда среди всех образов, ярко и неизгладимо, возник он. Ричи Тозиер. Его кудрявый, неугомонный, непослушный, прекрасный хаос. Его ухмылка, его дурацкие шутки, его бездонные, умные глаза, в которых таилась вся боль мира и вся его доброта. Ему до боли, до спазм в груди хотелось оказаться в его объятиях, уткнуться лицом в его шею, вдохнуть его запах — сигареты, дорогого алкоголя и чего-то неуловимого, что было просто «Ричи», — и забыться. Плевать, что тот сам оттолкнул его, избегая своих чувств. Эдди верил, знал, что только Ричи, с его безбашенной храбростью и спрятанной за маской шута невероятной чуткостью, может его спасти, успокоить, вытащить обратно к жизни. Он ухватился за этот образ, как утопающий за тонкую, хрупкую соломинку. Это была его единственная опора, его якорь в этом шторме боли и унижения. Нужно было просто потерпеть. Дожить до конца этого кошмара и упасть в его руки. Он должен дожить. Он вернулся в реальность, где Белч и Крисс похабно, громко смеялись, подбадривая Генри мерзкими шутками, а тот, с закрытыми глазами, что-то блаженно, бессвязно бормотал себе под нос. Было почти трогательно, по-своему, как эти три ублюдка, эти три осколка одного разбитого зеркала зла, нашли друг друга в этом огромном мире и держались вместе, помогая и подставляя плечо в таком мерзком, отвратительном деле. Вдруг он почувствовал слабую, но отчетливую вибрацию в заднем кармане своих шорт. Телефон. Кто-то звонил. На беззвучном. И снова, новая, свежая волна ненависти к себе накатила на него. Если бы он не поставил его на беззвучный режим, если бы он зазвенел, если бы они увидели имя на экране... Может, это испугало бы их, заставило замешкаться. Он был абсолютно уверен, что звонила Рейч. Он опаздывал. Они уже начали волноваться. А он не мог ответить. Не мог им ничего объяснить. Он был отрезан от своего спасения тонкой пластиковой коробочкой в кармане. Толчки Генри стали резче, яростнее, глубже. Он, видимо, приближался к развязке, и его движения стали более порывистыми, менее ритмичными. И тело Эдди, доведенное до предела, до самого края, взбунтовалось. Тошнота, которую он так долго сдерживал, подкатила к горлу с такой неотвратимой, неумолимой силой, что он понял — сдержаться уже не удастся. Это был приговор. Он умоляюще зажмурился, прося, моля свое тело, свою плоть, подождать еще чуть-чуть, еще секунду, но судьба, злая и насмешливая, в этот день была к нему абсолютно безжалостна. Спазм. Резкий, неконтролируемый, мощный поток рвоты вырвался наружу, заставив Генри с отвращением и яростью выдернуть свой член. Желчь, горячая и едкая, облила его брюки, сапоги. Когда конвульсии прекратились, Эдди, тяжело, прерывисто дыша, почти не чувствуя своего тела, уставился в потрескавшийся асфальт под собой, с животным, первобытным ужасом ожидая неминуемой, страшной расплаты. Генри, с лицом, перекошенным от чистой, нефильтрованной ярости, схватил его за футболку и с силой начал вытирать испачканные штанины, сдирая с него ткань, превращая белую хлопковую майку в желто-зеленое, вонючее месиво. — Ты это сделал специально, ублюдок! Специально! Он щелкнул пальцами. Хватка Вика и давление Рыгало ослабли, и Эдди, как тряпичная кукла, рухнул лицом в асфальт, но тут же, инстинктивно, перевернулся на спину, судорожно, жадно глотая ртом воздух, смешанный с пылью и запахом блевотины. Трое парней плотным кольцом окружили его, и минуту, долгую, тягучую минуту, они просто стояли над ним, молча, и Эдди, видя их силуэты на фоне грязного неба, уже поверил, что это конец. Что они просто уйдут. Но нет. Расплата только начиналась. Первый удар тяжелым, подбитым гвоздями ботинком пришелся под ребра. Затем второй, третий... Град пинков, тычков, ударов обрушился на его беззащитное, скрюченное тело, выбивая из него последний воздух, заставляя хрипеть, захлебываться и отплевываться сгустками алой, яркой крови. Он не кричал, не просил пощады, он лишь беззвучно, судорожно рыдал, и только пальцы его одной руки, зажатой под телом, слегка, почти незаметно подрагивали, представляя, как их сжимает длинная, костлявая, теплая рука Ричи. Он медленно, преодолевая боль, повернул голову и в своем воображении, в этом единственном убежище, увидел его — Тозиера, сидящего рядом, с той самой, невыносимо доброй и печальной улыбкой, которая была только для него. «Все будет хорошо. Я с тобой. Потерпи, детка, просто потерпи», — шептал призрачный, но такой реальный голос. И Эдди терпел. Он впитывал боль, он принимал ее, не отрывая замыленного взгляда от этого видения, боясь, что если он моргнет, если он на секунду потеряет концентрацию, оно исчезнет, и он останется один на один с этим адом. Удары прекратились так же внезапно, как и начались. Генри оказался сверху, придавив его своим весом, и, грубо схватив за щеки, сжал так, что Эдди почувствовал, как зубы врезаются в внутреннюю сторону щек, заставил его смотреть на себя. — Ты ведь знаешь, что я не хочу этого делать, — его голос был сладок и от этого в сто раз страшнее. — Я хороший парень. Ты сам меня вынуждаешь. Понимаешь? Сам. Новая серия ударов, теперь уже целенаправленно по лицу. Его голова с глухим, костным стуком билась об асфальт. Время потеряло всякий смысл, оно растянулось и сжалось одновременно, каждый удар казался вечностью, наполненной болью, страхом, унижением и звоном в ушах. И вдруг Вик резко, решительно оттащил Генри за шиворот, отбросив его в сторону. — Ты его сейчас вообще убьешь, придурок! Хватит! Пора валить! Генри был похож на взбешенного быка, на цепного пса, сорвавшегося с цепи: зрачки были расширены до предела, с его окровавленных, содранных кулаков капала на серый асфальт алая, медленная роса, грудь ходила ходуном, из горла вырывалось хриплое, свистящее дыхание. Он был на грани, готовый растерзать и свою жертву, и своего товарища. Но он лишь с последним, концентрированным зарядом ненависти оглянулся на Эдди, смачно, с силой плюнул ему в лицо, в самое середину лба, и, махнув рукой, скрылся в сгущающихся сумерках переулка вместе с приспешниками, их шаги быстро затихли вдали. «Я же говорил. Видишь? Все закончилось. Скоро все будет хорошо», — донесся до него ласковый, усталый голос воображаемого Ричи. Следующее, что почувствовал Эдди, — это слабая, почти незаметная, судорожная улыбка, тронувшая его разбитые, опухшие губы. А потом сознание, наконец-то, сжалилось над ним и поглотило его целиком, унося в блаженное, черное, безболезненное ничто, где не было ни боли, ни страха, ни мыслей. Только тишина.