Между нами ничего не будет

Сознание вернулось к Эдди Каспбраку не как мягкий рассвет, а как удар электрошоком. Нервная система взорвалась сигналами бедствия от каждой клетки его тела. Глаза распахнулись так резко, что больно дернулись веки. Первым, что он увидел, было темно-синее, почти чернильное небо, усеянное редкими, холодными звездами. Они казались ему такими далекими и безразличными, словно насмехаясь над его пригвожденным к земле телом. Он был просто пылинкой в масштабах вселенной, и эта мысль почему-то не приносила утешения, а лишь усиливала чувство одиночества. Воздух с шипением ворвался в легкие, но дыхание тут же споткнулось о спазм в горле. Он попытался пошевелиться, и по телу прокатилась волна острой, рвущей боли. Она была разной: в ребрах — горячей и колющей, в спине — глубокой и ноющей, в мышцах — ломящей и всепроникающей. Когда из его горла вырвался непроизвольный, хриплый стон, он почувствовал знакомое, ужасное саднение в гортани — физическую память о насилии, о том, чем его заставляли давиться. Этот специфический дискомфорт вызвал новый приступ паники, липкой и тошнотворной. Его глаза, широко раскрытые от ужаса, забегали по сторонам, выхватывая из мрака уродливые детали: облупленную краску на стене, ржавый мусорный бак, осколок бутылки, блестевший в тусклом свете. Переулок. Я все еще здесь. Они оставили меня здесь. Мысль пронеслась с леденящей ясностью. Он инстинктивно попытался встать, оттолкнувшись от холодного асфальта ладонями. Мир вокруг него закружился в бешеном вальсе, пол уходил из-под ног, а в ушах стоял оглушительный звон, заглушавший все остальные звуки. Он чувствовал себя привязанным к центру карусели, которая вращалась с безумной скоростью. И тогда, как лавина, на него обрушились воспоминания. Не как смутные образы, а как яркий, четкий, стереофонический кошмар. Он снова увидел хищную ухмылку Генри, его плоские, холодные глаза. Снова почувствовал грубые руки Крисса, сковывающие его запястья, и давящую тяжесть Белча. Он вдохнул призрачный запах пота, грязи и дешевого табака. Язык вспомнил вкус крови и чего-то чужого, солоноватого — вкус унижения. Но самое страшное были не физические ощущения, а всепоглощающее чувство стыда. Оно было жгучим, как кислота, разъедающим его изнутри. Стыда за свою беспомощность, за то, что не смог дать отпор, за то, что его тело использовали и выбросили, как мусор. Этот стыд был больнее любого удара. Он поднял к лицу дрожащие руки — те самые, что тогда беспомощно цеплялись за пустоту, — и с силой сжал виски, словно пытаясь физически выдавить эти образы из своего мозга. Но они были не просто воспоминаниями. Они стали частью его, шрамами на самой душе. По телу пробежал ледяной холод, но это была не физическая дрожь. Это было ощущение потери, осквернения чего-то невинного и хрупкого, что он в себе хранил и что теперь было безвозвратно уничтожено. Стиснув зубы до хруста, он начал медленный, мучительный подъем. Каждое движение было пыткой. Мышцы кричали, суставы скрипели, голова раскалывалась. Он чувствовал себя разбитой марионеткой, которую кто-то неумело пытается собрать. Его взгляд упал на одежду, и новая волна тошноты подкатила к горлу. Белая футболка, когда-то бывшая символом чистоты и нормальной жизни, теперь была испещрена мерзкими, желто-зелеными пятнами рвоты и бурыми разводами запекшейся крови. На черных шортах, к счастью, это не так бросалось в глаза, но он-то знал. Он знал, что скрывает темная ткань. Он был ходячим памятником своему унижению, грязным и опозоренным. Переодеться было негде. Ему предстояло нести этот позор на себе, как клеймо. Дрожащей рукой он вытащил из кармана мобильный. Яркий свет экрана больно резанул по глазам. 22:10. Десять пропущенных вызовов от Рейчел. Последний — полчаса назад. Горькая, едкая мысль впилась в мозг, как шип: «Они решили, что я просто не пришел. Что я их игнорирую. Что я снова что-то надумал и устроил истерику». Он с силой уперся лбом в шершавую, холодную стену, пытаясь заглушить всепоглощающее чувство стыда и вины. «Я снова заставил их волноваться. И все потому, что был слишком глуп, слишком самонадеян, слишком слаб. Это моя вина. Только моя. Я сам полез в эту пасть». Он почти бежал от своих мыслей, пошатываясь, как подкошенный, выбравшись из переулка на освещенную улицу. Он замер на месте, разрываясь внутренним выбором, который казался ему судьбоносным. Направо — дорога домой. Там можно было запереться на все замки, лечь в кровать, уткнуться лицом в подушку и рыдать, пока сознание не отключится. Он мог бы позволить своим мыслям-демонам клевать его изнутри, твердя одно и то же, как заезженная пластинка: «Ты заслужил. Ты сам напросился. Ты вел себя как шлюха. Ты виноват. Ты. Виноват. Во. Всем». Медленно, будто против собственной воли, его голова повернулась налево. Туда, где был дом Тозиеров. Туда, где были друзья. Они были ему так же необходимы, как глоток воздуха для тонущего, но мысль о том, чтобы они увидели его таким — сломленным, грязным, оскверненным, — вызывала новый, еще более сильный приступ паники. Он представлял их взгляды: жалость, осуждение, недоумение. Но одиночество сейчас казалось страшнее любого осуждения. Он несколько раз судорожно мотнул головой, будто отгоняя назойливых мух страха, и сделал первый шаг. Он был тяжелым, как будто ноги были из свинца. Затем второй. И он пошел, почти не чувствуя ног, двигаясь на автомате, как зомби. Он шел медленно, его шатало из стороны в сторону. Редкие прохожие оборачивались, их широко раскрытые глаза были полны не сочувствия, а брезгливого любопытства и осуждения. Он ловил их взгляды и читал в них немой укор: «Наркоман. Алкаш. Самоубийца. Сам во всем виноват». И самая ужасная часть заключалась в том, что он с ними соглашался. Он и был виноват. Он опустил голову, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом, и просто плыл по улице, вглядываясь в трещины на асфальте под ногами, боясь споткнуться и упасть, потому что не был уверен, что у него хватит сил подняться снова. Когда он наконец остановился у знакомого дома, его вдруг разорвал оглушительный, ненормальный, истерический смех. Он смеялся, пока не начинал задыхаться, пока горло не сжимал новый спазм, и он, согнувшись, не отхаркивал на землю сгустки крови. Это был смех отчаяния, абсурда и крошечного, жалкого торжества. «Я дошел. Я чертовски опоздал, я выгляжу как смерть, со мной случилось самое ужасное, что только может случиться с человеком... но я дошел». Хотя бы на мгновение, но кошмар закончится. Он будет не один. Он не умрет сегодня в одиночестве в грязном переулке. Он толкнул входную дверь — она не была заперта — и вошел в коридор. Из-за закрытой двери кухни доносились приглушенные, знакомые голоса. Они спорили о чем-то. Осталось сделать последнее усилие. Сделать шаг. В глазах снова потемнело, ноги стали ватными, но он из последних сил заставил себя не падать. Он глубоко вдохнул, потянул на себя ручку и распахнул дверь на кухню, инстинктивно ухватившись за косяк, чтобы удержать равновесие. Тишина. Резкая, оглушительная, наступила мгновенно. Все присутствующие — Билл, Бен, Беверли, Рейчел, и, о боже, Ричи с Патриком — замерли, уставившись на него. Их лица вытянулись от шока, рты приоткрылись. Девушки инстинктивно прикрыли рты ладонями, их глаза стали огромными от ужаса. Билл и Ричи медленно, как в замедленной съемке, поднялись из-за стола. Взгляд Эдди, затуманенный болью и слезами, нашел Рейчел. Он попытался улыбнуться, чтобы их успокоить, сказать, что все в порядке, но получилась лишь жалкая, кривая гримаса, больше похожая на оскал боли. — Прости... — его голос был хриплым, чужим, он сам его не узнал. — Я опоздал, да? — Темнота снова поползла с краев его зрения, поглощая лица друзей, превращая их в размытые пятна. — Я... Не смог предупредить... На секунду зрение прояснилось, и он увидел, как Ричи делает стремительный, почти животный бросок в его сторону. А потом пол начал стремительно приближаться к его лицу. Он не чувствовал удара. Только мягкое, окончательное погружение в темноту. **************************************************************************** Сознание вернулось мягче, обволакивающе. Он узнал потолок. Комната Ричи. Бежевый, с знакомой ему трещинкой в левом углу, похожей на молнию. Но осознание пришло вместе с гулом голосов. Они не просто разговаривали — они ругались. Голоса были напряженными, злыми, полными взаимных упреков. — Откуда мы знали, Рич? — доносился взволнованный, почти плачущий голос Рейчел. — Билл же ездил по его возможному маршруту, его нигде не было! — Так надо было не ему ехать, а МНЕ! — рычал Ричи. Его голос был грубым, сдавленным от ярости, и звучал так близко, будто он сидел прямо рядом. «Он и сидит рядом», — с запозданием осознал Эдди. — Я бы нашел его! Я бы сделал все, но нашел его, черт возьми! — Напомню, что именно из-за тебя он вообще неделю не связывался с нами! — парировал Билл, его заикание почти пропало, сметенное волной гнева. — Ты его выгнал, Тозиер! Так что в произошедшем есть и твоя вина! — Слушай, Билли, не думаешь, что вина есть и на вас? — вклинился Патрик Хокстеттер, его голос был ядовитым, как змеиный укус. — Видимо, вы хреновые друзья, раз Эд предпочел одиночество вашей компании. Возможно, ему просто надоели ваши вечные сюсюкания. — Он сделал шаг к Биллу, и два парня встали нос к носу, как два готовых к бою быка. Эдди видел, как напряглись их плечи, как сжались кулаки. — Эй! — Бен Хэнском, обычно такой миролюбивый, резко схватил Патрика за плечо и развернул к себе. На его лице играла не свойственная ему язвительная, злая улыбка. — Мне кажется, не тебе судить. Сам ведь недавно потерял друга на целую неделю, когда тому было плохо. Пока он прятался у себя в гнезде. — Он сделал паузу, добивая. — Получается... Ты тоже хреновый друг? Патрик, не долго думая, замахнулся на него. Движение было резким, уверенным. — Ворон! — Беверли Марш, как тень, оказалась между ними, хватая Патрика за запястье с такой силой, что кости хрустнули. — Вы оба неправы! Остановись, сейчас же! Конфликт разрастался с бешеной скоростью, угрожая перерасти во всеобщую потасовку. И только Ричи сидел молча, сгорбившись, его взгляд был пустым и усталым, устремленным в одну точку на полу. Он обернулся, чтобы проверить парня на своей кровати, и его глаза встретились с взглядом Эдди. И в тот же миг в них что-то изменилось. Ярость уступила место чему-то более мягкому, более тревожному, более... виноватому. — Сейчас будет громко, не пугайся. Хорошо? — прошептал он, наклонясь так близко, что Эдди почувствовал его теплое дыхание на своей щеке и уловил знакомый запах его одеколона, смешанный с дымом и мятой. Тот просто кивнул, не в силах вымолвить слова, чувствуя, как комок в горле снова сдавливает ему дыхание. Ричи резко развернулся, прокашлялся в кулак и крикнул так, что, показалось Эдди, задрожали стекла в окне. Его голос был низким, громовым, полным такой неоспоримой власти, что все разом замолкли: — ВЫШЛИ НАХУЙ ОТСЮДА!!! В комнате повисла гробовая, оглушительная тишина. Все застыли, ошеломленные, будто их окатили ледяной водой. Денбро хотел что-то сказать, но встретившийся со взглядом Ричи — хищным, горящим, не оставляющим пространства для дискуссий, — сразу захлопнул рот. Ричи всем своим видом — напряженной позой, сжатыми кулаками, взглядом — говорил, что не позволит никому сделать и шага к парню на кровати. Молча, понурив головы, все покинули комнату, и вскоре из-за двери снова донеслись приглушенные, но все еще сердитые голоса. Ричи обернулся к Эдди, и его взгляд снова стал теплым, глубоким, полным неподдельной заботы. — Мы обработали тебе все раны, — тихо сказал он. — Вроде бы ничего серьезного. Ребра целы, сотрясения, думаю, нет. Просто... сильные ушибы. И губы в плохом состоянии. Только сейчас Эдди заметил, что на нем не его грязная, вонючая футболка, а мягкая, чистая, серая толстовка, от которой пахло Ричи — его стиральным порошком, его домом. Он потрогал ткань дрожащими пальцами. — Я переодел тебя, — Ричи ответил на его немой вопрос, его голос был спокоен. — Это моя одежда. Твою... твою пришлось выбросить. Они сидели в тишине, которая была густой, но не неловкой. Она была наполнена невысказанным. Они просто смотрели друг на друга. Эдди не мог поверить. Тот самый парень, образ которого был его единственным спасением, его якорем в том аду, сейчас сидел перед ним. Реальный, теплый, живой. Защищал его. Выгнал всех ради него. Выбрал его. И сейчас, глядя в эти знакомые, такие живые, полные смелости и боли глаза, он понял, чего ему не хватало по-настоящему. Чего он хотел всем своим израненным существом. Он слабо приподнялся на кровати, опираясь на локоть. — Нет, нет, нет, — сразу запротестовал Ричи, мягко, но настойчиво пытаясь уложить его обратно на подушку. — Тебе нужно отдыхать, дет... — Он не договорил. Эдди, не в силах больше сдерживать эту бурю внутри, обвил его шею руками и прижался к нему всем телом, спрятав лицо в изгибе его шеи. Он впивался пальцами в ткань его футболки, словно боялся, что тот исчезнет, что это всего лишь еще одна галлюцинация. Ричи на секунду замер, ошеломленный, его руки повисли в воздухе. Но затем, будто прорвав какую-то невидимую плотину, он обнял Эдди за талию, крепко, надежно, почти болезненно сильно. Он прижал его к себе, чувствуя, как тот худенький, избитый мальчик весь дрожит, и зарылся носом в его волосы, закрыв глаза. И Эдди разрешил себе все. Все слезы, всю боль, весь ужас, который он пытался сдержать. Он плакал. Не сдерживаясь, не стыдясь, рыдая так, что его тело сотрясали судороги, срываясь на хрипы. Он не мог говорить. Слова застревали в горле комом, смешиваясь со слезами и соплями. Теперь, в безопасности, когда адреналин отступил, его накрыла новая, еще более страшная волна — волна полного, абсолютного осознания. Он понимал, что с ним произошло. По-настоящему. Не как с кем-то другим, а с ним. И это было невыносимо. Это было громче любой боли. А Ричи просто держал его. Молча. Он не говорил пустых утешений вроде «все пройдет» или «успокойся». Он не требовал от него взять себя в руки. Он просто гладил его по спине медленными, круговыми движениями, изредка шепча что-то неразборчивое, давая ему выплакать всю свою боль, всю горечь, всю грязь, которую в него влили. Он чувствовал, как каждое всхлипывание Эдди отзывается сжимающейся, острой болью в его собственной груди. Он буквально физически ощущал его страдания, как будто они были его собственными. Его мысли вернулись к тому моменту, когда дверь на кухню с грохотом распахнулась. Он с недоумением и раздражением покосился на нее — кто в такой час может быть? И тогда в проеме, подсвеченный светом из коридора, возник он. Его Эдди. Но это был не его Эдди. Это было окровавленное, грязное, едва стоящее на ногах месиво, с пустым, невидящим взглядом. В тот миг сердце Ричи Тозиера не просто упало. Оно разбилось на тысячи острых осколков, которые впивались ему внутрь, причиняя невыносимую физическую боль. Он вскочил, услышав его хриплый, прерывивый голос, и больше не мог сопротивляться зову, который исходил из самой глубины его существа. Он рванулся вперед, инстинктивно оттолкнув Билла, и поймал его в свои руки, в последний момент, прежде чем тот рухнул на пол, как подкошенный. Он прижал его к себе, чувствуя, как тот весь мелко дрожит, как листок на ветру, и в его голове, как вспышки молнии, сложились отдельные картинки в единую, ужасающую картину: Рейчел, которая весь вечер нервно звонила и кому-то писала, отходя в угол; Билл, который куда-то уезжал и вернулся мрачнее тучи; и «случайно» появившийся в дверях Эдди в таком состоянии... Он поднял взгляд, полный немой ярости и обвинения, на компанию друзей своей сестры. — Вы ведь знали, что он должен прийти... — его голос был низким, шипящим, опасным. Он перевел взгляд, сверля им Рейчел. — Во сколько он должен был быть? — В восемь... — прошептала она, не в силах выдержать его взгляд, ее глаза наполнились слезами стыда. — Идиоты... — это было даже не обвинение, а констатация факта, полная горького, леденящего разочарования. И он, не говоря больше ни слова, помчался с Эдди на руках в свою комнату, чувствуя, как тот безжизненно повис в его объятиях. Эдди наконец начал успокаиваться. Его рыдания сменились прерывистыми, глубокими всхлипами, а затем и тихими, уставшими вздохами. Ричи мягко отстранился, все еще держа его за плечи, и заглянул в его опухшие, красные, но уже более осознанные глаза. — Теперь медленно, — сказал он, и его голос был твердым, но нежным, как будто он разговаривал с испуганным животным. — Кто и что с тобой сделал. Эдди глубоко, с присвистом вздохнул, отвел взгляд в сторону, уставившись на узор на одеяле, и начал. Он говорил тихо, сбивчиво, пропуская самые страшные, самые унизительные моменты. О том, как шел по тому проклятому району. Как его поймала банда Бауэрса. Как он попытался дать отпор, как советовала Рейчел, и как это только разозлило их. И как они... избили его. И он потерял сознание. Он умолчал о главном. О том, что заставило его чувствовать себя грязным и разбитым не только физически, а на каком-то глубинном, душевном уровне. Он не мог вынести мысли увидеть в глазах Ричи — этих смелых, ясных, честных глазах — брезгливость, отвращение или, что еще хуже, унизительную жалость. Он закончил свой урезанный, бледный рассказ и робко, исподлобья поднял на него взгляд. Ричи сидел неподвижно, его лицо было каменной маской. Но в глазах не было осуждения. Только какая-то глубокая, сосредоточенная печаль и понимание, которое было страшнее любого гнева. — Эдс... — он начал тихо, почти шепотом. — Я много чего в жизни повидал. — Он медленно, будто боясь спугнуть, поднял руки и взял его лицо в свои большие, теплые ладони, будто держал хрупчайшее стекло. Большими пальцами он нежно, почти невесомо, как перышком, провел по его опухшим, потрескавшимся губам, по ссадинам на щеках. — Я понимаю, откуда это. — Его взгляд говорил сам за себя. Он понимал. Он знал. Он читал между строк. Он видел не только синяки, но и ту душевную рану, что кровоточила за ними. — Не прячься от меня. Я никому не скажу... Никогда. Просто скажи мне, кто именно это сделал. Кто главный. Эдди весь сжался, будто ожидая удара, его плечи поднялись к ушам. Но под прикосновение этих сильных, надежных рук, под звук этого спокойного, уверенного голоса, из него вырвалось одно-единственное имя, полное немого ужаса и ненависти: — Генри... Ричи закрыл глаза и глубоко, медленно вдохнул через нос, пытаясь усмирить пламя чистой, первобытной ярости, которое тут же вспыхнуло в нем, угрожая вырваться наружу. Они сидели так целую вечность, пока он боролся с собой, сжимая и разжимая кулаки свободной рукой. — Слушай меня, — наконец сказал он, открыв глаза. В них теперь горела не слепая ярость, а холодная, стальная, неумолимая решимость. Он взял ладони Эдди в свои и стал аккуратно, ритмично оглаживать их большими пальцами, передавая через это прикосновение свою уверенность. — Он больше никогда тебя не тронет. — Он сделал паузу, глядя ему прямо в глаза. — Даже если для этого мне придется убить его. — Он снова притянул Эдди к себе, к своей груди, и тот прислушался к сильному, ровному, успокаивающему стуку его сердца. Это был ритм жизни. Обещание Ричи повисло в воздухе не просто словами, а плотной, почти осязаемой субстанцией. Эдди прижался к его груди так сильно, что, казалось, пытался впитать это ощущение безопасности каждой клеткой своего избитого тела. Стук сердца Ричи был для него не просто звуком — он был метрономом, отсчитывающим секунды возвращения к жизни, якорем, который не давал ему уплыть обратно в темные воды шока и отчаяния. Он закрыл глаза, и на секунду мир сузился до этого звука, до этого тепла, до запаха Ричи — смеси пота, одеколона и чего-то неуловимого, что было просто этим парнем. Они сидели так несколько минут, может, десять, может, больше. Время потеряло свою власть над ними. Для Эдди это была передышка, краткий миг затишья в буре, который он боялся отпустить. Для Ричи — время собрать в кулак всю свою ярость и выковать из нее холодное оружие решимости. Он чувствовал, как дрожь в теле Эдди понемногу стихает, сменяясь тяжелой, истощенной расслабленностью. Именно в этой тишине, под защитой объятий, у Эдди наконец хватило смелости задать вопрос, который жег его изнутри с того момента, как он увидел Ричи в дверном проеме. Он мягко отстранился, все еще чувствуя головокружение, но теперь оно было скорее от эмоций, чем от боли. Его пальцы вцепились в рукав толстовки Ричи, как будто он боялся, что тот исчезнет, если он его отпустит. Он посмотрел парню прямо в глаза, ища в них ответ раньше, чем прозвучит вопрос. — Что между нами, Рич? — его голос был тихим, хриплым от слез, но удивительно твердым. — Недавно ты выгонял меня отсюда. Говорил, что нам нельзя, что это неправильно. А сейчас... ты не отпускаешь. Хотя помимо тебя тут есть Бен, Билл, Беверли... люди, способные меня успокоить. Почему... почему именно ты? В его глазах, помимо усталости и боли, теплился крошечный, робкий, но живой огонек надежды. Он был похож на человека, который нашел в пустыне родник, но боится, что это всего лишь мираж. Ричи вздохнул. Это был тяжелый, усталый вздох, будто он нес на плечах невыносимый груз. Он не отводил взгляда, и Эдди видел в его глазах настоящую бурю — борьбу долга, страха и того самого чувства, которое они оба так старательно игнорировали. — Ты знаешь, что я не хочу делать больно сестре, — начал он, и Эдди почувствовал, как его сердце снова делает сальто и падает куда-то в бездну. Его пальцы ослабили хватку. — Она... она для меня все. После мамы... — он замолчал, сглотнув. — Но... — Ричи посмотрел на него, и в его взгляде была такая борьба, такая искренняя, неподдельная боль, что Эдди замер. — Но и делать больно тебе я больше не могу. — Его голос дрогнул. — Видеть тебя таким... Знать, что из-за моего выбора ты... — он не договорил, сжав губы. Голова Эдди снова поднялась, а глаза широко распахнулись, в них вспыхнул тот самый огонек, но теперь он горел ярче. — Поэтому... — Ричи провел рукой по своим взъерошенным кудрям. — Давай пока оставим все как есть? Будем общаться. Будем рядом. Я буду... твоим другом. Но... — он искал слова. — Не слишком откровенно. Не так, как может быть. Я не могу дать тебе обещание, что мы будем парой, что у нас что-то получится. Слишком много всего... Но я могу обещать, что буду здесь. Что я не дам тебя в обиду. Никогда. Но... — он снова не успел договорить. Эдди снова прижался к нему, заставив выдохнуть, но на этот раз в его объятиях не было отчаяния, а была тихая, светлая, почти болезненная радость. Это был не идеальный исход, не признание в любви, о котором он мечтал. Но это было что-то. Что-то настоящее. Что-то прочное. — Да, — прошептал он ему в плечо, и его голос дрожал уже не от слез, а от счастья. — Я согласен. Мне достаточно. Правда. На его лице, впервые за этот бесконечный вечер, появилась настоящая, хоть и уставшая, улыбка. Она была кривой из-за разбитой губы, но она была искренней. Пройдя через ад, он понял простую истину: идти к желаемому можно постепенно, маленькими шагами. А пока пусть этот кудрявый, неугомонный, прекрасный хаос просто будет рядом. Хотя бы как друг. Как самый лучший, самый верный и самый надежный друг на свете. Ричи тоже расплылся в улыбке, прижимая к себе этого хрупкого, но невероятно сильного парня. Впервые в жизни он чувствовал, что поступает «правильно» не только для кого-то, а и для себя. И это «правильно» приносило ему невероятное, щемящее наслаждение, разливаясь по телу теплом. И пока этот мальчик дышал, он знал — он не отпустит его. Пусть они никогда не будут парой. Главное — он будет с ним. И он будет в порядке. Он обеспечит это любой ценой. Они просидели так еще несколько минут, просто дыша в унисон. Потом Ричи аккуратно отстранился. Его лицо снова изменилось. Мягкость и неуверенность уступили место холодной, неумолимой решимости. Он встал с кровати, и его движения стали собранными, точными, как у хищника перед прыжком. Он направился к шкафу в углу комнаты, открыл его и достал оттуда три знакомые, увесистые, отполированные руками биты. Он перекинул их в руке, почувствовав их привычный, успокаивающий вес. Его взгляд, когда он обернулся, стал опасным, острым, как лезвие бритвы. В уголках его губ играла улыбка, но в ней не было ни капли веселья — только леденящая душу уверенность и предвкушение. — Ты останешься тут или пойдешь вниз к друзьям? — спросил он, и когда его глаза снова встретились с взглядом Эдди, они на мгновение снова стали мягкими, полными заботы. Он давал ему выбор. Убежище или компания. Эдди колебался всего секунду. Одиночество в этой комнате, с его мыслями, казалось ему сейчас страшнее любых вопросов и взглядов. — Вниз, — тихо сказал он. — Пойдем с тобой. Они вдвоем спустились на кухню. Атмосфера в комнате была натянутой, но уже не взрывоопасной. Воздух был густым от невысказанных извинений и чувства вины. Когда все взгляды устремились на них, Рич, не говоря ни слова, без лишних церемоний бросил по бите в руки Беверли и Патрику. Движение было быстрым, точным, как у оружейника. — Вспомним прошлое, Ворон и Лиса? — он крутанул свою биту, и широкая, почти безумная, оскаленная ухмылка озарила его лицо. Его взгляд скользнул с Бев на Патрика, бросая им немой вызов. Беверли поймала биту на лету, и ее пальцы привычно обхватили рукоять. В ее глазах вспыхнул знакомый боевой огонек, дикий и непокорный. Она встала и подошла к нему, ее поза говорила о готовности к действию. — О да, балабол, — выдохнула она, и в ее голосе слышалось странное облегчение. Действие было лучше бесконечных разговоров и упреков. — Вы как обычно... — пробормотал Патрик, с некоторым сомнением и усталостью разглядывая биту в своих руках. Он взвешивал ее, вспоминая старые ощущения. Но, почувствовав на себе взгляды двух своих самых старых, самых настоящих друзей — этот немой призыв, эту потребность в нем, — он не выдержал и рассмеялся коротким, резким, но искренним смехом. — Да, конечно, с вами. — Он встал и присоединился к ним, приняв свою старую, привычную роль наблюдателя, готового на все. — Не скучайте! Мы скоро вернемся! — крикнул Ричи уже из коридора, и в его голосе снова зазвенела та самая, знакомая всем бравада. Трио под резвый, немного истерический, снимающий напряжение смех высыпалось на улицу. Хлопок входной двери прозвучал как выстрел. Вскоре снаружи донесся рев заводимой машины и звук удаляющегося мотора, который постепенно растворился в ночной тишине. Эдди переглянулся с Беном. На их лицах была смесь облегчения и глубокой, грызущей тревоги. Они понимали, куда и зачем уехали их друзья. Эдди медленно, как старик, опустился на свободный стул за столом. Он чувствовал пустоту на месте Ричи, физическую потребность в его присутствии. — Какого. Черта. Только. Что. Произошло. — Билл отчеканил каждое слово, вдавливая их в тяжелое молчание. Он смотрел на Эдди, требуя ответов. Рейчел все еще сидела с широко распахнутыми глазами, уставившись в пустой дверной проем, будто надеясь, что брат вернется и все объяснит. Эдди почувствовал, как на него снова давит груз ответственности. Он устало провел рукой по лицу. — Давайте, они вернутся и все вам сами объяснят, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучала такая безнадежная усталость, что даже Билл не стал настаивать. Они видели его состояние — не только физическое, но и душевное. Он был на грани. Они засыпали его вопросами, уточняя детали, на которые он не хотел давать ответа. Эдди снова рассказал свою версию — про избиение, про потерю сознания. Он говорил монотонно, глядя в стол, его пальцы нервно теребили край толстовки Ричи. Он снова умолчал о главном. Об остальном. Об изнасиловании. Он утаил бы это даже от Ричи, если бы мог, похоронил бы этот позорный, отвратительный секрет глубоко внутри, надеясь, что со временем он истлеет и перестанет отравлять его душу. Друзья извинились, признав свою часть вины в том, что он пошел один. Эдди кивал, принимая их извинения, но внутри был непоколебим: виноват был только он один. Только он. Под столом он нервно перебирал пальцами, лишь делая вид, что слушает их рассказы о прошедшей неделе. Его мысли были далеко. Внутри его съедало чувство вины. Из-за него они поссорились. Из-за него Ричи, Бев и Патрик сейчас несутся в ночь, чтобы совершить бог знает что, подставляя себя под удар. Он снова стал обузой, причиной проблем, источником опасности для тех, кого любил больше всего на свете. Эти мысли затягивали его в трясину отчаяния, и он снова чувствовал себя тем грязным, беспомощным мальчиком из переулка, которого все бросают и которым все пользуются. Прошло около сорока минут. Сорок минут мучительного, тягучего ожидания. Каждая пролетающая за окном машина заставляла его вздрагивать и вжиматься в стул. Он представлял себе самые страшные картины: полицейские машины у дома, окровавленные тела его друзей, и снова — хищную ухмылку Генри. Его разум, предательский и жестокий, услужливо рисовал эти образы во всех кровавых подробностях. И вот, наконец, долгожданный хлопок входной двери. Затем — грохот на кухне. Эдди выдохнул с таким глубоким, сокрушительным облегчением, что у него потемнело в глазах и он на мгновение ослеп. Когда зрение вернулось, он увидел их. Троица стояла на пороге. Они обнимали друг друга за плечи, громко и победно, почти истерически смеясь. Но картина была сюрреалистичной и пугающей. Это был триумф, отливающий адским багрянцем. Костяшки Патрика были разодраны в клочья, из ссадин сочилась алая кровь. На когда-то безупречном голубом платье Беверли алели маленькие, но яркие, свежие пятна, размазанные по ткани. А у Ричи красовался свежий, багровый, отливающий синевой синяк под глазом, и из его носа тонкой, медленной струйкой сочилась кровь, которую он даже не пытался вытереть. Но они, казалось, не замечали этого. Они сияли дикой, неукротимой энергией, их глаза горели возбуждением и странным, мрачным удовлетворением. Когда смех немного поутих, и они, шлепая друг друга по спинам, отпустили друг друга, в комнате снова повисла тишина, но на этот раз — напряженная, полная ожидания. Рейчел, собравшись с духом, прокашлялась, нарушая завороженное молчание. — Так, я думаю, нам есть что обсудить. — Да, сестрица, есть что, — Ричи отошел от своих друзей. Его улыбка исчезла, испарилась, словно ее и не было. Он подошел к столу и с силой уперся в него обеими руками, наклонившись вперед. Его взгляд стал тяжелым, неумолимым и холодным, как сталь. — Но не то, о чем ты думаешь. — Он помолчал, давая словам просочиться в сознание каждого. — Скажи мне, что папа Рич говорил про Бауэрса и его банду? — его голос был притворно-сладким, ядовитым, каждая фраза была уколом. Рейчел съежилась, словно от удара плетью. Она сжалась в комок, ее плечи поднялись, а глаза наполнились слезами стыда и страха. Она открыла рот, пытаясь что-то сказать, издать какой-то звук, но смогла только беззвучно пошевелить губами. — Да, милая! — Ричи с силой ударил ладонями по столу, заставляя всю посуду звякнуть, а всех присутствующих — вздрогнуть. Он выпрямился во весь рост, и его фигура вдруг показалась огромной, заполняющей всю комнату. — Папа Ричи никогда не говорил пытаться идти против них в одиночку! Он говорил держаться от них подальше и звать его! Я всегда говорил тебе: сообщай МНЕ, если тебя или твоих близких задевает этот ублюдок. Сразу. Иди и говори. А ты что сделала, Рейчел? — И хотя формально он обращался только к сестре, тяжесть его обвинений, его горечь и разочарование нависли над всеми, как грозовая туча. Патрик и Бев невольно отступили к стене, став просто зрителями. Бен и Билл опустили глаза, не в силах выдержать этот взгляд. Эдди же смотрел на Ричи с изумлением и болью, пораженный тем, насколько глубоко он переживал эту ситуацию, как личное предательство, и как его сердце разрывалось от вины за то, что стал причиной этого разлада. — Я... — Рейчел попыталась найти оправдание, ее голос дрожал. — Ты пропал тогда... после той истории с Эдди... И я... я не думала, что ты... что ты станешь вот так, всерьез, разбираться... Я думала, ты просто... — она не нашла слов, снова опустив голову. Ричи шумно, с силой выдохнул, проводя окровавленной рукой по лицу, смазывая кровь под носом по щеке. Он выглядел внезапно уставшим до смерти, будто вся ярость вышла из него одним выдохом. — Хорошо... Ладно, — он прокашлялся и выпрямился, окидывая взглядом всех собравшихся, но видя, по сути, только одного человека — Эдди. — С этого дня, — его голос стал твердым и властным, — если кого-то из вас достает Генри, вы идете ко мне. Сразу. Идете ко мне. Не к Биллу, не к Бену, не пытаетесь решить сами. Ко мне. — Он попытался выдавить из себя подобие улыбки, но получилось лишь жалкое подрагивание губ. — Мы сейчас разобрались. Но не тем методом, который мне по душе. Ведь знай я раньше о существовании угрозы, то мог просто... поговорить. Объяснить. Возможно, даже без всего этого. — Его взгляд снова нашел Эдди, и он увидел в его глазах ту самую, съедающую, глубокую вину, от которой сжалось его собственное сердце. Он видел, как Эдди корит себя за их ночной выезд. — Все хорошо, — сказал он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала искренняя, успокаивающая, почти нежная нота. — Сейчас все хорошо. — Он говорил это всем, но смотрел при этом только на одного человека. На того, ради кого он был готов на все, на кого он навлек новую бурю и чье спокойствие было для него сейчас дороже собственного. — Хорошо? — Рядом с Ричи, словно из-под земли, вырос Патрик. Его появление было настолько резким, что все, кто начал было расслабляться после слов Ричи, снова напряглись, почувствовав новую угрозу. — Ты это называешь «в порядке»? — его голос был резким, как удар кинжала. — Хокки, я считаю, что им не нужно это знать, — голос Ричи стал низким, предупреждающим, в нем снова зазвучали стальные нотки. Он пытался остановить его, защитить их от лишней правды. — А я так не думаю, — Патрик окинул взглядом всех сидящих за столом, и его широкая улыбка стала злой, почти хищной, обнажая зубы. Он упер взгляд в Эдди, видя в нем самого уязвимого и, парадоксально, самого главного виновника всего происходящего. — Поздравьте этого защитника! — Он с силой приобнял за плечи Ричи, который внезапно потух, его плечи опустились, а взгляд уставился в пол, будто он ожидал этого и теперь принимал свой приговор. — Теперь он — главная цель Генри Бауэрса! — Все взгляды, полные ужаса и непонимания, приковались к фигуре кудрявого парня. — Чего же вы не радуетесь? — Патрик развел руками, его голос стал театрально-восторженным. — Это же так восхитительно — стать человеком, которого больной, гребанный мозг Бауэрса будет рисовать в самых жестоких, самых изощренных картинах расправы. Он теперь его любимчик! Поздравляю, Тозиер! Ты добился своего! Комната погрузилась в гробовую, абсолютную тишину. Казалось, даже дыхание замерло. Мысли каждого были о своем, но все они были окрашены в оттенки шока и страха. Беверли, все еще стоя у стены, смотрела на свои окровавленные пальцы и пятна на платье, и ее наполнял жгучий, едкий стыд. Она приняла участие в этом, и теперь ее старый друг, человек, с которым они прошли столько всего, стал главной мишенью для самого опасного психопата в городе. Рейчел же винила себя так, как никогда раньше. Она не просто не подошла к брату — она своим советом Эдди, своей скрытностью, подтолкнула целую цепь событий, которая в итоге стала для ее брата пожизненным приговором. Она сыграла главную роль в его судьбе, и эта роль была разрушительной. Эдди сидел, не двигаясь, и чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Его худшая догадка подтвердилась. Он винил себя уже не просто за то, что пришел сюда, а за то, что своим существом, своей слабостью, своим «я» притянул беду к единственному человеку, который по-настоящему пытался его защитить. Теперь парень, который так отчаянно, так яростно стремился его оградить от зла, сам нуждался в защите, причем от куда более страшной и целенаправленной угрозы. Он чувствовал себя проклятием. Бен и Билл видели, в каком настроении находятся трое их друзей — Рейчел со злобой к самой себе с его мрачной покорностью судьбе, Беверли со стыдом, Эдди с животным страхом в глазах, — и погружались в тяжелые, безысходные переживания за всех троих сразу. Они чувствовали себя беспомощными. А Ричи... Ему было плевать. В глубине его потухших глаз жила странная, почти мистическая уверенность. Он поступил «правильно». Он защитил того, кого должен был защитить. И где-то там, в другом измерении, он чувствовал на своем плече невидимую, легкую, как прикосновение перышка, руку матери. И ему казалось, что она гордилась бы им. Гордилась бы тем, что ее сын, несмотря ни на что, смог отстоять близкого ему человека, даже если цена за это — его собственное спокойствие и безопасность. Он принял свою судьбу. И в этом принятии была его собственная, горькая победа.