Между нами ничего не будет

Звенящая тишина после слов Патрика висела в воздухе не просто как отсутствие звука, а как нечто материальное, плотное и леденящее. Она обволакивала каждого, сковав голосовые связки и парализовав мышцы. Казалось, даже пылинки в луче света от лампы замедлили свой полет. Ричи Тозиер сидел, уставившись в одну точку на потертом линолеуме. Слова Патрика — «главная цель Генри Бауэрса» — эхом отдавались в его черепе, но не пугали. Вместо страха он чувствовал лишь усталую, кислую горечь и раздражение. «Зачем? Зачем он это вывалил? Чтобы все теперь смотрели на меня как на обреченного? Чтобы Эдди сгорел от вины? Идиот. Бесчувственный, чертов идиот». Эта мысль крутилась в голове, набирая обороты, пока не перелилась через край его и без того истощенного терпения. Он поднял голову. Движение было медленным, будто против веса всего мира. Его шея слегка хрустнула. Взгляд, остекленевший от усталости секунду назад, теперь стал острым, сфокусированным. Он нашел Патрика и впился в него. Его губы, все еще опухшие от удара, дрогнули, пытаясь сложиться в какое-то подобие улыбки — не дружеской, а скорее презрительной, насмешливой над всей этой ситуацией. — Это было лишним, Патрик, — прозвучало тихо, но в голосе слышалась не вода, а именно сталь. Каждое слово было отчеканено и брошено, как холодная монета. Патрик, казалось, только этого и ждал — вызова. Его собственная внутренняя буря, смесь вины за давление на единственного друга и раздражения от всеобщей подавленности, выплеснулась наружу театральным жестом. Он всплеснул руками, и звук хлопка ладоней был неестественно громким в тишине. — Серьезно? — его голос звенел фальшивой искренностью. — По-моему, некоторым это важно знать. Даже нужно. Чтобы понимали, во что ввязались. — Его глаза, быстрые и пронзительные, как у хищной птицы, метнулись к Эдди. Это был не взгляд, а укол. Мгновенный, точеный. И он попал в цель. Эдди Каспбрак, сидевший, стараясь быть как можно меньше, почувствовал этот взгляд на своей коже, будто прикосновение раскаленного железа. Он физически сжался: плечи поднялись, спина сгорбилась, подбородок почти коснулся груди. Внутри него все оборвалось. Мысль, которую он отчаянно гнал, вернулась с утроенной силой: «Это я. Это из-за меня. Он теперь мишень из-за меня. Я его проклял». Стыд и вина, эти два вечных спутника, сомкнулись вокруг его сердца ледяными клещами. Он поднял глаза, полные этой немой агонии, на Ричи. Ему нужно было выговорить это, иначе он задохнется. — Прости, Рич, — вырвалось у него хрипло, голос был сорванным, чужим. Он извинялся не за Патрика. Он извинялся за сам факт своего существования, ставшего источником беды. Ричи, увидев это лицо — это лицо, снова искаженное мукой, которую он так хотел остановить, — поморщился. Легкая тень боли скользнула в его глазах. «Нет. Нет, не надо так. Не твоя вина. Никогда не твоя». Он мягко покачал головой. — Все хорошо, — сказал он, и в этих двух словах была не ложь, а попытка создать реальность, в которой это могло быть правдой. Его тон был тихим, почти интимным, предназначенным только для Эдди. Увидев, как напряжение в тонкой шее шатена чуть ослабевает, он перевел взгляд обратно на Патрика. Взгляд стал тяжелым, требовательным, полным немого вопроса удовлетворен ли тот своим цирком. Патрик, пойманный на месте, фыркнул. Звук был резким, полным показного презрения. Он закатил глаза к потолку, всем видом демонстрируя, как ему все это надоело, и отвернулся, скрестив руки на груди. Рейчел, чувствуя, как яд в воздухе начинает кристаллизоваться, решила действовать. Ей нужно было что-то, что свяжет их всех не общей бедой, а общей тайной, общим прошлым. — Давайте все-таки переведем тему, — ее голос прозвучал нарочито бодро, словно она включала свет в темной комнате. — Может, все-таки поделитесь тайной? Откуда вы… трое… друг друга знаете? Всю эту историю с «Вороном» и «Лисой»? — Она жестом указала на стулья, приглашая троицу вернуться в круг. — Во всех подробностях, пожалуйста, — добавил Билл. Его улыбка была слишком широкой, глаза слишком внимательными. Он хотел знать. Все хотели знать. Это была отдушина, возможность отвлечься от сегодняшнего кошмара, заглянув в прошлый. Ричи, Патрик и Беверли обменялись взглядом. Это был не просто взгляд — это был целый диалог, прошедший за долю секунды. Взгляд Ричи говорил: «Нужно ли?». Взгляд Беверли отвечал: «Давай. Им нужно». Взгляд Патрика был отстраненным: «Мне все равно». Молчание затянулось на несколько томительных секунд. Затем Беверли осторожно ткнула Ричи локтем в бок. Патрик, не глядя, сделал то же самое с другой стороны. — Ох, ладно уж, — Ричи сдался, проводя ладонью по лицу, будто стирая с него усталость. Он облокотился на стол, сцепил пальцы в замок — жест, одновременно собранный и защитный. Остальные неосознанно придвинулись ближе. В центре кухни образовался тесный, почти заговорщический круг. — Хорошо, — начал Ричи, и его голос приобрел повествовательные, слегка отстраненные интонации. Он смотрел не на лица, а куда-то в пространство перед собой, где оживали образы прошлого. — Мне было двенадцать. Мир тогда казался огромным и очень враждебным. Я был… другим. Очки, рот, который работал быстрее мозга. Идеальная мишень для тех, кому нужно было самоутвердиться. Была одна компашка… Они сделали своим хобби «воспитание» меня. А потом в один день решили, что после школы — самое подходящее время для продолжения «урока». Он сделал паузу. В комнате стояла такая тишина, что был слышен гул холодильника и далекий лай собаки. — А я в тот день как раз возвращался от Генри, Реджи и Вика, — вступил Патрик. Его голос, обычно такой язвительный, стал ровным, почти монотонным, будто он читал по учебнику. — Шел через пустырь, короткой дорогой. И увидел сцену: кучка пацанов, гвалт, пыль. А посередине — тощий очкарик. И он… — Патрик на секунду замолчал, его взгляд тоже ушел внутрь. — Он не плакал. Он не молил о пощаде. Он смеялся. Орал так, будто они щекотали его, а не били. Это был самый дикий, самый бесстрашный и самый отчаянный звук, который я когда-либо слышал. Что-то тогда во мне… щелкнуло. Я просто подошел. Ничего не сказал. Просто посмотрел. И они разбежались. А он встал, вытер разбитую губу тыльной стороной ладони, посмотрел на меня и ничего не сказал. Своего имени я тогда не назвал, представился данной мне в банде кличкой - Ворон. — Он проводил меня до самого дома, — продолжил Ричи, и в уголке его рта дрогнула почти улыбка. — Молча. На следующий день он ждал меня у школы. Не один. С целой свитой. Генри, Виктор, Реджи… все такие взрослые и опасные. Патрик тогда пытался втереть меня в их банду. Они были против — я младше, да и вообще, зачем им сопляк? Но Ворон… Ворон умел быть чертовски убедительным, когда хотел. — В итоге он стал нашим… талисманом, что ли, — усмехнулся Патрик, и в его усмешке впервые за вечер не было злости. — И получил кличку «Балабол». Потому что даже с разбитой в кровь физиономией не мог заткнуться и продолжал сыпать язвительными комментариями. — Опустим детали нашей… тогдашней деятельности, — Ричи махнул рукой, и в его глазах мелькнула тень, быстрая, как тень пролетевшей за окном птицы. — Прошло пару лет. Мы с Виком просто болтались по городу, без дела. И в одном из переулков увидели… сцену. Взрослый мужик, здоровый, как бык, лупил девчонку. Не шлепал — именно лупил. Как тряпку. Беверли тихо вздохнула, и это был не просто вздох, а целое признание. Ричи, не глядя на нее, опустил руку под стол. Его пальцы нашли ее ладонь, холодную и немного дрожащую, и переплелись с ее пальцами. Это был жест не романтический, а глубоко братский, инстинктивный — жест защиты и напоминания, что он здесь, рядом. — Я пыталась сбежать из дома, — тихо сказала Бев. Ее голос был мелодичным, но сейчас в нем дрожала стальная струна. — Через окно. Отец поймал. А мы жили в том самом районе… там на крики из переулка просто закрывали окна и включали телевизор громче. — Я не смог пройти мимо, — голос Ричи стал тверже, в нем зазвучали низкие, вибрационные ноты. — Слишком… знакомо все это было. Слишком близко. Я уговорил Вика. Мы даже не думали, просто действовали. Выхватили ее из этих рук и бежали, пока в легких не кончился воздух. Притащили в наш гараж — настоящую штаб-квартиру Генри. И история, будто назло, повторилась. Патрику было уже под двадцать, остальным — по шестнадцать, мне четырнадцать, Бев — двенадцать. И снова бунт, снова недовольство: «Девочка! Малая! Проблемы!» — Ричи покачал головой, и в его движении читалась усталость от вечной борьбы. — В итоге сошлись на том, что я беру ее под личную, полную ответственность. Все ее косяки, все проблемы — на мне. — Они стали моей первой настоящей семьей, — Беверли улыбнулась, но улыбка была грустной, ностальгической. — Тогда Генри еще был… другим. Не таким, как сейчас. Его «крышу» еще не окончательно снесло. Он мог быть смешным, даже заботливым в своем уродливом стиле. — Изменения стали заметны позже, — лицо Ричи потемнело, его черты заострились. — К моим шестнадцати жестокость в нем перестала быть игрой. Она стала настоящей, ненасытной. Но я… я как-то умел его сдерживать. Находил нужные слова, нужные угрозы. Пока… пока не пришлось уходить. После того, как умерли родители. — Он не сказал нам причин, — Патрик смотрел в стол, его пальцы барабанили по поверхности. — Никто не знал. Но я… я знал. Подслушал, как его братья обсуждали это на крыльце. Спорили, что теперь они все будут делать. Я тогда принял решение. Решил уйти с ним. Он к тому времени стал… ну, ближе всех. Больше, чем просто друг по банде. — А я просто встала и заявила, что ухожу тоже, — сказала Бев, и в ее голосе прозвучала та самая, знакомая им всем, упрямая решимость. — Потому что я начала бояться Генри. По-настоящему. А без Ричи… без Ричи я не представляла, что будет со мной в этой банде. — Генри тогда взвыл, — Ричи говорил ровно, монотонно, но каждое слово было отлито из холодного, тяжелого металла и брошено в тишину. — Это было не на человека похоже. Он рыдал, орал, бился головой о стену, рвал на себе одежду. Настоящая истерика бешеного зверя. Я вывел его на улицу, под холодный ветер. Мы поговорили. Решили, что нашей веселой шестерки больше нет. И я взял с него слово — никогда не трогать моих близких. Никого. Он боялся меня. Всегда боялся. Потому что я был непредсказуем. И когда было нужно… я был беспощаден. Он это знал. Он пожал мне руку. Дрожащей рукой. Мы разошлись. Патрик нашел меня позже, мы как-то… естественно сошлись обратно, раскрыли друг другу имена. С Бев я сознательно не виделся, хоть и шатался иногда возле ее дома, просто чтобы убедиться, что с ней все в порядке. А Генри… Генри окончательно погрузился в свое безумие, парни стали более покладистыми головорезов и сформирвали ту банду, которую все теперь знают. — А я в тот же день, когда ушла, буквально наткнулась на Билла, — закончила Беверли, и ее взгляд стал теплее. — И практически переехала к Денбро. Меня там приняли. Так что мы с Ричи и правда потерялись. На годы. Когда рассказ закончился, в комнате воцарилась новая тишина. Но она была другой — не леденящей, а тяжелой, насыщенной, полной осмысления и странного уважения. Ее разорвал неожиданный, немного сдавленный смех Рейчел. Он вырвался наружу, как пар из перегретого котла. — Охренеть… — выдохнула она, проводя обеими руками по волосам, сминая их. — Билли, скажи мне честно. Ты хоть никак не связан с моим братом? Ты не скрываешь ничего? Билл, поймав настроение, прикрыл глаза ладонью в самом драматическом жесте, на какой был способен. — Знаешь… — вздохнул он с преувеличенной скорбью. — Боюсь, да. Придется признаться. Я на самом деле ваш брат... Я тоже Тозиер. — Брат! — воскликнул Ричи, подхватывая шутку с фальшивой, пафосной радостью. Он встал и широко раскинул руки. — Наконеец-то ты нашелся! Мама все гадала! Нелепая, вовремя брошенная шутка сработала как щелчок выключателя. Напряжение, копившееся часами, лопнуло. Комната взорвалась смехом — нервным, громким, очищающим. Это был не смех веселья, а смех облегчения, смех, который смывал с души налипшую грязь страха и вины. И в этом смехе все смогли наконец выдохнуть. Разговоры потекли по-новому, легко и беспорядочно. Ричи и Билл устроили настоящее комедийное шоу, перебрасываясь шутками и абсурдными подколками, как мячиками. Рейчел, оживившись, с жадностью расспрашивала Беверли о Патрике — о его странностях, привычках, смешных случаях. А Патрик, к всеобщему изумлению и умилению, только краснел, отводил глаза и бурчал что-то невнятное вроде «да брось ты» или «это было не так», изредка вставляя язвительное, но уже беззлобное замечание. Эдди и Бен, уединившись в своем углу стола, погрузились в тихие воспоминания о детстве, о Дерри, о том, как они впервые встретились. И на лице Эдди, впервые за этот бесконечно долгий и мучительный день, появилось что-то похожее на мир — легкая, усталая улыбка, разгладившая морщинки у глаз. В этом хаотичном, теплом, живом шуме голосов каждый нашел свою тихую гавань. Кто-то — глубокое понимание и прощение в рассказе о прошлом. Кто-то — надежду на то, что связи, пережившие столько, не разорвутся и сейчас. Кто-то — просто передышку, возможность забыть о собственном страхе и вине хотя бы на полчаса. Это был хрупкий, драгоценный, созданный общими усилиями мир, и никто не хотел его отпускать. Но время, неподкупное и безжалостное, двигалось вперед. Когда стрелки на часах, висевших на стене, приблизились к двум ночи, в компании появилось неохотное, тягучее движение. Пора было расходиться. Билл, как обладатель машины, автоматически взял на себя роль водителя для Бена, Беверли и Эдди. Но Ричи мягко, но с неоспоримой твердостью в голосе, перехватил инициативу. — Я его довезу, — сказал он коротко, даже не глядя на Билла. Его тон не оставлял места для дискуссий. Это было не предложение, а констатация факта. В машину к Биллу, к всеобщему легкому удивлению, напросился Патрик вместо Эдди — якобы чтобы «допить тему» с Беверли. Но все, включая его самого, понимали невысказанную истину: ему было не по себе от мысли провести лишние двадцать минут в замкнутом пространстве с Каспбраком, живым напоминанием о слабостях друга и о той беде, которую он невольно помог навлечь на Ричи. Дорога до дома Эдди прошла под аккомпанемент тишины, но это не было неловкое молчание. Это было уставшее, задумчивое, почти мирное безмолвие двух людей, которые только что пережили эмоциональное цунами и теперь пытались собрать осколки себя обратно. Эдди сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу пассажирского окна, и смотрел, как темные улицы, редкие фонари и силуэты спящих домов проплывают мимо. В его душе шла тихая, изнурительная война. С одной стороны — теплая, почти болезненная волна благодарности и надежды. Ричи был рядом. Ричи сделал шаг. Ричи остался. Это было больше, чем он когда-либо надеялся получить. С другой стороны — леденящий, ползучий страх, сковывающий живот при мысли о приближающемся пороге собственного дома. Этот дом теперь был не убежищем, а ловушкой, полной призраков. Призрака Бауэрса, перелезающего через окно в тот день. Призраков бессонных часов, проведенных в отчаянии перед камерой. И самого страшного призрака — того маленького, постыдного ящика в шкафу, в котором он запирал все доказательства своего падения. — Мы приехали, — голос Ричи, хриплый от усталости и вечернего крика, прозвучал как выстрел, вырывая его из оцепенения. Машина тихо заглохла. Эдди поднял глаза. Его дом, темный, с закрытыми ставнями, стоял впереди, безжизненный и угрожающий. Он замер, его пальцы бессильно сжали пряжку ремня безопасности. Он не мог заставить себя открыть дверь. Перед его внутренним взором снова всплыло лицо Генри — перекошенное ненавистью и похотливым любопытством, прилипшее к оконному стеклу. Его тело пронзила мелкая, предательская дрожь. Ричи, наблюдавший за ним украдкой, тихо вздохнул. Он отстегнул свой ремень, наклонился через пассажирское сиденье. Его пальцы, теплые и твердые, мягко легли на напряженное плечо Эдди, заставляя того вздрогнуть и повернуть голову. В тусклом свете уличного фонаря, падавшем в салон, Ричи увидел в его широко раскрытых глазах тот же самый животный, немой ужас, который он видел в собственном отражении, когда мама звала его «Ричард!». Тот же самый взгляд загнанного в угол зверька. Сердце Ричи сжалось от острой, щемящей боли. — Хочешь… — он запнулся, почувствовав неожиданный прилив смущения. Его взгляд скользнул в сторону, к рулю. По его скулам пробежал легкий румянец, скрытый полумраком. — Хочешь, я переночую? Тут. С тобой? Глаза Эдди расширились до предела. В них, словно луч мощного прожектора в кромешной тьме, вспыхнула такая чистая, беззащитная, оголтелая надежда, что Ричи на мгновение потерял дар речи. Это был взгляд утопающего, увидевшего спасательный круг. Шатен яростно, почти истерично закивал, не в силах вымолвить ни слова. Они вышли из машины, и Ричи, чтобы скрыть охватившее его странное смущение и унять внезапно забившееся сердце, фыркнул коротким, сбившимся, нервным смешком. — Ну что, проводишь до спальни, хозяин? — пошутил он, стараясь, чтобы голос звучал как обычно. В прихожей пахло пылью, старой краской и одиночеством. Они прошли прямо в спальню, не включая свет в других комнатах. И у самой двери в свое святилище Эдди снова окаменел. Он прислонился спиной к косяку, будто ища в нем опору. Его дыхание участилось, стало поверхностным и шумным. — Я… — он замотал головой, его память лихорадочно рисовала образ знакомой комнаты, которую он не прибирал и не проветривал целую вечность, но важным было не это, а то что все лежит на столе возле ноутбука. Она была свидетельницей его самого глубокого падения. — Мне нужно… прибраться. Секунду. Там беспорядок. Посиди на кухне? Пожалуйста? — его голос звучал как мольба, тонкой, надтреснутой нитью. Ричи выгнул бровь, изучая его. Он видел панику, настоящую, физиологическую панику. — Ты меня пугаешь, Эдс, — прошептал он, и в его шепоте была неподдельная тревога. Но, подняв руки в знак полной капитуляции и невмешательства, он развернулся. — Только не вздумай перемыть всю посуду или выбить ковры. Пять минут, не больше. Как только звук его шагов затих в коридоре, Эдди превратился в вихрь. Он ринулся в комнату. Его взгляд, как у голодного ястреба, выхватил цель — письменный стол. Там, среди разбросанных учебников, чашек и бумаг, лежали немые, но красноречивые улики его недели позора: полупустые тюбики лубриканта, валявшиеся рядом с мышкой; куча грязных салфеток; пустые блистерные упаковки от виагры, которые он глотал, чтобы «работать». Сердце бешено заколотилось в груди. Словно в кошмарном сне наяву, он схватил мусорное ведро из-под стола и смахнул в него всё это одним судорожным движением руки. Пластик, бумага, фольга — все с грохотом полетело вниз. Звук казался ему оглушительно предательским. Затем он рванул к шкафу, отодвинул груду футболок и на ощупь нашел в дальнем углу небольшую, неприметную коробку из-под обуви и вернувшись к столу скинул все предметы в неё. Он даже не взглянул на нее, будто боялся, что содержимое сможет вырваться наружу одним лишь взглядом. С силой швырнул коробку в самый темный угол шкафа, поверх всего, и захлопнул дверцу, нажимая на нее всем весом. Пальцами, дрожащими от адреналина, он нащупал крошечный, декоративный замочек-щеколду и защелкнул его. «Глупо. Бессмысленно. Кто угодно сможет открыть, если захочет. Но хоть так… хоть так». Потом он кинулся к ноутбуку. Экран, переведенный в спящий режим, ожил от прикосновения. И там, среди безобидных вкладок с учебными сайтами и музыкой, все еще была открыта та самая страница — интерфейс платформы, где он был «Honey». Он закрыл вкладку с такой силой, что чуть не вырвал тачпад, а затем судорожно очистил историю браузера. И только тогда, задыхаясь, он опустился на стул. Но паника, разбуженная им, не желала отступать. В груди знакомо и ужасно сжалось. Воздух перестал поступать. Астма. Верная спутница любого его сильного переживания. Он с трудом, пальцами, не слушавшимися его, нашел в кармане шорт ингалятор, впихнул в рот и сделал несколько глубоких, шипящих вдохов. Спазм понемногу отпустил. Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза, и по его лицу потекли горячие, бессильные слезы. «Всего один шаг. Один неверный взгляд. Одно неосторожное движение — и он все увидит. Увидит, какой я на самом деле. Грязный. Продажный. Отвратительный». Мысль об этом, о возможном выражении лица Ричи — о брезгливости, разочаровании, презрении — была невыносимее любой физической боли. Тихий, почти нерешительный стук в дверь заставил его вздрогнуть, как от удара током. Он резко вытер лицо рукавом, сделал глубокий, выравнивающий вдох и попытался придать своим чертам спокойное, даже слегка сонное выражение. — Входи, — прозвучало хрипло. Ричи вошел. Он не стал включать основной свет, и в комнате царил только мягкий, синеватый отсвет от экрана ноутбука. Его проницательный взгляд, привыкший читать людей и ситуации, мгновенно скользнул по комнате: по необычно чистому столу, по напряженной, как струна, фигуре Эдди на стуле, и остановился на мерцающем экране. Не говоря ни слова, он подошел и наклонился прямо над самым ухом Эдди. Его дыхание коснулось кожи, заставив того едва заметно вздрогнуть. — А ты не всё спрятал, — прошептал Ричи, и в его голосе звучала странная смесь — легкой насмешки, теплого понимания и чего-то еще, тревожного. Сердце Эдди провалилось в абсолютную, ледяную бездну. Весь мир сузился до этого экрана. Он медленно, будто на эшафоте, повернул голову, готовый увидеть там позор своего профиля, свои фотографии, отвратительные комментарии… Но на экране была просто открытая страница Ричи Тозиера в социальной сети. Лента его фотографий. Много фотографий. Жаркий румянец стыда залил его лицо, уши, шею. Он был пойман на самой невинной, но самой постыдной в данный момент вещи. — Сам меня заблокировал, а фотки мои смотришь, значит, — Ричи рассмеялся. Это был легкий, счастливый, облегченный смех. Он потянулся, взял мышку — его пальцы на мгновение коснулись пальцев Эдди, — и одним точным щелчком разблокировал себя. — Ну вот. Теперь можешь писать хоть ночами. Только по делу, — он добавил с ухмылкой. С этими словами он, с громким вздохом облегчения, плюхнулся на кровать, растянувшись на спине во весь рост, и громко, преувеличенно зевнул. — Так-с, Эдс, я бы с удовольствием пообщался с тобой, но не могу. Мне бы поспать все-таки. Завтра на работу, а я как выжатый лимон. Эдди, все еще опьяненный волной чудовищного облегчения, вскочил. Его руки тряслись, но теперь уже от иного чувства. Он порылся в шкафу, отыскал самую большую, бесформенную, серую футболку с выцветшим принтом и старые, мягкие спортивные шорты. — Вот… — он бросил одежду в сторону кровати. — Самое большое, что есть. Надеюсь, не развалится. Вещи шлепнулись Ричи прямо на грудь. Тот сдернул их, усмехнулся и, не церемонясь ни секунды, прямо посреди комнаты скинул свою потную майку. В полумраке Эдди мельком увидел очертания его торса, знакомые линии мышц и синяки от сегодняшней драки. Ричи натянул его футболку. Она сидела на нем мешковато, сползая с одного плеча, и от этого он внезапно показался Эдди невероятно молодым, усталым и уязвимым — не героем с битой, а просто парнем, который очень хочет спать. Через минуту они уже лежали в полной темноте под одним одеялом. И снова, как и тогда в комнате Ричи, Эдди, преодолевая внутренний барьер страха быть отвергнутым, придвинулся. Он осторожно обнял Ричи за талию, прижался лбом к его лопатке, вдохнул запах своего же стирального порошка с его кожи. В этом движении была не только привязанность или влечение, но и тихая, отчаянная мольба о защите от тех призраков, которые непременно придут к нему в сны этой ночью. Ричи не оттолкнул его. Даже не вздрогнул. Он просто обернулся на бок, лицом к Эдди, и крепко, притянул его к себе. Его сильные руки надежно обхватили худое тело, одна ладонь легла между лопаток, другая — на затылок, прижимая его ближе. Это были объятия не любовника, а защитника. Хранителя. — Все будет хорошо, Эдс, — прошептал он в его волосы, и его голос в темноте был самым твердым, самым несокрушимым и самым правдивым звуком во вселенной. — Теперь все будет хорошо. Спи. И в этой абсолютной темноте, в этих надежных, не требующих объяснений объятиях, под мерный, успокаивающий звук чужого, но уже такого родного дыхания, Эдди Каспбрак наконец позволил усталости, накопившейся за дни ада, забрать себя. Он не боролся со сном. Он утонул в нем, впервые за много дней не боясь того, что найдет, когда откроет глаза.