Между нами ничего не будет

Две недели растворились во времени, как сахар в горячем чае — незаметно и без остатка. Для Эдди Каспбрака эти дни стали монотонным, но целебным ритуалом восстановления. Каждое утро он просыпался под плотные, золотые лучи, пробивавшиеся сквозь жалюзи, и первым делом осторожно, кончиками пальцев, исследовал свое лицо в зеркале ванной. Отеки спадали, краснота превращалась в желтизну, острые грани боли сглаживались, превращаясь в тупую, фоновую ломоту — напоминание, но уже не крик. Он научился двигаться плавно, учитывая эти невидимые синяки на душе и теле. Воздух за окном густел с каждым днем. Если начало лета было робким наброском, то июль ворвался в Дерри как безапелляционный хозяин, захлопнув за собой все форточки и выставив на улицы палящее солнце. Асфальт плавился, издавая терпкий, маслянистый запах; воздух над тротуарами колыхался, искажая очертания зданий. Но Эдди, к собственному удивлению, находил в этом дискомфорте странное удовольствие. Его тело, десятилетиями дрессируемое материнскими страхами простудиться, замерзнуть, подхватить заразу от сквозняка, наконец-то могло просто быть. Он не потел липкими, холодными струйками паники — его кожа оставалась удивительно сухой, а жара проникала глубоко в кости, выгоняя оттуда въевшийся, вековой озноб родного дома. Холод ассоциировался у него с белыми стенами, с запахом антисептика и тоскливым голосом матери, звучавшим из соседней комнаты. Жара же была молчаливой. Она была простой, почти примитивной. И он принимал ее. Эдди отложил свою работу, лишь несколько раз загрузив туда несколько почти невинных снимков. Ему нужно было еще время на восстановление прежде, чем начать снова эти заниматься. Его спасательным кругом, не дававшим уплыть в тихое безумие, стали друзья. Вернее, их голоса — постоянный, живой гул в мессенджерах. Групповой чат то затихал на пару часов, то взрывался сотней сообщений подряд: смех Беверли над неудачной стрижкой Бена, саркастичные замечания Билла о новом политическом скандале, долгие, обстоятельные голосовые от Рейчел о ремонте мотоцикла Рика. И среди этого потока — яркие, кричащие всплески от Ричи Тозиера. Сообщения, которые могли прийти в три часа ночи: гифка с танцующим хомяком, внезапный вопрос «Эдс, ты видел, как Венера сегодня вечером рядом с луной висит? Красиво, как твои глаза, когда ты не злишься», или длинное, сбивчивое описание странного сна. Эдди отвечал сдержанно, но ждал этих уведомлений. Они были как глоток газировки — щекочущие, несущие привкус безумия и чего-то очень живого. Увидеться пока не получалось — то дела, то просто не сходились во времени. Но эта цифровая близость, этот обмен частичками себя через экран, создавала новую, причудливую реальность. Черная, липкая полоса отступала. Ее сменяло не яркое белое счастье, а скорее спокойная, серая гладь перемирия с самим собой. И это было уже много. Физически он тоже залечивался. Губы, когда-то распухшие и покрытые трещинами, теперь стягивала тонкая, розовая пленка новой кожи. Она чесалась, и он постоянно боролся с желанием провести по ним языком. Под левым глазом, там, где был жестокий, виноградного цвета синяк, теперь осталось лишь легкое, акварельное пятно цвета старого чая — его можно было скрыть, если сильно постараться. В зеркале он начинал узнавать себя — не жертву, а просто Эдди. Тело под одеждой напоминало географическую карту, где страны под названием «Ушиб» и «Ссадина» медленно меняли свои границы и оттенки от лилового к зеленовато-желтому. Визит к врачу, на который он собрался с огромным внутренним трепетом, ожидая услышать о трещинах, смещениях, последствиях, закончился почти комично. Доктор, усталый мужчина лет пятидесяти, похлопал его по плечу: «Парень, тебе повезло. Ребра целы, сотрясения нет. Синяки пройдут. Кости у тебя крепкие». Эдди вышел из клиники, и на улице его накрыл приступ странного, истерического смеха. Вся его жизнь, все его детство и юность были построены вокруг мифа о его хрупкости. «Эдди, у тебя кости как стекло», «Не беги, упадешь», «Оденься теплее, простудишься — и все, кости начнут болеть». Этот миф диктовал его диету, его движения, его страх перед миром. А оказалось, что эти «стеклянные» кости выдержали методичные удары тяжелыми, начищенными ботинками взрослых, озлобленных мужчин. В этой иронии была капля свободы. Горькой, но свободы. И вот наступило шестое июля. Дата, отмеченная в его внутреннем календаре невидимыми чернилами. День дружбы с Биллом Денбро. Эдди помнил все. Помнил не просто факты, а ощущения того первого года: липкую влажность ладоней от волнения; кисло-сладкий запах жареного теста и машинного масла, въедающийся в одежду; восторженный крик Билли, затянувшего его на самую высокую горку. Он помнил страх Беверли, не абстрактный, а очень конкретный — она цитировала статьи о несчастных случаях, и ее пальцы дрожали, когда она говорила это, оправдывая свой отказ на их приглашение. Помнил брезгливую гримасу Стэнли, для которого весь этот пафос был признаком дурного вкуса. А сам он, вечный затворник, вдруг ощутил дикий, первобытный восторг. Не только от аттракционов. От доверия Билла. От того, что его взяли с собой в это маленькое приключение. Целый день они были наедине, и Эдди увидел в Билли не просто лидера, а такого же мальчишку — неуклюжего, кричащего от страха на спуске, потом бледного и жалкого у кустов, а потом снова смеющегося, с размазанным по щеке мороженым. Они сидели на вытоптанной травке, и Эдди понял, что это — дружба. Не просто знакомство, а связь. Позже, когда появилась Рейчел, выяснилось, что её тоже укачивает, и традиция «шестого июля, только для своих» стала их тайным обетом, клятвой, скрепленной не словами, а повторяющимся ритуалом. В этом году Эдди решил стать творцом ритуала. Идея родилась спонтанно, за чашкой утреннего кофе. Он написал Бену: «Шестого июля мы с Билли идем на аттракционы. Присоединишься?» Ответ пришел мгновенно, полный энтузиазма и благодарности. Эдди знал, что Бен позовет Беверли. Он представлял, как Хэнском, смущаясь и сияя, предложит ей пойти, и как она, Марш, у которой всегда находилось время для тех, кого она любила, согласится. Это была чистая, светлая схема, и мысль о том, что он её автор, согревала. Путь к парку они проделали втроем, и Эдди ловил себя на том, что улыбается просто так. Солнце жгло кожу на затылке, асфальт отдавал тепло через тонкие подошвы кед. Шум города — рокот моторов, обрывки музыки, голоса — не раздражал, а сливался в единый, живой саундтрек к этому дню. Бен и Беверли шли чуть впереди, их пальцы сплетены. Бев, жестикулируя, рассказывала о вечеринке с живой музыкой в баре. Эдди слушал, и в голове сама собой сложилась мысль: приглашение можно будет выпросить у Ричи, так как он владел этим заведением. Он знал, что Тозиер не откажет Беверли. А если попросит он, Эдди… Мысль об этом вызвала не просто волнение, а целую бурю противоречивых чувств: желание увидеть его, страх показаться навязчивым, смутная надежда и укор себе за эту надежду. Войдя под арку парка, Эдди сразу же начал искать глазами знакомую высокую фигуру с характерной, немного сутулой осанкой Билла. Он ждал увидеть его одного, стоящим у фонтана или разглядывающим карту. Вместо этого его взгляд наткнулся на плотную, шумную группу людей. Мозг затормозил на секунду, пытаясь обработать информацию. Билл. Рядом с ним… кудрявая шевелюра, размахивающие руки — Ричи. И чуть поодаль — Рейчел и Патрик, наблюдающие за ними с одинаковыми выражениями снисходительности. Сердце Эдди сделало в груди резкий, болезненный кульбит, а потом замерло, словно провалившись куда-то в пустоту. Он почувствовал, как тепло покидает его лицо. Сбоку он уловил синхронное движение голов Беверли и Бена. Они обернулись к нему, и в их глазах читался один и тот же немой, изумленный вопрос: «Это твоя идея?». Эдди мог лишь беспомощно пожать плечами, чувствуя, как предательский жар стыда и растерянности разливается по его шее. Его маленький, аккуратный план был не просто раскрыт — его переиграли. Когда они подошли ближе, их встретила звуковая волна чистого, беззаботного хохота. Билл и Ричи стояли, облокотившись друг на друга, как две опоры одной арки, и смеялись так, что у Билла тряслись плечи, а Ричи едва удерживался на ногах, хватаясь за живот. — А я говорил, надо было на видео снимать их реакцию! — выдохнул сквозь смех Денбро, шлепнув Тозиера по плечу. — Да-да, а твою рожу, когда понял, что не один такой умный, тоже надо было в историю! — парировал Ричи, получая ответный шутливый удар кулаком. Они продолжали перебрасываться шутками, будто оттачивая давно отрепетированный дуэт. Эдди молча наблюдал, переводя взгляд с одного на другого. Да, он знал, что они общаются. Но видеть эту лёгкость, это почти братское подкалывание… В груди что-то остро и холодно кольнуло. Незнакомое, гадкое чувство подползло к горлу. Ревность. Он понимал всю его абсурдность, но сердце, глупое и непослушное, сжималось в комок. Улыбка сама собой сползла с его лица, и он принялся нервно покусывать заживающую губу. Рейчел, тонкий психолог по необходимости, считывавшая настроения лучше любого барометра, громко прокашлялась. — Выразительные вы наши, не спорю. Но, может, сдвинемся с точки? А то день, как ни крути, конечный. Билл и Ричи сделали попытку выглядеть серьезными, но стоило их взглядам снова пересечься, как смех вырвался с новой силой. Однако Ричи, мастер перевоплощений, сумел взять себя в руки первым. Он выпрямился, смахнул со лба непокорный локон и жестом конферансье указал вперед. — Внимание, группа! Экскурсия по миру головокружительных удовольствий и возможной потери обеда начинается! Не отставать! Они двинулись в сторону самых шумных аттракционов, решив держаться вместе. Это был негласный договор: если кто-то не хочет — ждет внизу, поддразнивает остальных, делает глупые фото. — Так как же случилось это чудесное совпадение? — не унималась Беверли, направляясь к гигантской, петляющей конструкции американских горок. Её взгляд, полный живого любопытства, скользил по Ричи, Рейчел, Патрику. — О, это великий Мастер Денбро почтил меня звонком! — провозгласил Ричи, играя в скромность. — А я, как верный папа-селезень… — он тут же, без предупреждения, обхватил за шеи сестру и Патрика, притянув их к себе в неловком групповом объятии, — не могу же оставить своих утят! — Мне почти тридцать, придурок! — Патрик, фыркнув, вывернулся из захвата, его лицо выражало привычное, почти отеческое недовольство. — Я бы поспорил насчет того, кто тут папа. Точнее, папочка, — он толкнул Ричи в бок локтем, и в его глазах мелькнула редкая искорка настоящего веселья. И этого было достаточно. Глаза Ричи загорелись знакомым, опасным для окружающей обстановки огоньком. — Папочка, говоришь?.. — Он медленно, с преувеличенной осторожностью хищника, обошел Патрика. Хокстеттер, почуяв неладное, попытался отступить, но было позно. Ричи, с грацией обезьяны (и с полным отсутствием уважения к личному пространству), запрыгнул ему на спину, обвив руками его шею и сцепив ноги на животе. — Тозиер, слезь. Немедленно. — А почему, отец? Моя принцесса всегда так ездит верхом, когда ножки устали! — Ричи верещал, вцепившись мертвой хваткой, в то время как Патрик, бормоча непечатные ругательства, пытался его стряхнуть, крутясь на месте. — А я уста-а-ал! Не-си-и-и! — он прижался щекой к спине Патрика, изображая изнеможение. Патрик замер. На его лице отразилась целая гамма чувств: возмущение, раздражение, а затем — принятие неизбежного. Он тяжело вздохнул, покрепче перехватил ноги Ричи под коленями и, не обращая внимания на окружающих, двинулся вперед, как запряженный в колесницу. Ричи же, торжествуя, выпрямился на своем «троне», закинул голову и смотрел на мир с видом завоевателя, совершенно игнорируя смешанные взгляды прохожих — от умиления до открытого осуждения. Ему было все равно. А Патрику, как выяснилось, тоже. Так и прошли несколько часов. Они были каплей ртути, скачущей по карте парка: чертово колесо, где Беверли вжалась в Бена, крича от восторга; комната страха, из которой Патрик вышел невозмутимым, а Рейчел — слегка зеленой; тир, где Бен, к всеобщему изумлению (и его собственному смущенному удовольствию), выбил максимальный счет, выиграв гигантского плюшевого лисёнка для Беверли. Веселье было громким, немного хаотичным, но настоящим. Пока, наконец, Билла и Рейчел не свалила напасть — приступ укачивания такой силы, что им пришлось ретироваться в сторону скамеек и киосков с водой, бледным и пошатывающимся. Голод, вечный спутник летних дней, наконец заявил о себе. Решили идти за едой — хот-догами, кукурузой, сладкой ватой, чем угодно. По пути Беверли, со звонким «Ой, смотрите!», указала на старомодную фотобудку, украшенную гирляндами из лампочек. «Давай сделаем! На память!» — предложила она, глядя на Бена. Тот кивнул, сияя. Договорились встретиться на большой зеленой поляне у старого дуба. И тут Эдди, к собственному удивлению, сказал: «Я с вами». Фраза вырвалась сама собой. Он не анализировал её. Просто мысль остаться здесь, наблюдать, как Билл и Ричи снова будут обмениваться шутками, строить друг из друга рожицы, возможно, снова уйдут в свой замкнутый мирок, — эта мысль стала невыносимой. Он предпочел быть третьим лишним у будки, чем чувствовать себя лишним здесь. Одиночество на лавочке казалось менее болезненным, чем это навязчивое, грызущее чувство на периферии чужой близости. Целый день он боролся с собой. Он хотел веселиться. И он веселился! С Беном было легко и интересно, Беверли заражала своим смехом, даже Патрик отпускал саркастичные, но меткие комментарии, от которых все хохотали. Но стоило Биллу что-то сказать, а Ричи тут же откликнуться шуткой, стоило им синхронно повернуть голову на какой-то звук или обменяться взглядом, полным какого-то своего, тайного юмора, как внутри Эдди все сжималось в тугой, болезненный комок. Это была ревность. Глупая, детская, несправедливая, но всепоглощающая. Он старался не показывать виду: улыбался, кивал, вставлял реплики. Но это стоило ему огромных усилий. Он общался со всеми, кроме одного человека. Ричи был солнцем, вокруг которого вращалась планета Билла, а остальные были просто спутниками на дальних орбитах. Даже с Рейчел он говорил лишь для галочки. А Эдди… Эдди не мог найти момент, точку входа. Его собственная неловкость, этот тяжелый камень в груди, мешали ему просто подойти и заговорить. Он чувствовал себя стеклянной стеной, через которую видно все, но нельзя прикоснуться. И это ранило сильнее любых синяков. Беверли и Бен скрылись за занавеской будки, а Эдди, с облегчением выдохнув, опустился на свободную лавочку неподалеку. Он сидел в тени, под кроной липы, с которой осыпались мелкие, желтые цветки, прилипая к его шортам. Он запустил обе руки в темные, прямые волосы и с силой провел пальцами по коже головы, от лба к затылку. Это было грубое, почти болезненное движение, как будто он хотел физически выскрести из черепа назойливые, ядовитые мысли. Он понимал всё. Он же сам весь день не отходил от Бена, увлеченно обсуждая последнюю прочитанную книгу или спорное архитектурное решение новой городской библиотеки. Они забывали обо всех вокруг, погружаясь в свой диалог. Так что же это? Гипертрофированное чувство собственности? Детская обида, что у его возлюбленного появился тот кто лучше его понимает? Возможно. Но понимание не делало клубок в груди меньше. Он не умел справляться с этим чувством. Оно было новым, диким, всепоглощающим. Он усмехнулся, глядя на свои кеды, и улыбка вышла кривой, горькой. Они знакомы с Тозиером всего ничего — почти два месяца. Но этот парень, этот кудрявый, громкий, непредсказуемый хаос, каким-то образом расставил в его душе капканы, на которые Эдди наступал с завидной регулярностью. Он вызывал в нем эмоции, которых не было в лексиконе старого, осторожного Эдди Каспбрака: раздражение, граничащее с восхищением; желание спрятаться и в то же время быть ближе; смущение, которое сгорало дотла, оставляя после себя чистое тепло. — Попался, мистер Угрюмость! Две длинные, теплые руки обхватили его талию сзади в неожиданном объятии, а громкий, радостный голос грянул прямо у самого уха. Эдди вздрогнул всем телом, как от удара током, и тут же, с резким, сдавленным шипением, согнулся пополам. Забытая боль в левом боку, тупая и ноющая, вспыхнула острым, обжигающим лезвием. Он ахнул, зажмурившись. — О, черт! Черт-черт-черт! — Ричи отпрянул, как обжегшись, его руки взметнулись вверх в жесте капитуляции. На его лице мгновенно отразились ужас и раскаяние. — Эдс, прости, я, я совсем забыл! Идиот, тупой, бесчувственный идиот! — Он говорил быстро, тараторя, его глаза бегали по лицу Эдди, выискивая признаки непоправимого урона. — Боже, ты как? Я… Чего сидишь тут один, кислый огурец? — Последнюю фразу он произнес уже тише, сдавленно, садясь рядом на скамью так близко, что их плечи соприкоснулись. Он наклонился, пытаясь заглянуть Эдди в лицо, сдвинутые брови и прищуренные глаза выражали смесь беспокойства и острого любопытства. Боль понемногу отступала, сменяясь волнами тепла и легкого головокружения от неожиданности. Эдди выпрямился, делая глубокий, контролируемый вдох. — Ничего. Все в порядке. Просто устал, — сказал он, и привычная, отрепетированная улыбка автоматически растянула его губы. Маска. Надежная, гладкая, непроницаемая маска. — Врешь, — парировал Ричи без тени сомнения. Он приблизил свое лицо еще на несколько сантиметров, и его шепот стал интимным, проникающим. — Я же вижу. Я правильно понял? Теперь моя очередь? Сердце Эдди забилось с такой силой, что, казалось, его стук слышно на весь парк. — Ты о чем? — выдавил он, сам удивляясь, почему ответил шепотом, почему это вдруг стало тайной беседой двух заговорщиков в самом центре шумного праздника. — Злорадствовать. — Уголки губ Ричи поползли вверх, формируя ту самую чертову, всепонимающую, ехидную улыбку, которая сводила Эдди с ума. Она была одновременно невыносимой и невероятно притягательной. — Ну, ты же ревнуешь, Эдс. К нашему дорогому Билли. Вижу же я. В груди у Эдди все оборвалось. Его поймали с поличным. На месте. — Ты выдумываешь, — он закатил глаза с наигранным, преувеличенным пренебрежением и толкнул Ричи в плечо, стараясь, чтобы движение выглядело легким, шутливым. — У тебя просто разыгралось воображение, балабол. — Да не гони! — Ричи фыркнул, но в его глазах не было злости, только азарт охотника, нашедшего след. — Ты ревнуешь! Глаза у тебя становятся, как у щенка, которому дали понюхать миску, а потом её унесли! Не ври мне, Каспбрак, я тебя насквозь вижу! Эдди чувствовал, как предательская краска заливает его шею и щеки. Он был как на ладони. — У тебя просто… раздутое эго, — пробормотал он, отводя взгляд на проходящую мимо семью с воздушными шарами. Сердце колотилось, угрожая проломить грудную клетку, но он изо всех сил держал оборону. — Ладно, ладно, — Ричи отмахнулся, будто смиряясь. Но затем его взгляд стал рассеянным, он потянулся большим и указательным пальцами к переносице, под очки, и начал потирать её — его фирменный жест смущения, неловкости, когда слова вдруг оказывались опаснее, чем он рассчитывал. — Но знай… — он начал, глядя куда-то поверх головы Эдди, на крутящееся колесо обозрения. — В моем вкусе… это мальчишки-шатены. С темными волосами. Ну, ты понял. — Он резко оборвал себя, словно споткнулся, и фыркнул, глядя уже прямо в землю. — Боже, ну и оправдание, да? Провальное. Билли-то тоже шатен. Идиот. Он украдкой, искоса, почти стыдливо глянул на Эдди. И тот не выдержал. Абсолютная, вопиющая глупость этой реплики, эта неловкая, детская, совершенно несуразная попытка как-то сгладить ситуацию, признаться и тут же спрятаться — все это прорвало плотину внутреннего напряжения. Звонкий, чистый, настоящий смех вырвался из его груди. Он смеялся, закрывая лицо рукой, смеялся так, что слезы выступили на глазах. Это был смех облегчения, смех от абсурда, смех, который смывал остатки ревности, обиды и напряжения, оставляя после себя лишь легкую, почти невесомую пустоту и странную нежность к этому абсолютному дураку, сидящему рядом. — А нам расскажете, в чем секрет такого прекрасного настроения? — К ним, сияющие и слегка взъерошенные, подошли Беверли и Бен. На щеке у Бена красовалось ярко-розовое пятно от губной помады Беверли. Она лукаво переводила взгляд с одного парня на другого, явно наслаждаясь картиной. — Это, миледи, информация уровня «совершенно секретно», — с важным видом заявил Ричи, складывая руки на груди и задирая подбородок. — Её разглашение грозит… ну, чем-нибудь очень страшным. Беверли в ответ лишь высунула язык и фыркнула. — Ой, да ладно вам. Идите уже, а то ребята, наверное, уже всё купили и места заняли. — А вы? — спросил Бен, обнимая Беверли за плечи. — А мы? — Ричи вскочил на ноги, и в его движениях вновь появилась знакомая стремительность. Его глаза блестели новой идеей. — А мы хотим классные, исторические фотки! Эдди Каспбрак, встаем и идем! — Он даже не дал Эдди возможности возразить или просто прийти в себя. Он просто схватил его за запястье — его пальцы были теплыми и цепкими — и потащил за собой к фотобудке, как на буксире. Бен и Беверли лишь переглянулись, и в их взглядах промелькнуло одно и то же понимание и легкая, добрая насмешка. Пожав плечами, они направились к поляне, оставив Ричи втискивать слегка сопротивляющегося, смущенного, но уже снова улыбающегося Эдди в узкое пространство кабинки. Внутри было тесно и душно. Пахло пластиком, старыми чернилами для печати и пылью. Эдди сел на маленький, шаткий табурет, и пока Ричи, бормоча что-то невнятное себе под нос, с азартом нажимал кнопки на сенсорном экране, выбирая опции, на лице Эдди расцвела спокойная, безмятежная улыбка. Все было хорошо. Смех очистил его. Он чувствовал легкое головокружение от близости, от нелепости ситуации, от самого себя. — Готово, красавчик! Поехали! — Ричи плюхнулся рядом так, что их бедра плотно прижались друг к другу. Свет вспыхнул. Первый снимок. Они оба скорчили дурацкие рожи: Эдди вытаращил глаза и надул щеки, Ричи показал язык и скосил глаза к переносице. Щелчок. Второй снимок. Они успокоились, просто сидят плечом к плечу, улыбаются в камеру, показывая знаки «V». Ричи обнял Эдди за плечи, и то тепло, что шло от его руки, было удивительно приятным. Щелчок. И перед третьим, последним снимком, когда предупреждающий свет уже замигал, Ричи совершил неожиданный маневр. Он развернулся всем корпусом к Эдди, движение его было быстрым, точным и лишенным всякой нерешительности. Его левая рука легла Эдди на талию, крепко, уверенно притянув его к себе. Они оказались так близко, что их носы почти соприкасались, а губы разделяли какие-то жалкие сантиметры. Весь мир сузился до этого липкого пластикового куба, до вспотевшей спины, до запаха мыла, пота и чего-то еще, неуловимого, что было просто Ричи. На лице Тозиера играла дерзкая, торжествующая, чуть вызовная улыбка. Но в глубине его темных, почти черных глаз, за стеклами очков, горел серьезный, вопрошающий, почти уязвимый огонь. Эдди же полностью остолбенел. Его глаза распахнулись от чистого, беспримесного шока. Щеки, шея, уши — все залила густая, алая волна жара. Дыхание перехватило, в груди что-то гулко и тяжело забилось. Щелчок фотоаппарата прозвучал как выстрел, отдающийся в тишине после него. Ричи чуть отстранился, но руку с талии не убрал. Она лежала там, твердая и реальная, сквозь тонкую ткань футболки. Тесное пространство будки, и без того насыщенное, наполнилось новой, густой, почти осязаемой тишиной. Даже гул парка снаружи казался приглушенным, далеким. — Знаешь, — начал Ричи, и его голос был непривычно низким, лишенным всякой буффонады. Он звучал хрипловато, серьезно, и каждое слово было выверено, будто произнесено впервые. — Даже если по всем законам жанра, по всем сценариям… мы обречены быть просто друзьями. Даже если это… если это никогда не изменится. — Он сделал паузу, глотая воздух. — Это не значит, что ты не занимаешь каждую мою свободную мысль, Эдди Каспбрак. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец, и в то же время невесомые, как пух. Эдди мог только смотреть на него. На его губы, которые только что произнесли это. На его глаза, которые сейчас были такими честными, что было больно. Он чувствовал, как жар под кожей разгорается с новой силой, лишая его дара речи, парализуя язык. Он открыл рот, но не издал ни звука. Ричи усмехнулся — на этот раз мягко, почти нежно, с легкой грустью в уголках губ. Он встал, протягивая Эдди руку, чтобы помочь ему подняться. — Идем. Не задерживаем народ. На выходе он ловко выхватил из слота две полоски с только что напечатанными фотографиями. На улице, под ослепительным июльским солнцем, он протянул одну из полосок Эдди. — Держи. Пусть это будет… материальным подтверждением моих слов. На всякий случай, если забудешь, — сказал он просто. Их взгляды встретились. Сияющие, карие, до смешного честные глаза Эдди, полные смятения, немого вопроса, надежды и страха, казалось, светились изнутри собственным светом. Ричи смотрел в них, и его улыбка стала теплой, солнечной, без тени ехидства. — И можешь ничего не отвечать. Не надо. Твои глаза… они и так все говорят за тебя. Громче любых слов. Эдди так и не нашел, что сказать. Он просто взял полоску с фотографиями, и его пальцы слегка дрожали. Они пошли дальше, плечо к плечу, пространство между ними казалось заряженным. Они болтали о мелочах: о том, как Бен выиграл того лисёнка, как кричала Беверли на горках, как Патрик сохранял невозмутимость в комнате страха. И Ричи, будто между делом, ронял фразы: «У тебя, кстати, на второй фотке очень дурацкая, но милая улыбка», или «Сегодня ты выглядишь… отдохнувшим. Это тебе идет». Каждое такое, брошенное словно невзначай замечание заставляло Эдди прятать улыбку, отводить взгляд в сторону, сжимать в кармане полоску с фотографиями. Но внутри у него что-то пело тихую, счастливую, безумную песню. На поляне друзья уже расстелили большой клетчатый плед. Их возвращение не прокомментировали. Билл что-то рассказывал, размахивая руками, Бен кивал, Беверли смеялась. Только Патрик, сидевший чуть в стороне, бросил на подошедших долгий, выразительный взгляд. В его глазах не было осуждения, скорее — усталое понимание, смешанное с молчаливым укором. И что-то вроде отеческой заботы. Он всё видел. И, кажется, всё принимал как данность. Усевшись в круг, они набросились на еду. Воздух наполнился звуками разворачивающейся фольги, шипением открываемых банок с газировкой, смехом и спорами о том, чьи хот-доги вкуснее. Эдди прислонился спиной к шершавому, теплому стволу старого дуба. Он закрыл глаза и сделал глубокий, медленный вдох. Воздух был густой, сладкий от запаха жареного сахара, пряный от нагретой хвои, пыльный от травы. И в этот миг ему остро, почти физически, не хватило Стэнли Уриса. Не того Стэна, который предал, а того, который был раньше. Только со Стэном он мог бы разделить эту тихую, эстетскую радость созерцателя. Они могли бы молча сидеть рядом и просто чувствовать этот день: игру света и тени в листве, совершенство линии горизонта, где синева неба встречалась с темной зеленью дальних деревьев, тонкую, едва уловимую ноту увядания в самом сердце летнего зноя. Он достал телефон. Их чат со Стэном все еще был открыт. Сообщения еврея висели тяжелым, неотвеченным грузом: «Эдди, мы можем поговорить?», «Я понимаю, что ты не хочешь меня видеть, но…», «Пожалуйста. Мне важно». Эдди смотрел на них, и внутри все сжималось от старой, знакомой боли. Шрам от той ссоры, от того разрыва, еще не зажил. Он был свеж, он ныл при каждом прикосновении к памяти. Простить? Возможно. Забыть? Никогда. Он не был готов впустить Стэна обратно в свою жизнь, даже на нейтральную территорию. И это осознание было горьким, потому что в нем жила и ностальгия по тому, что было утрачено навсегда. — Кого я вижу! Боже правый, это же Эдвард Каспбрак! Голос за его спиной прозвучал как удар хлыста по обнаженным нервам. Звонкий, пронзительный, насквозь фальшивый женский голос, от которого кровь в жилах Эдди буквально застыла. Он узнал его мгновенно, еще до того, как мозг успел обработать информацию. Это был голос его детских кошмаров, голос надзирателя. Сердце его провалилось в ледяную, абсолютную пустоту, а в желудке все похолодело и сжалось в тугой узел. Он медленно, будто против своей воли, обернулся, не глядя на друзей, чувствуя, как каждый мускул в его теле напрягается до дрожи. Перед ним стояла Шарлотта Лансере. Все та же, не изменившаяся за годы. Худая, как щепка, женщина лет сорока с небольшим, в безупречно выглаженном льняном платье и с дорогой сумкой через плечо. Её лицо, узкое, с тонкими, вечно поджатыми губами, сейчас было искажено гримасой вежливого, ледяного удивления. Подруга его матери. Не просто подруга — соучастница. Глаза и уши Сони в городе, её главный информатор и надзиратель за «мальчиком» в те дни, когда сама мать не могла выйти из дома. Эдди чувствовал, как по его спине пробегает холодная испарина. — Здравствуйте, миссис Лансере, — его собственный голос прозвучал чужим, излишне громким и слащаво-вежливым. Он заставил себя улыбнуться, и эта улыбка была натянутой, как струна. — Какая неожиданная и приятная встреча! Не думал, что увижу вас здесь. Она проигнорировала его приветствие. Её взгляд, холодный и пронзительный, как скальпель, скользнул по его лицу, задержался на едва видном синяке под глазом, оценивающе прошелся по его простой футболке и поношенным шортам. Затем, медленно, с преувеличенным недоумением, она перевела этот взгляд на компанию, сидящую на пледе. Её тонкие брови поползли вверх. Пока она не заговорила Каспбрак резко подскочил и отвел её в сторону, чтобы друзья не стали свидетелями их диалога. — Не стыдно тебе, Эдвард? — зашипела она, и её голос обрел ту самую, впитанную с молоком матери ядовитую интонацию — смесь праведного гнева, презрения и сладковатой заботы. — Твоя бедная, несчастная мать, Соня… Она все эти годы места себе не находит! Не спит ночами, рыдает, не знает, жив ли её мальчик, где он, что с ним! А ты… — она сделала театральную паузу, давая словам набрать вес, — а ты тут, как вижу, прекрасно проводишь время. Отдыхаешь. Веселишься. Её глаза, буравящие и осуждающие, снова вернулись к его друзьям, изучая их одного за другим. — И еще с кем? — её голос стал сладким, как сироп, и от этого еще более противным. — Беверли Марш? — Она произнесла имя так, будто это было название заразной болезни. — И Рейчел Тозиер? Милые девушки, конечно, но… ветреные. Очень ветреные. А эти молодые люди… — её палец мысленно ткнул в сторону Ричи и Патрика. — Ричард Тозиер. Патрик Хокстеттер. Всему городу известно, что за сорвиголовы. С ними одни проблемы. А Тозиеры, если не ошибаюсь, и вовсе… — она понизила голос до конспиративного шепота, — сироты. Сам понимаешь, какое там могло быть воспитание. — Её взгляд скользнул дальше и задержался на Бене. Глаза её расширились в искреннем, почти комическом ужасе. — Боже мой! Это же Бенджамин Хэнском! Соня же строго-настрого, под страхом самого страшного наказания, запрещала тебе с ним водиться! Он же… — она снова перешла на шепот, наклоняясь к Эдди, хотя он стоял в двух шагах, — плохое влияние, Эдвард! Плохая компания! Эдди слушал, глядя в землю у её начищенных до блеска туфель. Он изучал трещинку в асфальте, муравья, тащившего крошку. Он не удивлялся её осведомленности. Шарлотта Лансере была живым, ходячим архивом деррийских сплетен, её мозг был картотекой чужих неудач, грехов и семейных тайн. Она знала всё о всех. И судила всех. И даже в другом городе не изменяла своим традициям. — Я обязательно позвоню твоей матери, — заключила она, выпрямившись с видом судьи, выносящего приговор. — Она должна знать правду. Должна видеть, как её сын, за которого она столько переживала, проводит время. Пусть прилетит сюда. Пусть поговорит с тобой как следует, Эдвард. По-матерински. Тут Эдди поднял голову. Медленно. Он чувствовал, как что-то внутри него, какая-то старая, ржавая пружина, сдерживавшая его годами, наконец лопнула с тихим, металлическим звоном. Может, это были ребра, помнящие удары ботинок. Может, это была фотография в его кармане, жгучая, как клеймо. Может, это была просто накопившаяся за всю жизнь усталость от этого тона, от этого взгляда. — Звоните, — сказал он. Тихо, но очень четко. Его голос не дрогнул. Он окинул её взглядом — холодным, равнодушным, оценивающим, с ног до головы. Взглядом, который говорил: «Вы для меня больше ничего не значите». Затем он развернулся на пятках и пошел обратно к своему месту на пледе, к своим друзьям, к своей жизни. — Да как ты смеешь! Я с тобой не закончила, молодой человек! Эдвард! Соня тебя не так воспитывала! Ты забыл всё, чему она учила?! Эдди не обернулся. Он просто продолжал идти, впитывая спиной уколы её взгляда. С каждым шагом спина его выпрямлялась, а плечи, бессознательно ссутуленные с детства, расправлялись. Тишина, воцарившаяся на поляне, была гулкой. Все друзья смотрели на него, но не спрашивали. Даже Ричи молчал, его лицо было необычно серьезным, а взгляд — аналитическим, будто он пытался расшифровать только что увиденную сцену. Эдди опустился на своё место на пледе, рядом с Беном. Он чувствовал, как дрожь, мелкая и предательская, пробегает по его рукам. Он сжал кулаки, вдавил костяшки пальцев в теплую ткань пледа. — Это была подруга моей матери, — сказал он в тишину, глядя не на друзей, а на свои колени. Голос его был плоским, лишенным эмоций, будто он зачитывал сводку погоды. — Пожалуйста, не спрашивайте. Ничего. Ни сейчас, ни потом. Фраза повисла в воздухе, обрывая любые вопросы на корню. Она звучала как стальная дверь, захлопнувшаяся перед самым носом. Бен, сидевший ближе всех, кивнул почти незаметно. Он был единственным, кто понимал всю глубину этого явления. Он помнил Шарлотту Лансере — худую, как тень, женщину, которая иногда приходила в их школу «проверить, всё ли в порядке с мальчиком». Помнил её цепкий, осуждающий взгляд, её шепот с другими мамами у школьных ворот. Он знал, какую роль она играла в жизни маленького Эдди — не просто подруга матери, а её продолжение во внешнем мире, её глаза, уши и карающая длань. Бен мягко, с тактом, который был ему присущ, начал говорить о чём-то постороннем — о новой выставке импрессионистов, которая должна была скоро открыться в городском музее. Его голос, спокойный и глубокий, стал якорем, за который можно было ухватиться. Разговор медленно, с трудом, но потек снова. Ричи встряхнулся первым, вклинившись в дискуссию каким-то абсурдным замечанием о том, что лучший импрессионизм — это размытые фото из-под американских горок. Посмеялись. Напряжение начало таять, как лед под солнцем, но холодок от него остался где-то внутри Эдди, в самом подкорке. Они просидели так еще долго, пока солнце не начало клониться к горизонту, окрашивая небо в персиковые и лиловые тона. Тень от дуба вытянулась, превратившись в длинный, холодный палец, указующий на восток. Никто больше не вспоминал о женщине, но её призрак витал где-то на краю сознания компании, как запах гари после ушедшего пожара. Когда начали собираться, Ричи, с характерной для него стремительностью, предложил: — Ладно, народ, кто куда? Эдди, я тебя провожу. Дорога темная, всякое бывает. В его голосе звучала не только забота, но и что-то другое — вызов, может быть, или просто желание продлить этот день, оттянуть момент расставания. Но Патрик, который, казалось, дремал, прислонившись к стволу, тут же открыл глаза. Его взгляд был ясным и неумолимым. — Тозиер, у вас с Рейчел дела. Семейные. — Он произнес это слово так, будто оно было отлито из стали. — Пора. Сейчас же. Рейчел лишь вздохнула, вставая и отряхивая с джинсов травинки. Она не спорила. В её покорности виделась давняя, привычная игра: Патрик — якорь, Ричи — парус. И сейчас якорь брал свое. Ричи открыл рот, чтобы возразить, но встретился взглядом с Патриком. Это был не просто взгляд. Это был целый диалог: «Не сейчас», «Не усложняй», «Я знаю, что ты хочешь, но не сейчас». Ричи сжал губы, и на его лице мелькнула тень досады, но он сдался почти мгновенно. — Ладно, ладно, диктатор, — буркнул он, но беззлобно. — Эдс, тогда… выкручивайся сам. Биллу нужно было срочно заехать к Стэну — он получил от него странное, тревожное сообщение и не мог отложить. Беверли и Бен, обменявшись быстрым, понимающим взглядом, сказали, что хотят пройтись, остаться вдвоем. И вот Эдди снова оказался один. Но на этот раз одиночество не было горьким или пугающим. Оно было наполненным. Как сосуд, до краев залитый впечатлениями, словами, прикосновениями, смехом. Он шел по опустевшим, остывающим улицам, и в кармане его шорт жгло бумажную полоску. Мысли текли плавно, как река после бури. Он думал о Шарлотте. Мысль о том, что она позвонит матери, не вызывала в нем страха. Странно, но не вызывала. Он давно жил в ожидании этого звонка, в ожидании, что мать появится на пороге. Каждый скрип ворот, каждый стук в дверь заставлял его внутренне сжиматься. Но за месяцы ожидания страх притупился, превратился в фоновую готовность к бою. Теперь, когда угроза материализовалась в лице её подруги, он почувствовал почти облегчение. Враг вышел из тени. И он, Эдди, выстоял. Не согнулся, не оправдывался, не просил прощения. Он сказал «звоните». И в этом была сила. Дома, в тишине своей комнаты, он переоделся в старую, мягкую футболку и потрепанные спортивные штаны. И тут пальцы наткнулись на нечто твердое в кармане шорт. Он достал фотографии. Комната была в полумраке, только свет уличного фонаря падал косым лучом на стол. Он сел на край кровати и поднес полоску к свету. Три кадра. На первом — два идиота. Он сам с надутыми щеками и выпученными глазами, похожий на возмущенного бурундука. Ричи с высунутым языком и косыми глазами. Дурацкие, смешные, живые. На втором — они уже другие. Просто два парня, сидящие плечом к плечу. Он улыбается — немного застенчиво, но искренне. Ричи обнял его за плечи, и его улыбка широкая, открытая. В кадре — простота, дружба, тепло. А третий… Третий был другим миром. Его собственное лицо, застывшее в шоке. Глаза, распахнутые до предела, в них читался не просто испуг, а полная потеря почвы под ногами, ошеломление от внезапности, от близости, от того, что границы личного пространства были не просто нарушены — они были стерты. Щеки пылали румянцем, который даже черно-белая пленка не смогла полностью скрыть, передав его как более темный оттенок. И Ричи. Его лицо так близко, что видны были мельчайшие детали: веснушки, рассыпанные по переносице, легкая щетинка на подбородке, где он, видимо, не успел побриться с утра. И выражение… Улыбка была ехидной, дерзкой, почти хищной. Но глаза… Глаза были совершенно серьезными. В них не было насмешки. Была концентрация. Вопрос. И что-то еще — признание? Вызов? Обещание? Эдди вглядывался в эти два маленьких, зернистых изображения, пытаясь расшифровать код, зашифрованный в позах, в расстоянии между их лицами, в этом прикосновении руки к его талии, которое он чувствовал даже сейчас, через бумагу. Он положил полоску на стол, прямо перед клавиатурой ноутбука. Так, чтобы это было первое, что он увидит, проснувшись утром. Затем лег в кровать, устроившись поудобнее среди подушек. Включил ноутбук, запустил наугад какой-то старый, черно-белый фильм — просто для фона, для уюта. Звук он убавил почти до нуля. И думал. Не о матери, не о Шарлотте, не о синяках. Он думал о словах. «Даже если мы обречены быть просто друзьями… Это не значит, что ты не занимаешь каждую мою мысль, Эдди Каспбрак.» Что это было? Признание? Но признание в чем? В том, что он важен? Это было очевидно. В том, что он — больше, чем друг? Но тут же оговорка — «обречены быть друзьями». Странная, болезненная оговорка. Он смотрел на потолок, где узор из теней от веток за окном медленно колыхался. Возможно, Ричи был прав. Возможно, они и вправду обречены. Мир, в котором они выросли, их прошлое, их друзья, их собственные страхи и сомнения — всё это возводило между ними стены выше любой горки в парке. Быть «просто друзьями» было безопасно. Понятно. Приемлемо. Но разве это было правдой? Разве то, что он чувствовал сегодня на лавочке — эта жгучая, бессмысленная ревность, — было чувством просто друга? Разве то, что он чувствовал в фотобудке — этот парализующий восторг и ужас от близости, — было просто дружеской симпатией? И слова Ричи… Они не звучали как приговор. Они звучали как констатация печального факта, но в них не было смирения. В них была какая-то иная, странная надежда. «Обречены» — но не «отказываемся». «Друзьями» — но с оговоркой «пока». Эдди закрыл глаза. Перед внутренним взором снова всплыло лицо Ричи с той фотографии — близкое, серьезное, беззащитное в своей дерзости. Возможно, между ними никогда не будет того, о чем пишут в книгах. Возможно, они так и останутся двумя мальчишками с фотографии — одним, который смеется, и другим, который ошеломлен. Возможно, они никогда не переступят черту, которую сами же и нарисовали. Но сейчас, в тишине своей комнаты, под шёпот старого фильма, это казалось… не таким уж важным. Главное было не в далеком, туманном «возможно». Главное было в настоящем. Главное было в том, что они есть. Что этот неугомонный, искренний, безумный и такой живой человек есть в его жизни. Что они могут сидеть рядом на скамейке, смеяться над одной шуткой, молчать в тесной фотобудке, чувствуя биение чужих сердец так близко. Они есть друг у друга. Не как собственность, не как обязательство. А как факт. Как солнце, которое встает утром. Как воздух, которым дышишь. И пока это было правдой, всё остальное — все страхи, все «обреченности», все призраки прошлого — отступало на второй план. Оставалось только тепло в груди и легкая, почти невесомая улыбка на губах. Пока, — снова прошептала какая-то дерзкая часть его сознания, прежде чем сон, мягкий и глубокий, как летняя ночь, накрыл его с головой, унося в мир, где на черно-белых фотографиях оживали не просто образы, а целые вселенные возможностей.