Между нами ничего не будет

День вечеринки начался не с солнечного луча, пробившегося сквозь шторы, а с лёгкого, сладкого предвкушения, которое щекотало под рёбрами, как пузырьки шампанского. Для Эдди сегодняшнее событие наконец-то начинало значить то, что должно было значить для любого двадцатилетнего парня — приключение. Ещё один шаг в его новой, медленно, но верно складывающейся «Инструкции по собиранию счастливой жизни». Пункт, который он сам с некоторой гордостью добавил в список: «Позволить себе повеселиться по-настоящему. С хорошими людьми. Без оглядки». Поэтому, когда Беверли Марш анонсировала в общем чате свои дизайнерские амбиции, а затем появилась на пороге с горящими, как два драгоценных топаза, глазами и папкой эскизов, он улыбнулся. Не от облегчения, а от любопытства и лёгкой азартной дрожи. Вместо мучительного выбора — приятная предопределённость. Ему не нужно было тратить силы на те сорок минут перед зеркалом, которые раньше были пыткой. Не нужно было копаться в шкафу, где каждая вещь тянула за собой шлейф тяжёлых или просто неловких воспоминаний. Сегодня этот выбор сделают за него, и сделают его люди, которым он доверяет. Это было не капитуляцией, а даром освобождения. Освобождения от необходимости решать, от груза прошлого, который висел на плечах, как старый, не по размеру пиджак. Он мог просто расслабиться и довериться. Гостиная Беверли, когда они все собрались, больше напоминала не штаб, а мастерскую волшебника. На диване переливались, словно сокровища, куски тканей — атлас, ловивший свет, шёлк, струившийся сквозь пальцы. Бен, прислонившись к косяку, с добродушным ворчанием отстаивал свои принципы: «естественность», «право на комфорт». Но его слова тонули не в напоре, а в искреннем, стремительном энтузиазме Беверли, которая уже видела готовую картину. Билл, размахивая руками, строил в воздухе свои «визуальные манифесты» — смелые, яркие, немного безумные. Беверли парировала его идеи не как противник, а как соавтор, оттачивая образ: — Хэнском, твой комфортный хлопок — это прекрасно для пикника, но мы же идём не на пикник! Я сделаю тебе что-то не менее удобное, но от чего у всех челюсть упадёт. Денбро, твой манифест гениален, но давай перенаправим эту энергию! Ослеплять мы будем не бармена, а весь зал, но с помощью другого приёма! Эдди сидел на краю дивана, прислушиваясь к этому весёлому хаосу. Он не растворялся в молчании — он наблюдал. С лёгкой, почти непривычной улыбкой. Он был не тенью, а зрителем на самом интересном спектакле — спектакле их дружбы, творчества и простого желания сделать этот вечер особенным для всех. И вот — результат. Девушки вышли первыми, и это был не выход, а появление. Беверли в платье цвета спелого граната, от которого её рыжие волосы вспыхнули, как осенняя листва в лучах заката. Рейчел — в чёрном, струящемся, как вода в тёмном озере, платье, которое делало её глаза двумя яркими изумрудами. Они сияли не просто уверенностью, а радостью от собственного преображения. И Эдди ловил себя на мысли, что ему тоже хочется испытать это чувство. Потом вышли парни. Бен в дымчато-сером атласном костюме выглядел неожиданно элегантно и по-взрослому собранно. Он покрутился перед зеркалом, и на его лице промелькнуло удивлённое одобрение. Билл в чёрном казался загадочным и собранным, как герой интеллектуального триллера. Он поймал своё отражение и кивнул сам себе, явно довольный. А потом… потом из спальни вышел Эдди в белом. Воздух в комнате не загустел — он заискрился. Белый костюм был не ослепителен, а сияюще чист. Он не проявлял скрытое, а подчёркивал лучшее. Он делал его кожу свежей, глаза — ярче, а осанку — прямее. Ткань была лёгкой и приятной на ощупь, а крой — одновременно стильным и удивительно удобным. Он чувствовал себя не жертвой и не ангелом, а новой версией себя. Версией, которая может позволить себе быть замеченной. Не призраком в зеркале, а молодым человеком, который идёт на праздник. И он улыбнулся. Сначала неуверенно, а потом — шире, видя, как друзья смотрят на него с одобрением и даже лёгким восхищением. Беверли, как художник, оценивающий свою лучшую работу, оживилась. Её камера щёлкала, но теперь это не было похоже на съёмки каталога. Это было веселье, запечатлённое для памяти. — Бен, ты великолепен! Билл, этот взгляд — гениально! Эдди… — она навела на него объектив, и её лицо озарила тёплая, почти сестринская улыбка. — Эдди, посмотри прямо в камеру. Вот так. Видишь? Ты выглядишь потрясающе. По-настоящему. Она щёлкала, смеясь: «Это же не просто контент, ребята, это наша история! Лучшие кадры вечера!» И вот, наконец, они вырвались на улицу, в тёплый летний вечер, полный promise. Первое, что сделал Билл в машине — включил Arctic Monkeys. Но на этот раз это был не взрыв, а знакомый, любимый аккорд. Их гимн. Музыка, которая была не бегством от мира, а его звуковым оформлением. Музыка тех моментов, когда они были вместе и счастливы просто от этого. И тут случилось не уничтожение гламура, а его преображение. Пятеро молодых людей в дизайнерских, безупречных нарядах запели. Громко, с удовольствием, не думая о том, как они выглядят. Они колотили в такт по потолку, трясли головами, и их смех смешивался с музыкой. В этом не было абсурда — была абсолютная, искренняя гармония. В тёплом, наполненном общими голосами салоне они снова стали теми друзьями из Дерри — не потому что сбежали от взрослой жизни, а потому что взяли от неё самое лучшее и принесли с собой. И Эдди, подпевая, чувствовал не надежду, что он может быть одним из них. Он был одним из них. Полностью. Без сомнений. Мерседес Билла, тёплый от двигателя и их собственных тел, плавно свернул с главной улицы в переулок, освещённый уже не фонарями, а пульсирующим малиновым и кобальтовым сиянием неоновой вывески бара. Название было написано стилизованным, будто треснувшим шрифтом. Это был не просто поворот, а переход в другое измерение. То самое напряжение, что появилось в салоне, не было нервным — это была упругая, сладкая дрожь ожидания, та самая, что пробегает по спине, когда занавес в театре вот-вот взметнётся вверх. Девушки, Беверли и Рейчел, прилипли к окнам не как испуганные птицы, а как первооткрывательницы у иллюминатора космического корабля, завидевшие новую, сияющую планету. Для них этот бар был не точкой на карте. Это была оживающая легенда, миф, принимающий осязаемые формы кирпича, стекла и неона. Пространство, где по слухам и отрывочным рассказам, творилась «настоящая» взрослая жизнь — не та, что состоит из счётчиков на квартиру и дедлайнов, а та, что соткана из чистого, искрящегося, чуть запретного веселья. Из шума, который заглушает любые будничные мысли, из взглядов, которые оценивают, но не осуждают, из лёгкого, игривого флирта, не обременённого последствиями, из абсолютной свободы быть просто молодым, красивым и счастливым здесь и сейчас. Да, парни могли ворчать в другие дни: «Там тесно, шумно и много людей». Но сегодня они были не брюзжащими критиками, а ключевыми соучастниками этого маленького приключения. И эта общая, объединяющая вовлечённость — мы все вместе идём туда, где будет весело, — делала каждый предвкушаемый момент волшебно значимым. Охранник у тяжёлой, обитой чёрной кожей двери был огромен. Его фигура отбрасывала длинную тень в свете вывески. Лицо, действительно, казалось высеченным из гранита — неподвижное, профессионально-бесстрастное. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по подошедшей компании. Но Эдди, к своему удивлению, уловил в нём не подозрительность, а мгновенную, профессиональную оценку «свой-чужой», которая почти сразу сменилась лёгким, почти незаметным кивком одобрения. Его глаза, холодные и внимательные, как у выдрессированного сторожа, отметили качество тканей, общее настроение группы, отсутствие развязности. Они выглядели так, как должны выглядеть гости престижного вечера. Деловой, безэмоциональный кивок головы был чётким и не допускающим возражений. Бархатный канат — тот самый физический символ избранности — отодвинулся с тихим, шикарным шуршанием. Для Беверли и Рейчел этот простой жест был не унизительной проверкой, а их первым, маленьким, но таким важным трофеем вечера. Подтверждением. Да, вы достойны. Да, вы здесь желанны. Они вскинули подбородки не с вызовом, а с лёгкой, счастливой, почти торжествующей улыбкой. Плечи сами собой расправились, осанка стала королевской. И они вошли, подавив не визг страха, а восторженный смех, который рвался наружу, как шампанское из только что откупоренной бутылки. Мужская часть компании, обменявшись за их спинами одним, но очень красноречивым взглядом — смесью нежности, снисходительной улыбки и искренней радости за них («Ну вот, наши девочки счастливы. И это главное. Значит, вечер уже удался»), — последовала внутрь, чувствуя себя не телохранителями или надоедливой обузой, а неотъемлемой, важной частью одной сплочённой, победоносной команды, вступающей на новую территорию. Переход из тихого, прохладного вечера в зал был не шагом, а погружением. Удар, который их встретил, был не акустическим в обычном смысле. Он был энергетическим, тактильным, почти физиологическим. Музыка не просто «играла громко» — она жила, дышала, пульсировала. Её басы входили в резонанс с грудной клеткой, с биением сердца, заставляя вибрировать не уши, а всё тело изнутри. Она не атаковала, а обволакивала, вовлекала, накрывала с головой теплой, мощной волной звука. Свет не был просто освещением. Прожектора — лазерно-острые, цветные — играли в потёмках, как живые существа. Они не резали глаза, а выхватывали из полумглы и дыма моментальные снимки счастья: белозубую улыбку незнакомца, таинственный блеск серёжки в чьём-то ухе, мокрый от усердия и жары висок, нежное скольжение руки по чужой спине в такт музыке. Танцпол в центре не был скоплением людей. Это был единый, пульсирующий, дышащий в унисон организм веселья, гигантское сердце этого места, выбивающее свой мощный, притягательный ритм. И в самом эпицентре этой вселенской энергии, за длинной, полированной до зеркального блеска барной стойкой — как добрый, всемогущий дух этого праздника, его главный распорядитель и одновременно наблюдатель — работал Ив. Его фигура, обычно чуть уставшая и философски отстранённая в тишине кафе, здесь преобразилась. Он двигался с феноменальной для его комплекции ловкостью, жонглируя бокалами, шейкерами и банкнотами. Его профессиональный, сканирующий взгляд скользнул по толпе, зацепился за знакомые силуэты, и на его обычно невозмутимом лице расплылась широкая, узнающая, абсолютно искренняя улыбка. Он не присвистнул от удивления — он громко, от души рассмеялся, и этот смех, басовитый и раскатистый, каким-то чудом пробился сквозь всепоглощающий рёв басов. — Боже правый, кто к нам пожаловал! — прокричал он, прикладывая ладонь к груди с театральным, но от этого не менее искренним пафосом. — Да вы прямо живая, дышащая реклама какого-нибудь парижского бутика! Весь наш скромный зал сейчас ослепнет от зависти! Я как скромный труженик барной стойки официально протестую против такой нечестной конкуренции за внимание публики! Шутливые возражения, смех, благодарные кивки и улыбки — Ив получил свою законную дань восхищения и дружеского подтрунивания. Затем, с грацией акробата, он легко перекатился через стойку, не задев ни одного бокала, и величественным жестом пригласил: «Не задерживайтесь среди простых смертных, ваше сиятельство! За мной! Для звёзд такой величины у нас подготовлены особые апартаменты!» Их «апартаменты» оказались не просто столиком. Это был полукруглый, глубокий, как логово, диван из тёмной кожи, расположенный на небольшом, но заметном подиуме у дальней стены. Это была идеальная стратегическая точка: отсюда, как с королевской ложи, открывался безупречный вид на сцену, где уже суетились техники, на весь бурлящий танцпол, но при этом они были в относительной тишине островка, где можно было услышать друг друга без крика. Ив, кивнув, молниеносно запомнил их заказы (он знал предпочтения почти всех) и растворился в толпе, пообещав вернуться с «необходимыми для выживания в этом хаосе напитками». Они расселись. Кожа дивана была прохладной и приятной. Шум вокруг был оглушительным, всепоглощающим, но в их маленьком, замкнутом кругу на секунду повисла особенная, почти сакральная пауза. Она была наполнена не неловкостью, а глубоким, общим чувством «мы здесь». Мы это сделали. Мы преодолели все внутренние барьеры, все «а что, если», все тревоги и просто пришли праздновать жизнь. Бокалы, которые принёс ловкий официант, наполненные слоистыми, шипящими, переливающимися всеми цветами радуги коктейлями, поднялись в воздух как по незримой, но единодушной команде. Никто не выкрикивал банальных тостов. Просто пять бокалов встретились в центре стола с лёгким, хрустально-чистым, удивительно слышимым звоном. Этот звон и был их тостом. Их молчаливым, но красноречивым договором: «Мы — команда. Мы — друзья. Этот вечер — наш общий подарок самим себе. И что бы ни было до или после, прямо сейчас — мы счастливы, и мы вместе». В этом жесте не было тяжести прошлого — только лёгкая, сияющая общность настоящего момента. Когда первые, освежающие глотки были сделаны, а Бен и Билл с азартом рыцарей отправились в новый бой к барной стойке, девушки синхронно повернулись к Эдди. В их глазах читался не суровый приговор, а весёлый, озорной, заранее спланированный заговор. Беверли и Рейчел, не спрашивая и не дожидаясь возражений, взяли его под руки. Их хватка была не цепкой и неумолимой, а настойчиво-дружеской, тёплой и полной уверенности, что это — правильно и весело. — Хватит отсиживаться, Каспбрак! — звонко сказала Рейчел, её глаза смеялись. — Танцпол манит! Все вперёд, и ты — с нами! Его сопротивление было чисто ритуальным, игровым, частью этого маленького спектакля. Он покряхтел для вида, сделал несколько комичных попыток вывернуться («Да ну, девчонки, я не умею!»), но в итоге с преувеличенным вздохом позволил увлечь себя в самый эпицентр человеческого моря. Музыка — какой-то зажигательный, динамичный ремикс на известный хит, где женский вокал звучал дерзко и призывно — обрушилась на него не как агрессивная атака, а как радостное, неотразимое приглашение. Он на секунду зажмурился от ослепительных вспышек стробоскопов, но это была не дезориентация, а предвкушение погружения, как перед прыжком в освежающую, бурную воду. И в этот самый момент, когда он уже начал ловить ритм, его «спасли» самым приятным и своевременным образом. Чьи-то твёрдые, уверенные, тёплые от общей жары руки легли ему на плечи и мягко, но решительно развернули. Перед ним стоял Шен. Его одногруппник. Не просто знакомый, а тот самый вечно улыбчивый, доброжелательный парень с отличным чувством юмора, с которым Эдди всегда поддерживал лёгкие, непринуждённые, позитивные отношения в университете. Тот, кто мог подшутить, но никогда не переходил границу, кто предлагал помощь с проектом просто так, от души. — Каспбрак, вот это да! — закричал Шен ему прямо в ухо, его лицо сияло от искренней, неподдельной радости встречи. — Не ожидал тебя здесь увидеть! Рад, что ты выбрался! Как настроение? Лёгкое, товарищеское, быстрое объятие — похлопывание по спине. Запах — свежий, спортивный одеколон с цитрусовыми нотами, смешанный с здоровым потом и энергией вечера. И естественное, как само дыхание в этом месте, предложение: «Чего в сторонке топчешься? Давай, потанцуем! Не стесняйся, тут все в одном потоке! Никто ни на кого не смотрит!» Шен не командовал и не вёл с нажимом — он предлагал, помогал, показывал. Он взял Эдди за руки, его собственные движения были простыми, ритмичными, открытыми для повторения. Сначала Эдди немного скованно, с лёгкой неловкостью новичка, повторял за ним, чувствуя себя чуть деревянным, но абсолютно без тени привычной паники. Ритм был быстрым, живым, он сам просился в тело. Тепло от этого дружеского, необременительного участия, ободряющие, весёлые улыбки Шена, общая атмосфера всеобщего, безусловного принятия — всё это медленно, но верно расслабляло каждую зажатую мышцу. Плечи, обычно приподнятые к ушам, опустились и расправились. Дыхание, сначала сбивчивое, начало ловить общий ритм зала — раз-два, раз-два, вдох-выдох. Это было не потерей контроля, а радостным отпусканием — позволением своему собственному телу двигаться так, как оно хочет, следуя не указующим директивам мозга, а простой, животной музыке плоти. А потом диджей, уловив настроение зала, сменил пластинку. Зазвучало что-то дерзкое, наглое, панковское, с жёстким, рваным битом и циничным, нарочито брутальным вокалом. И в Эдди щёлкнуло — не переключатель страха, а тумблер понимания. Он окинул взглядом море людей вокруг, это колышущееся, потное, счастливое месиво. Никто. Никто не смотрел на него с оценкой. Все были поглощены собой, своим маленьким миром, своей парой, своим кайфом, своими внутренними демонами или ангелами. В этой всеобщей сосредоточенности на собственном удовольствии была освобождающая, почти философская простота: ты — часть этого огромного, живого организма. Ты имеешь полное, ничем не ограниченное право быть здесь и получать от этого простой, чистый, животный кайф. Кайф от движения, от музыки, от того, что твоё тело просто работает, живёт, а не болеет, не боится, не вспоминает. Он перестал просто копировать. Он начал импровизировать. Добавил свои собственные, пусть ещё неловкие, но уже уверенные движения плечом, кивок головы. Сцепил пальцы с пальцами Шена не как ведомый, а в шутливом, товарищеском жесте единения. Подмигнул ему, и в этом подмигивании была игра, вызов, веселье. И увидел в глазах одногруппника не шок или изумление, а искреннее, восхищённое одобрение — широкую улыбку и взгляд, который ясно говорил: «Вау, а ты можешь! Круто!». Это чувство было как глоток чистого, ледяного, живительного кислорода после долгого пребывания в душной комнате. Кто-то, по-настоящему, увидел в нём не проблему, не ходячую травму, не пациента, а просто парня. Парня, который может веселиться. Который может быть интересным. Который может быть… сексуальным? Эдди позволил этой опасной, сладкой, щекочущей нервы мысли ненадолго задержаться в сознании. И он позволил улыбке — не той натянутой, социальной, а настоящей, идущей из глубины груди, растягивающей губы до ушей — озарить своё лицо. Позволил себе чувствовать лёгкость, радость, абсолютную сиюминутную свободу. Он был не Эдди Каспбраком со всем своим багажом язв, травм и грязных цифровых секретов. Он был просто молодым, привлекательным телом в толпе, пойманным в гипнотический поток звука, света и коллективной эйфории. Он был так поглощён, так опьянён этим новым, головокружительно приятным ощущением принадлежности к моменту, что даже не заметил, как знакомое, сильное предплечье обхватило его за плечо. Билл, с лицом, сияющим от весёлого, слегка подпитого восторга и гордости за друга, смеясь, потащил его, спотыкаясь, сквозь толпу обратно к их дивану. — Во-о-оу, Каспбрак! Ты чего это там вытворяешь? — заревел Билл ему прямо в ухо, его глаза блестели, как у ребёнка, который только что увидел самый лучший в мире фокус. — Да ты, оказывается, тёмная, тёмная лошадка! Я в полном, беспросветном ауте! Где этого скрытого чемпиона по танцам только носило? Давай, пей, это за твоё блистательное второе рождение на паркете! Он с силой, но заботливо усадил Эдди в мягкие, принимающие объятия дивана и сунул ему в руку свежий, холодный, запотевший бокал, на стенках которого уже стекали ручейки конденсата. Вскоре к ним присоединились и остальные, и вся компания, схватив бокалы, единым, шумным потоком вывалилась на прохладную, влажную после недавнего летнего ливня улицу. Контраст был не просто разительным — он был освежающим, целебным. Вместо оглушительных, давящих басов — глухой, басовитый, но приглушённый гул спящего города. Вместо слепящих, режущих вспышек — мягкое, тёплое, жёлтое сияние старых уличных фонарей и размытые, таинственные блики неоновых вывесок в лужах. Воздух, тяжёлый и спёртый в баре, здесь был чистым, влажным, прохладным. Он пах летней ночью — мокрым асфальтом, выхлопными газами, смешанными с запахом влажной земли, и далёкой, стоячей водой канала, от которой веяло свободой и безвременьем. Девушки, щёлкая зажигалками, закурили. Тонкие струйки дыма смешались с паром, поднимающимся от нагретой за день и теперь остывающей земли. Разговор полился легко, непринуждённо, все наперебой поддразнивали Эдди, хваля его за «героический прорыв» и «раскрытие потенциала». Он отмахивался, краснел, опускал глаза, но где-то глубоко внутри, под тонкой, привычной плёнкой стыдливости, тёплый, упрямый уголёк гордости разгорался всё ярче. Да. Он может. Он может позволить себе это. Может, где-то там, под всеми наслоениями боли и страха, в нём всё ещё теплится что-то живое, настоящее, способное на простую, человеческую, бездумную, искреннюю радость. Именно в этот момент, когда смех начал стихать, а разговор перешёл в спокойное, уютное русло, Бен крякнул — не просто прокашлялся, а издал звук, полный такой важности и счастья, что все невольно обернулись. Он притянул Беверли к себе за талию так крепко, нежно и внезапно, что та издала маленький, счастливый писк. И на них, а затем, словно круги по воде, и на всю компанию, опустилось внезапное, звенящее, как натянутая перед кульминацией струна, молчание. Все замолчали, инстинктивно уловив в самой подаче, в сиянии их глаз, в этой немой, но красноречивой нежности, что сейчас прозвучит что-то очень важное. Что-то, меняющее всё. — Ребята, — начал Бен, и его голос, обычно такой спокойный и ровный, дрогнул — но не от страха или неуверенности, а от сдерживаемого, переполняющего, почти невероятного счастья. Улыбка, которая озарила его круглое, доброе, немного простодушное лицо, была такой широкой, такой искренней и лучезарной, что казалось, вот-вот лопнут щёки от этого внутреннего сияния. — У нас новость. Очень, очень большая. Мне… мне предложили контракт. В Нью-Йорке. В новом, суперсовременном спортивном клубе в центре Манхэттена, о котором я даже в самых смелых мечтах не думал. И… я сказал «да». Мы с Бев… мы уезжаем. В сентябре. Тишина, повисшая после этих слов, была гуще городского смога и казалась громче любой музыки, доносящейся из бара. Она была физической, осязаемой, давящей на барабанные перепонки, высасывающей на миг воздух из лёгких. Рейчел ахнула — коротко, звонко. Рука с сигаретой замерла у неё на полпути ко рту. И слёзы — крупные, блестящие, абсолютно неконтролируемые, — тут же покатились по её щекам, оставляя чёрные, размытые дорожки от туши. Но это были не слёзы горя. Это были слёзы потрясения, гордости, внезапной, острой, щемящей любви к этим двум людям и… предчувствия пустоты. Эдди почувствовал, как у него подкашиваются ноги, а в животе образуется не холодная пустота, а странное, тяжёлое, сладкое онемение. Нью-Йорк. Это была не просто географическая точка на карте. Это был другой континент. Другая вселенная. Другая, новая, невероятная жизнь для его друзей. И это был разрыв. Пусть временный, пусть не окончательный, но разрыв ткани их маленькой, хрупкой, такой дорогой, такой выстраданной вселенной, которую они строили здесь, буквально из обломков своих прошлых, изломанных жизней. Билл, как всегда, первым взорвал эту ледяную, неподвижную глыбу всеобщего молчания. Он не просто закричал — он завыл от восторга, поднимая свой бокал так высоко, что шипучая, золотистая жидкость чуть не расплескалась через край. — Вы чего, совсем обалдели?! — его голос, хриплый от крика и эмоций, гремел, заполняя всю тихую улицу, заставляя пару прохожих вдали обернуться с улыбкой. — Стоите тут, как на поминках! Да вы слышите себя?! Наши детки! Наша крошка Беверли и наш ненаглядный силач Бен — летят покорять Большое Яблоко! Это же… это же просто легендарно! Это круче любого сценария, который я мог бы придумать за всю свою жизнь! Это не конец, это — жизнь, чёрт возьми, во всей её красе! За Нью-Йорк! За этих двух прекрасных уродов, которых мы любим больше всего на свете! Его дикая, необузданная, абсолютно искренняя, заразительная энергия стала тем самым спасательным кругом, за который ухватились все. Бокалы с грохотом, звоном, смехом и криками «Ура!» и «Поздравляем!» столкнулись в центре их круга. Смех вернулся, но теперь в нём слышалась хрипотца, сдавленность в горле, лёгкая дрожь — та самая смесь искренней, безудержной радости за друзей, гордости за них и пронзительной, щемящей, почти детской грусти от понимания, что так больше не будет. Посыпались вопросы, как град: «Когда?», «Как?», «Где будете жить?». Бен и Беверли, перебивая друг друга, сияя как два солнца, с горящими глазами и размахивая руками, выкладывали детали: квартира с видом на крыши Манхэттена, студия для её бренда в модном, богемном районе Сохо, контакты, планы, мечты… Все эти абстрактные картинки из журналов и фильмов вдруг стали осязаемыми планами, билетами, контрактами, ключами от новой жизни. Они клялись, божились, хватали всех за руки, за плечи: это не конец. Это новая глава. Самая захватывающая. И у них теперь есть железный повод чаще летать через океан. И все ОБЯЗАНЫ приехать в гости. Обязаны. Этот разговор о будущем, пусть таком далёком, незнакомом, пугающе большом, был не горько-сладким эликсиром, а опьяняющим нектаром возможностей. Он с невероятной силой доказывал, что жизнь — не застывшая фотография боли, травм и прошлого. Она движется вперёд. Растёт. Взлетает. И у них, у этих когда-то сломленных, потерянных ребят есть не просто завтра. У них есть будущее. И это будущее может быть не просто вялым выживанием, а чем-то ослепительно светлым, грандиозно большим, по-настоящему настоящим. И пока Рейчел, вытирая счастливые, горькие, смешанные слёзы и смеясь сквозь них, не взглянула на часы и не завизжала, топая каблучком по мокрому, блестящему асфальту: — Боже, вы что, совсем забыли?! Выступление! Ричи убьёт нас всех, если мы пропустим его звёздный час! Всё, болтать потом будете, бежим смотреть! Они ворвались обратно в зал — не просто вошли, а буквально влетели, как порыв ветра, нарушая плавное течение людей у входа, ещё пахнущие ночной прохладой и дымом с улицы. И они попали в самый кульминационный момент тишины. Именно в ту долю секунды, когда диджей вывел звук на ноль, а зал, затаив дыхание, ждал начала. Общий свет не погас — он схлопнулся, сконцентрировался в одну точку. И из темноты, как по волшебству, упал единственный, ослепительно-белый, почти физически ощутимый луч, прямо на центр пустой сцены. Он был подобен прожектору тюремной вышки или лучу света в конце тоннеля — неотвратимым и гипнотизирующим. В этот луч, с размашистой, небрежной, но абсолютно уверенной походкой хозяина, вошла фигура. И у Эдди в груди случилось нечто физическое: дыхание не просто перехватило — его вырвало из лёгких одним резким спазмом, а сердце сделало не просто скачок, а болезненный, восторженный сальто-мортале, застряв где-то высоко в горле, колотясь о стенки пищевода сумасшедшей, лихорадочной дробью. Ричи Тозиер на сцене не был человеком. Он был инопланетянином, сбежавшим богом, неконтролируемой стихией в человеческой оболочке. Тот Ричи, которого Эдди знал — весь, целиком: саркастичный, уставший до мозга костей с вечными тёмными кругами под глазами; взрывной, безрассудный задира с кулаками и диким смехом; тихий, тёплый, почти невесомый защитник, сидевший с ним в полной темноте и дышавший так близко, — исчез. Испарился. Растворился в этом луче света. На его месте, в эпицентре всеобщего внимания, стояло существо, сотканное исключительно из чистого, концентрированного света и необузданной, дикой энергии. Его одежда была не костюмом, а второй кожей, доспехами рок-н-рольщика. Потрёпанные, широкие, чёрные джинсовые шорты, болтающиеся на бёдрах. Простая, обтягивающая, как вторая кожа, чёрная хлопковая майка, на которой уже проступали первые тёмные пятна пота. И поверх — накинутая нараспашку, словно плащ, пёстрая гавайская рубашка с коротким рукавом. Её фон был не просто чёрным — он был густой, бархатной тьмой, на которой ярко-белые, почти неоновые пальмы сияли, как причудливые тропические созвездия. Его знаменитые кудри, обычно частично собранные в беспорядочный хвост или пучок, сейчас были распущены, вымыты и высушены феном так, что каждый завиток лежал идеально. Под софитами они сияли, как отполированная медь, жидкое золото, обрамляя его лицо нимбом. А лицо… Лицо было резким, бледным от сцены, невероятно выразительным. Все черты, обычно скрытые или искажённые гримасой, сейчас были вылеплены светом и тенью с хирургической точностью: острые скулы, твёрдая линия подбородка, тонкий, насмешливый рот. Но главное — огромные, массивные, затемнённые очки, его вечный щит, его броня, его маска, за которой он прятался от всего мира… исчезли. Их не было. И его глаза… Они были черными? Карими? В этом свете — просто светящимися. И они метали молнии. В них горел чистый, неразбавленный, дикий, почти животный восторг. Не удовольствие — экстаз. Адреналин, выплеснувшийся в кровь. Счастье от абсолютной, безраздельной власти над этой ревущей, ждущей толпой. Блаженство от того, что он делает то единственное, для чего, казалось, и родился на свет. Он подошёл к микрофону, не спеша снял его со стойки, и первый звук, который он издал — не песню, а низкий, хриплый, проверяющий «Раз, два» — прозвучал, как выстрел, начинающий гонку. И он не пел. Он проживал. Каждую ноту, каждый слог, каждую паузу. Он вкладывал в свой хриплый, надрывный, рвущий глотку вокал всю свою накопленную годами ярость — на мир, на судьбу, на боль. Всю свою глухую, невысказанную тоску по чему-то большему. Всю свою хрупкую, спрятанную ото всех надежду. И всю свою невероятную, пугающую своей силой любовь — к жизни, к музыке, к друзьям, ко всему, о чём он никогда не говорил вслух, в обычной жизни. Это была не игра, не выученная роль. Это была кровавая, искренняя, выворачивающая душу наизнанку исповедь, выкрикиваемая не в тишине исповедальни, а под оглушительный, сокрушительный грохот гитар, ударных и рева толпы. И это было самое красивое и самое страшное зрелище, которое Эдди когда-либо видел. Потому что этот человек, сияющий, как падающая звезда, как комета, сжигающая себя в атмосфере, казался абсолютно, бесконечно, мучительно недосягаемым. Он принадлежал не им, не этой комнате, не этому городу с его переулками и болью. Он принадлежал музыке. Сцене. Этому ревущему монстру-толпе. Своей собственной, яркой и одинокой судьбе. Он улетал — вверх, в свет, в своё предназначение. И Эдди чувствовал, как что-то тонкое и важное рвётся у него глубоко внутри — от этой ослепительной красоты и от горького, щемящего понимания невозможности. Он был здесь, в толпе. А Ричи — там, в свете. Их разделяло не только расстояние, но и целая вселенная опыта, таланта и этой магической ауры. — Я тоже на него пялился, как загипнотизированный, — голос Шена прозвучал не снаружи, а изнутри, как навязчивая мысль. Горячее, влажное, липкое дыхание обожгло раковину уха, грубо вернув его с тех небес на твёрдую, липкую от разлитых напитков и пота землю. — Но ты знаешь… ты вблизи ещё прекраснее. И живее. Настоящий. Продолжим? Пока он поёт для всех этих людей, ты… потанцуй для меня. Эдди, не отрывая взгляда от сцены, от того, как Ричи, закрыв глаза, вжав голову в плечи, вкладывал всю свою душу, всё своё существо в хриплый, раздирающий крик припева, кивнул. Механически. Почему бы и нет? Сегодняшняя ночь, эта единственная, хрупкая, сияющая ночь, была создана для побегов. Побега от щемящей, только что рождённой мысли о предстоящей разлуке с Беном и Беверли. Побега от смутного, тлеющего страха перед будущим, которое снова становилось зыбким и неопределённым. Побега, в первую очередь, от самого себя. От своего ненавистного «я», от груза мыслей, воспоминаний, стыда. Он снова отдал руку Шену — свою, холодную и влажную, в его тёплую, уверенную ладонь. Позволил тому притянуть себя ближе, почувствовать твёрдую, настойчивую ладонь на своей талии, а затем и на боку, где тонкая, белая, уже промокшая насквозь от пота и всеобщей жары ткань рубашки почти не являлась преградой, тонко, предательски передавая каждый жест, каждый поворот пальцев. В голове приятно, глухо, навязчиво гудело от выпитых коктейлей — не помутнение, а желанная, бархатная пелена, приглушающая внутреннего критика. Тело, уже наученное движению, разогретое и податливое, уже не сопротивлялось, а шло на поводу у этого общего ритма и этих направляющих, властных прикосновений. Он закрыл глаза, откинул голову назад, обнажив уязвимое, бьющееся пульсом горло, и просто существовал. Был частью этого всеобщего, пульсирующего ритма. Частью этой анонимной, безликой толпы. Объектом чьего-то простого, незамысловатого, но такого лестного физического восхищения. Он выключил мозг. Заглушил внутренний голос. Это было блаженное, желанное, драгоценное небытие. Бегство в чистое ощущение. Пока не встретился взглядом с тем, кто был на сцене. Ричи пел. Его тело было полностью, без остатка отдано музыке, оно изгибалось, билось в конвульсиях ритма, он приседал, почти касаясь коленом пола, потом взмывал вверх. Но его глаза… В какой-то момент, в промежутке между строками, они, острые, как отточенные до бритвенной остроты лезвия, холодные и раскалённые одновременно, пронзили полумрак зала, клубящийся дым и мельтешение тел. И нашли. Нашли его. Эдди. В этой человеческой массе. Приковались. Впились. Не отрывались. В них не было гнева. Не было укора или разочарования. Было нечто гораздо более сложное, многогранное и оттого в тысячу раз более опасное: пристальное, анализирующее, сканирующее каждую деталь наблюдение. Оценка. Взгляд хищника, выслеживающего добычу, но ещё не решившего, что с ней делать. И глубокая, тёмная, первобытная искра чего-то мощного и неконтролируемого — собственничества? Дикого, нездорового интереса? Пронзительной, жгучей ревности? Эдди не мог расшифровать этот код, этот смешанный сигнал. Но сам взгляд, горячий и тяжёлый, словно физическое прикосновение раскалённого металла на кожу, заставил его смущённо, почти виновато, как пойманный на месте ребёнок, отвернуться. Он углубился в танец с Шеном, прижался к нему чуть сильнее, теснее, как будто пытаясь что-то доказать этим посторонним взглядом с той, далёкой сцены. Или, наоборот, что-то скрыть. Спрятаться за другим, более близким и понятным телом, создать живую ширму между собой и тем пронзающим наблюдением. Позже, когда песня сменилась на инструментальный проигрыш, а Шен, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, пробормотал что-то о жажде и ушёл пробиваться сквозь толпу к барной стойке, Эдди, подняв глаза, снова, невольно, поймал взгляд Ричи. Тот как раз заканчивал мощный аккорд, и его лицо, обращённое в их сторону, было освещено не основным лучом, а боковым. На нём играла лёгкая, одобрительная, чуть кривая, насмешливая ухмылка. Почти гордая, как у тренера, увидевшего прогресс ученика. И в то же время — с вызовом, с издёвкой, с намёком, словно говорившая без слов: «Ну что, разошёлся, мой белый кролик? Заигрался? Не ожидал от тебя такой прыти. Интересно». Эдди в ответ только махнул рукой, как бы отмахиваясь от невидимой, назойливой мошки, и, чувствуя, как предательский, жаркий румянец заливает его щёки и уши, поспешно направился к своему дивану, к своим людям, испытывая странную, противоречивую, разрывающую на части смесь чувств. С одной стороны — гордость, острая и сладкая: «Он видел! Он видел, как я могу! Как я не просто тряпка, не просто жертва! Он видел меня… другим». А с другой — острый, режущий, тошный стыд, поднимающийся комом в горле: «Боже, что он сейчас обо мне думает? Что он увидел? Увидел ли он ту же самую продажную доступность, что и все на том сайте? Думает ли он, что я такой же лёгкий для всех?». И эти два чувства боролись в нём, не давая насладиться ни моментом на сцене, ни воспоминанием о танце, оставляя после себя только горький, металлический привкус смятения. Выступление закончилось не просто под аплодисменты. Оно завершилось под оглушительный, сокрушительный грохот, который был больше, чем звук. Это был физический катаклизм: топот сотен ног, бивших в такт по деревянному полу, превращавшийся в гул землетрясения; пронзительный, разрывающий уши свист, выходивший за границы допустимого для слуха; и всеобщий, единый, дикий, исступлённый рёв «БИ-И-И-С!», требовавший невозможного — продолжения этой чистой, выжженной энергии. Музыканты, мокрые насквозь, с трясущимися от напряжения руками, несколько раз выходили на поклон, кланяясь не как артисты, а как уцелевшие бойцы после невероятной битвы, и каждый раз рев лишь нарастал. На улице, куда они вышли, сверившись с сообщением от Ричи, воздух был не просто холодным — он был лечебно-острым, почти колючим, после спёртой, насыщенной адреналином атмосферы зала. Их уже ждали Ричи и Патрик. Они стояли, прислонившись спинами к прохладной, шершавой кирпичной стене здания, курили. Дым от их сигарет не просто вился — он клубился густыми, сизыми, почти осязаемыми призраками вокруг их голов в неподвижном, морозном ночном воздухе, создавая странные, мимолётные нимбы. Выглядели они не опустошёнными, а выпотрошенными — но в самом хорошем, самом правильном смысле этого слова. Как марафонцы, только что пересекшие финишную черту, чьи тела превратились в одну сплошную, ноющую, приятную боль, а души — в чистый, сияющий свет. Усталость была не в мышцах, а в самой сердцевине костей, в каждом нервном окончании, но это была усталость победителей. И изнутри, сквозь эту физическую опустошённость, пробивался особенный, тихий, почти священный свет — тот, что даётся только сделанному до конца делу, отданной без остатка энергии, честно прожитому и выплеснутому наружу моменту истины. Их забросали комплиментами не как вежливыми фразами, а как гранатами восторга. Хлопали по спине и плечам не похлопываниями, а ударами, полными братской гордости и восхищения. А они лишь отмахивались, как от надоедливых, но приятных мошек, смущённо ухмыляясь, бормоча что-то невнятное, вроде: «Да ладно вам, мы просто орали как сумасшедшие, половину заслуг — звукачу и барабанщику». Но в их глазах, особенно в глазах Ричи, которые теперь снова были надежно спрятаны за толстыми стёклами его больших очков, плескалась глубокая, тихая, почти детская, беззащитная благодарность. Благодарность не за похвалу, а за то, что их услышали. За то, что их катарсис стал общим. Эдди стоял немного в стороне, прислонившись к холодному металлу фонарного столба, чувствуя во всём теле приятную, тягучую, почти сладкую физическую усталость — эхо от танцев, от криков, от общего напряжения. Но в душе, после невероятного эмоционального пика выступления, царила странная, гулкая, звенящая пустота. Не плохая. Просто пустота после бури, когда все чувства были выметены одним вихрем, и осталось только чистое, тихое эхо. Именно тогда Ричи отделился от общей группы. Он оставил Патрика, курящего и кивающего на что-то Бену, и направился прямо к нему. Его движение было плавным, уверенным, как у хищника, знающего свою территорию. Он подошёл так близко, что Эдди сразу ощутил его запах: едкий, горьковатый дым сигареты, сладковатый, солёный пот, въевшийся в кожу, и что-то неуловимо своё, острое. Ричи наклонился так, что губы оказались в сантиметре от раковины его уха, а тёплое, влажное дыхание обожгло кожу, оставив мурашки. — Ну что, — прошептал он, и в его шёпоте не было тишины. Был низкий, весёлый, хищный, полный живого, ненасытного любопытства шёпот-шипение, похожий на звук, который издаёт кошка, увидевшая птицу за стеклом. — Познакомишь наконец с тем обаятельным кавалером, что так ловко тебя вертел на паркете? Или это государственная тайна уровня «для служебного пользования»? Секретная миссия? — Одногруппник, — выдавил из себя Эдди так же тихо, почти беззвучно, чувствуя, как по его спине пробегает волна ледяных, противоречивых мурашек, а в животе ёкает что-то тёплое, сладкое, манящее и одновременно смертельно, парализующе тревожное. — Ревнуешь, Тозиер? Решил проверить счёт очков? Боишься проиграть? — Пока что 2:1 в твою пользу, кажется, — Ричи усмехнулся, и Эдди не просто услышал, а почувствовал вибрацию этого смеха у самого своего виска, будто тот зародился прямо у него в кости. — Но не обольщайся, детка. Игра только начинается. — Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза поверх тёмных, непроницаемых стекол своих очков. И в его взгляде, сквозь это искусственное затемнение, вспыхнул тот самый, опасный, мальчишеский, азартный огонёк, знакомый по дракам и авантюрам, но сейчас направленный прямо на него. — Радуйся, пока можешь. Ты знаешь, что ты невыносимо, мучительно прекрасен, когда забываешься? Танцуешь, будто внутри тебя ломаются набухшие ржавчиной цепи, будто ты сбрасываешь с себя старую, мёртвую кожу. Я на сцене едва не сорвался, глядя на тебя. Пришлось в микрофон орать так, чтобы закричать что-то другое, что рвалось наружу. — Может, это просто твоя музыка, — Эдди сделал шаг ближе, сам не зная зачем, движимый внезапным, дерзким, почти безумным порывом, вызванным этой близостью, этим шёпотом, этим взглядом. Он сократил дистанцию до опасной, до непозволительной здесь, на улице, при всех. Его собственный голос стал тише, ниже, в нём появились новые, незнакомые, бархатные, тёмные нотки, которых он сам в себе не слышал. — Твой голос… у меня под него всегда сносит крышу. Сносит все дамбы, все заслоны. Я перестаю себя контролировать. Я становлюсь тем, кем, наверное, должен был быть всегда. Или тем, кем боюсь быть. Их крошечный, наэлектризованный, плотный, полный невысказанных намёков и обещаний пузырь лопнул — не с тихим хлопком, а с ощущением тяжёлой, твёрдой, холодной, как железная балка, ладони, легшей на плечо Эдди сверху. Удар был не болезненным, но окончательным, властным, пресекающим. — Извините за вторжение, парни, — голос Патрика был тихим, ровным, почти вежливым, неестественно спокойным. Но в нём, как туго натянутая до предела и уже начавшая визжать струна, вибрировала плохо скрываемая, холодная, металлическая, точечно направленная злость. — Можно тебя на минутку, Эд? Отвлечь. Только наедине. Дело. Сердце Эдди не упало — оно провалилось в ледяную, бездонную, беззвучную пропасть, оставив в груди вакуум. Этот тон. Этот плоский, лишённый всяких эмоций, мёртвый взгляд. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, его язык прилип к нёбу, как кусок ваты. Он отвернулся от Ричи, даже не встретившись с ним взглядом, и последовал за высокой, мрачной, как нависшая грозовая туча, фигурой Хокстеттера обратно внутрь. Он шёл сквозь ещё не разошедшуюся, потную, липкую, весёлую и беззаботную толпу, мимо смеющихся, целующихся, обнимающихся лиц, и каждый этот образ казался ему издевательством, насмешкой из другого мира. Они прошли в тихий, слабо освещённый одной тусклой, мигающей лампочкой служебный коридор, где пахло мокрыми тряпками и одиночеством. Патрик открыл без стука дверь в просторный, аскетичный кабинет. Здесь пахло по-другому. Старым, дорогим деревом огромного письменного стола, на котором не было ни бумаги. Сигаретным пеплом, въевшимся в ковёр. Резким, химическим лаком для пола. И холодом — искусственным, кондиционерным, таким, будто это помещение проветривали целый день, вымораживая из него всякую жизнь. Патрик закрыл дверь, и звук снаружи не исчез, а стал приглушённым, далёким, искажённым, как шум моря в раковине, приложенной к уху, — ты знаешь, что оно есть, но оно уже не имеет к тебе никакого отношения. Он указал жестом на стул перед большим, пустым, полированным столом. Сам остался стоять, прислонившись к стене напротив, заложив руки за спину в позе следователя или профессора. Его взгляд, тяжёлый, неотрывный, лишённый всякой человеческой теплоты или интереса, изучал Эдди, словно энтомолог под мощной лупой рассматривает редкое, отвратительное, ядовитое насекомое, которого только что поймал пинцетом и теперь решает, как его препарировать. — Знаешь, — наконец заговорил Патрик. Его голос был спокоен, почти бесстрастен, но в этой бесстрастности была смертельная, отточенная, леденящая угроза. — Я последние пару дней провожу небольшое, но увлекательное исследование. Объект изучения — ты. Вчерашний эксперимент показал, что ты виртуозный, талантливый, природный лгун. Даже для тех, кого, казалось бы, считаешь близкими. Сегодня я хочу проверить другую гипотезу. Насколько ты внимателен к деталям. К намёкам. К тому, что тебя окружает. К тому, что ты сам за собой оставляешь. Эдди молчал. Его рот был сухим, как раскалённый песок в пустыне после долгой, безнадёжной жажды. В животе скрутило так остро и болезненно, что он едва не согнулся пополам, и ему пришлось упереться ладонями в колени, чтобы не упасть. Он знал. Он чувствовал это каждой клеткой, каждым нервом, всем своим существом, которое научилось распознавать опасность за версту, по изменению атмосферного давления, по взгляду, по тону. Час расплаты пробил. Он сидел здесь, в этом стерильном, холодном кабинете, как преступник на допросе, к которому даже не применяют силу, потому что улик и так более чем достаточно. — Помнишь, как меня называют Бев и Ричи? — продолжил Патрик, не меняя ровного, методичного, бесцветного тона. — В… Ворон, — выдавил из себя Эдди. Это слово прозвучало как хриплый, предсмертный выдох, как последнее, ненужное признание перед приведением приговора в исполнение. — Верно, — Патрик медленно, как судья, зачитывающий обвинительный акт, кивнул. — А знаешь, как будет «ворон» по-шведски? Тишина. Не просто отсутствие звука. Гулкая, давящая, физически ощутимая тишина, заполнившая комнату, как вода заполняет тонущую подводную лодку. Непонимание, смешанное с дикой, слепой, детской надеждой, что это какая-то дурацкая, неуместная, абсурдная шутка, розыгрыш, который вот-вот закончится, и все рассмеются. Патрик наблюдал за его лицом, за тем, как на нём сменяются, как в калейдоскопе, эмоции: страх, растерянность, надежда, снова страх. И на его губах медленно, как ядовитая, живая гримаса, расползлась самая добрая, самая страшная, самая торжествующая улыбка, которую Эдди когда-либо видел. Улыбка палача, любящего свою работу. — Korp. K-O-R-P. — Он произнёс буквы отчётливо, медленно, смакуя каждый звук, каждую паузу, давая им время проникнуть в сознание, в память, в самое нутро, в те тёмные уголки, где хранились самые постыдные тайны. — Ничего не напоминает, honey? Ни одного знакомого звоночка? Ни одной ассоциации? Мир не потемнел. Он ослепительно вспыхнул белым, болезненным, рентгеновским светом, который выжигал всё внутри, все мысли, все чувства, оставляя только обугленную пустоту. А потом этот свет схлопнулся в крошечную, невероятно тяжёлую, раскалённую добела точку где-то в центре его черепа. Звук биения собственного сердца — глухой, учащённый, бешеный, как барабанная дробь перед расстрелом, как стук молотков, забивающих гвозди в крышку гроба, — заглушил всё. И отдалённую музыку из зала, и собственное прерывистое, свистящее дыхание. Сухость во рту стала невыносимой, язык казался ватным, мёртвым, чужим комком. Колени задрожали так сильно, что стул под ним затрясся, заскрипел. Он не хотел понимать. Он отчаянно сопротивлялся, выстраивал в голове стены отрицания. Но его мозг, предательский, работающий с чудовищной, нечеловеческой скоростью, уже сложил пазл. Korp. Никнейм. Тот самый, на том самом сайте. Тот, кто задавал вопросы, чувствовавшиеся… знакомыми, наводящими, странно личными. Это был не случайный незнакомец из интернета. Это был Патрик. Всё это время. С самого начала. Каждое сообщение, каждый вопрос, каждый намёк — от него. — Зачем? — Это был не вопрос. Это был стон, вырвавшийся из самой глубины, из того тёмного, первобытного места, где живёт животный, неконтролируемый ужас, предчувствие конца всего. Голос был таким тихим и разбитым, что его почти не было слышно. — Зачем? — Голос Патрика наконец сорвался. Бесстрастие испарилось, как тонкая плёнка льда под ударом кулака, обнажив бурлящую под ним годами копившуюся горечь, ярость, разочарование и… боль. Да, в его голосе была настоящая, человеческая, выстраданная боль. — Потому что я вижу его, понимаешь? Я вижу его каждый день. Вижу, как он ломается по кусочкам, стараясь быть тем, кем его хотят видеть все вокруг. Сначала — ради матери, которая вбила ему в глотку, что его чувства ничего не стоят, что он должен терпеть, молчать и служить. Потом — ради нас, ради этой сомнительной, ублюдочной братвы, которая вечно тянет его на дно, в свои драки и проблемы. Ради этого ублюдка Уриса, который изначально только тянул из него деньги, время и силы. А теперь — ради тебя. Он вбил себе в голову, что ты — другое. Что ты чище. Лучше. Что ты его спасительный круг, его свет в конце тоннеля. — Патрик сделал шаг вперёд, и его тень, длинная, уродливая, искажённая светом от лампы, накрыла Эдди, словно крыло той самой птицы, именем которой его звали. — А я… я чувствовал ложь. Я чувствовал её, как вонь гнили, как трупный запах под полом. Я чувствовал это и со Стэном, но не смог этого донести до Ричи, доказать. И с тобой… с тобой я решил доказать. Ради него. Чтобы он наконец увидел. Он заслуживает лучшего. Счастья, понимаешь? Он всю жизнь страдает, а такие прогнившие изнутри люди все липнут и липнут к нему, а он... Он видит в вас совсем другое. Но никто из вас не заслуживает его. Никто не имеет права продолжать ломать его, после всего что он пережил. Он рассказывал свою историю с леденящей душу, методичной, безжалостной точностью следователя, ведущего дело и знающего, что обвиняемый уже повержен. Как однажды, в приступе чёрной, мрачной одержимости и желания докопаться до истины любой ценой, он зашёл на тот сайт. Как почти шутки ради, из глупого, циничного любопытства, вбил в поиск то, что знал об Эдди — цвет волос, возраст, примерные физические данные. И как его профиль, «Honey», выскочил первым в списке, сияя свежим, только что выложенным постом, словно насмехаясь над всеми предосторожностями, над всей его игрой в нормальность, словно сам тянулся к своей гибели, к разоблачению. Каждая деталь, каждое его слово, каждое описание их переписки были точным, сокрушительным ударом молотка, вбивающим Эдди всё глубже в пол, в небытие, в ту самую яму, из которой, как ему казалось, он начал потихоньку, с таким трудом выбираться. — И ты ещё смеешь реветь? — Патрик отдернул руку, которой инстинктивно, с отвращением схватил его за подбородок, заставляя смотреть вверх. Его движение было резким, наполненным таким физическим, почти тактильным отвращением, будто он прикоснулся к чему-то склизкому, гнилому, заразному, смердящему. — Меня реально, до судорог в желудке, до спазмов в горле, вывернуло, когда я увидел твои фотографии. Твои… предложения. Твои цены. Как можно опуститься так низко? Как можно быть настолько… продажным, доступным, грязным? Такие, как ты, не заслуживают той преданности, той чистой, идиотской, слепой веры, которой он тебя одаривает. Не заслуживают друзей, которые у тебя есть. Ты — их ошибка. Их позор. Пятно, которое они носят на себе, не зная. И в этих словах, в этом неприкрытом, почти животном презрении, в этом холодном, беспощадном осуждении, Эдди с ужасным, парадоксальным, разрушительным облегчением нашёл окончательное, бесповоротное подтверждение. Наконец-то. Наконец-то кто-то сказал вслух, выкрикнул то, что он думал о себе сам все эти месяцы, все эти годы, каждую ночь, глядя в потолок в темноте. Он был прав. Он был грязным. Отвратительным. Продажным. Он был ошибкой мироздания. Он был тем, кого нужно стереть, вычеркнуть, изолировать, чтобы он не заражал своим прикосновением, своим существованием, чистых и хороших людей. — Я даю тебе последний шанс, — Патрик наклонился, и его шёпот теперь был ядовит, как цианид, горячим, зловещим дыханием прямо в ухе Эдди. — Сам. Всё. Расскажешь им. Всем, кто сейчас за этой дверью. Прямо сейчас, глядя им в глаза. Без слёз. Без оправданий. Скажешь, кто ты и чем занимаешься. Или я им покажу. — Он медленно, с театральной, мучительной паузой, достал из кармана телефон, включил экран. Свет осветил его лицо снизу, сделав его похожим на демоническую маску, на лицо из кошмара. — И еще… у меня остались на память кое-какие фотографии. С того чудесного вечера. От Виктора. Он, оказывается, сентиментальный тип, любит сохранять трофеи. Думаю, тебе будет интересно на них посмотреть. Показать друзьям. — Он усмехнулся, коротко, беззвучно, только плечи дёрнулись в странном, нервическом жесте. — Тебе ведь тогда очень понравилось, да, honey? Судя по всему, ты очень старался угодить. Быть хорошим. Он вышел. Не хлопнул дверью с грохотом. Не ушёл, демонстративно развернувшись. Он тихо, почти бесшумно, с хищной осторожностью прикрыл её, оставив небольшую, зловещую щель. И это было в тысячу раз страшнее любого грохота, любого крика. Эдди остался один. Один в полной, давящей, абсолютной, звенящей в ушах тишине. Он сидел, не в силах пошевелиться, будто парализованный. Не в силах думать — мозг был белым, оглушающим шумом, гулом пустоты после взрыва. Не в силах чувствовать — только холод и онемение. Он заслужил это. Каждую секунду этого унижения, каждый взгляд, каждое произнесённое слово. Он сам выкопал себе эту могилу своими неумелыми, дрожащими руками. Он сам, сознательно или нет, уничтожил всё, что было в его жизни хоть немного светлого, хрупкого, настоящего, чистого. Его жизнь, его жалкая попытка счастья, его любовь — всё было фикцией, дешёвым, пошлым спектаклем для наивных зрителей. И теперь занавес пал, суфлёры замолчали, и актёра, загримированного и жалкого, вызывали на сцену для последнего, позорного, унизительного поклона перед тем, как вышвырнуть в чёрный провал закулисья. И вот дверь распахнулась. Ворвался шум — настоящий, живой, грубый. Смех, обрывки пьяных фраз, весёлые, хриплые голоса, топот ног. Они вошли — сияющие, возбуждённые от выпивки, от музыки, от удачно проведённого вечера. Ричи впереди всех, с полупустой бутылкой минеральной воды в руке, что-то громко, заливисто говорил Биллу, широко, по-мальчишески улыбаясь, энергично жестикулируя свободной рукой. И этот смех, эти улыбки, этот шум — умерли. Они задохнулись, застыли, замерли в ледяной, могильной, невыносимой атмосфере комнаты. Все замерли на пороге, как персонажи внезапно остановленного немого кино, с выражениями лиц, переходящими от веселья к полному, ошеломляющему непониманию. — Что... что здесь, чёрт возьми, происходит? — голос Ричи был первым, кто нарушил тишину. Он был срывающимся, хриплым от недавнего крика, полным плохого, ёмкого, тяжёлого предчувствия, которое сдавило ему горло. Его взгляд метнулся от бледного, застывшего, как восковая фигура в музее ужасов, Эдди к стоящему рядом, с каменным, непроницаемым лицом, Патрику. — Хоки? Эдди? Что случилось? Говори, чёрт возьми! Патрик медленно поднял руку, негнущуюся, как шлагбаум, останавливая его порывистое, инстинктивное движение вперёд. Его лицо было бесстрастной, высеченной из гранита маской ожидания. — Подожди. Не надо бежать на выручку, как благородный герой из дешёвого романа. Сейчас наш Эддичка сам всё очень красочно, очень подробно объяснит. Он давно этого хотел, я уверен. Накопилось. Правда, Каспбрак? — Он повернулся к Эдди, и в его голосе зазвучали фальшивые, слащавые нотки. — Ну, давай, начинай. Расскажи своим преданным друзьям, кто ты на самом деле. Что ты за фрукт. Какой начинки. Эдди не хотел смотреть на них. Боялся увидеть то же, что недавно видел в глазах Патрика. Но с каждой секундой он все больше ощущал на себе взгляды и все таки медленно поднял голову. Медленно, с нечеловеческим, титаническим усилием, будто его голова была вылита из чистого, тяжёлого свинца. Он увидел их. Увидел Ричи — его лицо было искажено не просто непониманием, а растущим, живым, паническим страхом за него, за происходящее; глаза за стёклами очков расширились, стали огромными, тёмными, полными вопроса «что они с тобой сделали?». Увидел Билла — его брови сошлись в одну резкую, озабоченную черту, взгляд из расслабленно-весёлого стал острым, аналитическим, сканирующим, считывающим ситуацию с одного взгляда, как компьютер. Увидел Бена — его добрые, круглые, доверчивые глаза округлились ещё больше от чистой, детской, щемящей растерянности; он по-прежнему выглядел как мальчик, попавший не в свою историю. Увидел Беверли и Рейчел — они инстинктивно сцепились руками, пальцы впились друг другу в запястья, и на их лицах читался чистый, неподдельный, леденящий кровь ужас — не от абстрактной угрозы, а от этой конкретной, зловещей, непонятной сцены, от атмосферы надвигающейся беды. Он открыл рот. Сухие, потрескавшиеся губы слиплись, будто их склеили. Горло сжалось в тугой, болезненный, неразрешимый узел. Ни звука. Только тихий, предательский, жалкий щелчок в гортани. И слёзы. Они хлынули сами, не спрашивая разрешения, горячие, солёные, обжигающие, душащие. Они текли по его щекам двумя нескончаемыми потоками, капали на белоснежную, нагладно-чистую, теперь уже ненавистную, кричащую о его мнимой невинности рубашку, оставляя тёмные, позорные, несмываемые пятна. Патрик, видя это, зашипел от нетерпения и злости, как разъярённая, загнанная в угол змея. Он шагнул вперёд, грубо, почти с яростью схватил Эдди за волосы у виска и пригнул его голову, тряхнув перед самым его лицом включённым, светящимся телефоном. На экране, ярком, чётком, неумолимом, светился тот самый диалог. Никнеймы: «Honey» и «Korp». Открытые, грязные, прямые фотографии. Циничные предложения. Цифры. Цены. — Ну же, мерзавец! — голос Патрика гремел, хотя он почти не повышал тона, но каждое слово било, как увесистый кузнечный молот по наковальне, оставляя вмятины в воздухе. — Скажи им! Или ты хочешь, чтобы я показал? Ты думаешь, они станут жалеть такого... такого ублюдка, как ты? Они выплюнут тебя, как грязную, жеванную, липкую жвачку! Они смоют с себя твою вонючую грязь! И тут в Эдди что-то взорвалось. Не страх. Не отвращение. Не отчаяние. Что-то более древнее, более тёмное, более мощное. Годами копившаяся, выстраданная, выжженная в душе калёным железом ненависть — к себе, к своему телу, к своей слабости, к своей «грязи», к этой несправедливой, жестокой, бессмысленной жизни, к этому всепоглощающему чувству, что он всегда был и будет чудовищной ошибкой — вырвалась наружу единым, хриплым, раздирающим горло, первобытным, животным криком. Он вырвался из захвата с силой, которой у него никогда не было и не могло быть, вскочил, отшвырнув стул, который с оглушительным, одиноким грохотом упал на пол. — ПРЕКРАТИ! — его голос сорвался на визг, на надрыв, но в нём, в самой его сердцевине, была сталь, была раскалённая ярость, была горькая, последняя правда. Он ткнул пальцем прямо в грудь Патрика, его палец дрожал, как в лихорадке, но цель была смертельно точна. — Ты думаешь, я этого не знаю?! Я ЗНАЮ, ЧТО Я МЕРЗКИЙ! Я знаю, что я отвратительный, продажный, грязный кусок дерьма, который не должен был никогда, слышишь, НИКОГДА родиться! Во мне столько ненависти к себе, что вашей общей, коллективной, дружеской не хватит, чтобы её перевесить, чтобы быть хоть немного соизмеримой моей собственной! Но ТЕБЕ — тебе не судить меня! — Его крик, полный невыносимой боли и чистой, белой ярости, эхом отозвался в почти пустой, каменной, бездушной комнате, ударившись о стены и вернувшись к нему же. — Мне никогда не нравилось этим заниматься! Никогда! Это было не для удовольствия, это было для денег! Чтобы не зависеть ни от кого! Чтобы не быть вечной обузой, вечным грузом, как меня всегда считали, с детства! Чтобы купить себе хотя бы крошечный, жалкий кусочек свободы, которого у меня никогда не было и, видимо, никогда не будет! А то, что случилось… с Генри… — его голос на секунду дрогнул, надломился, пошёл трещинами, но он продолжил, стиснув зубы так, что челюсти свело судорогой, — да, возможно, я это заслужил! За свою глупость, за свою наивность, за своё... своё проклятое существование! Но мне не было ПРИЯТНО! Ни на секунду! Я ненавижу каждый миг, каждую долю секунды того дня! Я вижу его во сне, в кошмарах, я чувствую его на своей коже, когда просыпаюсь в холодном поту! Ты НИЧЕГО не знаешь о моей боли! НИЧЕГО! В комнате воцарилась гробовая, абсолютная тишина. Она была гуще любой тьмы, тяжелее любого свинца. Нарушалась только его прерывистым, хриплым, свистящим, как у загнанного зверя, дыханием. Патрик смотрел на него, и на его лице, всегда таком уверенном, насмешливом и контролирующем, впервые мелькнуло нечто, отличное от злорадства или презрения. Что-то вроде холодного, расчётливого, аналитического изумления, будто он наблюдал неожиданную химическую реакцию. Потом он усмехнулся. Тихий, леденящий, беззвучный, внутренний смешок, от которого стало ещё холоднее. — Очень пафосно. Очень драматично. Прямо монолог из мелодрамы. Ты всё говоришь «это», «заниматься». А что такое «это», милый? Может, всё-таки назовёшь вещи своими, настоящими, грязными именами? Для твоих дорогих, ничего не подозревающих друзей. Чтобы они поняли истинный, полный масштаб твоего падения. Чтобы картинка сложилась окончательно. Больше не было сил. Не было слов. Не было ни страха, ни злости, ни надежды, ни даже отчаяния. Осталось только полное, абсолютное, бездонное опустошение и странное, леденящее душу, почти мирное спокойствие обречённого, который прошёл через всё и теперь ничего не боится. Со спокойствием человека, который сбрасывает с себя последнюю, жалкую одежду перед тем, как войти в газовую камеру, Эдди выхватил телефон из расслабленной, удивлённой его внезапным движением руки Патрика и швырнул его на середину стола. Телефон упал с глухим, одиноким, финальным стуком, экраном вверх, всё ещё светясь, как грешная, порочная, современная икона, как неопровержимое, цифровое свидетельство его вины. — Всё там. Вся правда. Смотрите сами. Вам же интересно, что я за монстр. Что за тварь всё это время была рядом с вами. И прежде чем кто-либо успел опомниться, двинуться, открыть рот, чтобы что-то сказать, крикнуть, остановить его, он вырвался из комнаты. Он бежал по коридору, не видя стен, не чувствуя пола под ногами, как автомат, как запрограммированная машина на одном импульсе — бежать. Он бежал сквозь ещё не разошедшийся зал, где музыка уже сменилась на медленную, томную, интимную, и пары, обнявшись, прильнув друг к другу, медленно раскачивались в такт, погружённые в свой крошечный, личный, счастливый мир. Он не видел их. Он слышал только нарастающий, оглушительный, рокочущий гул в ушах и дикое, отчаянное, частое, как у загнанной насмерть лисы, биение своего сердца. Он бежал от их глаз — глаз, в которых вот-вот, через секунду, должно было вспыхнуть то, чего он боялся больше смерти: омерзение, разочарование, брезгливость, жалость — всё, что угодно, но только не любовь, не понимание, не прощение. От Ричи, который вот-вот увидит его настоящего — не того хрупкого, травмированного, но пытающегося выздороветь мальчика, которого он защищал, к которому, возможно, что-то настоящее, светлое чувствовал, а грязную, продажную, доступную за деньги шлюху, товар, вещь. От друзей, которых он все эти месяцы обманывал своей игрой в нормальность, своей тщательно выстроенной маской «Эдди, который выздоравливает, который старается». От самого себя, от своего уродливого, жалкого отражения в тёмных витринах, которое он ненавидел всем своим существом с того самого дня, как начал себя осознавать. Добежав до своего дома, до знакомой, облупленной, покосившейся двери, он не смог зайти. Не смог повернуть ключ в замке. Не смог оказаться в тех четырёх стенах, где его ждало только гробовое, давящее одиночество, гнетущая тишина и призраки, которые теперь будут кричать ему в лицо, тыкать пальцами, смеяться. Он рухнул у двери, на холодное, липкое от сырости, грязное дерево порога, сжался в крошечный, трясущийся, беспомощный комок, втянул голову в плечи так, будто хотел спрятаться в самом себе, обхватил колени руками так сильно, что кости затрещали под нажимом, и прижал лоб к коленям, пытаясь исчезнуть, свернуться в невидимую точку, перестать существовать, раствориться в темноте. И тогда его накрыло окончательно. Рыдания вырвались наружу — не плачем, не всхлипываниями, а чем-то доисторическим, животным, глухим, скулящим, рвущим горло изнутри. Он бился головой о собственные колени, задыхаясь, захлёбываясь собственными слезами, слюной и горькой, противной слизью, чувствуя, как мир рушится, разлетается на тысячи острых, режущих осколков, и каждый осколок вонзается в него изнутри, разрывает на части. Теперь он был абсолютно, окончательно, бесповоротно, навсегда один. Мама была права — он был ошибкой, уродцем, ненормальным, который никогда не станет правильным, удобным, хорошим. Патрик был прав — он был отбросом, грязью, которая пачкает всех, кто к нему прикасается, кто пытается помочь. Ричи... Ричи теперь узнает всю правду и отвернётся с тем же самым, физическим отвращением, которое читалось в глазах Патрика. Монстры, которых он так боялся всю свою жизнь, за которыми запирал на все замки дверь, которых боялся встретить в тёмном переулке, оказались не снаружи. Они жили внутри него. Они были им самим. Его страхи, его стыд, его ненависть к себе — вот его истинные монстры. И теперь, когда последние защитные стены, последние замки рухнули, они вырвались на свободу и пожирали его изнутри, и не было никого, ни единой живой души во всей огромной, равнодушной вселенной, кто мог бы их остановить, кто мог бы протянуть руку, кто мог бы просто сказать «стоп». Только холод, противный и липкий, бетона под щекой, да всепоглощающая, беспросветная, бесконечная, беззвёздная тьма, в которой не было ни звука, ни света, ни надежды, ни будущего. Только он. И его монстры.