Между нами ничего не будет

Зной, который ещё два часа назад был лишь намёком на жару, теперь лежал тяжёлым, шерстяным покрывалом. Солнце висело в безоблачной выси не ласковым светилом, а безжалостным фонарём, выжигая тени и заставляя воздух над асфальтом струиться, как вода над раскалёнными камнями. В этой оптической иллюзии двигались две фигуры — Эдди Каспбрак и Билл Денбро. Их прогулка не была бесцельной; она была договорённостью, маленьким островком суверенитета, отвоеванным у хаотичного расписания взрослой жизни. После того вечера в кафе, где смех сталкивался с призраками, а откровения висели в воздухе гуще запаха кофе, они оба, не сговариваясь, почувствовали фальшь. Они были частью стаи, но потеряли связь друг с другом. Короткая переписка — несколько сообщений, лишённых даже смайликов, лишь суть: «Надо поговорить. Тет-а-тет. Мороженое у реки в 4». — и вот они здесь. Берег реки был их нейтральной территорией, ничейной полосой между прошлым и слишком хрупким настоящим. Воздух здесь был другим — не спёртым уличным, а влажным, насыщенным запахами речной глины, водорослей и далёкого, соблазнительного дыма от шашлыков. Под ногами хрустел мелкий гравий, перемешанный с битым стеклом, которое искрилось, как опасные драгоценности. В их руках, уже липких и холодных, таяли рожки. Ваниль у Билла, шоколад у Эдди. Сам акт — держать это детское лакомство под палящим солнцем — был немым обетом: сегодня мы позволим себе быть проще. Мы будем есть мороженое, которое тает быстрее, чем успеваешь его облизать, и это будет наша единственная, самая важная задача. Молчание между ними было не пустым, а насыщенным, как бульон. Его первым нарушил Билл, осторожно, как бы проверяя лёд. — Стэн волнуется. За нас всех. Я пытался поговорить об этом с другими. Он не смотрел на Эдди, а смотрел на свою вафельную трубочку, где капля крема повисла на краю, готовая сорваться. Имя прозвучало тихо, но в тишине их прогулки оно отозвалось гулким ударом. Эдди почувствовал, как мышцы его спины непроизвольно напряглись. — И? — его собственный голос показался ему странно плоским. — Рейчел, когда услышала, сделала вид, что её внезапно позвали. Резко отвернулась к телефону, — Билл говорил методично, расчленяя ситуацию, как режиссёр раскладывает сцену на кадры. — Беверли промолчала. Просто промолчала, и это было громче любого крика. А Бен… Бен вежливо кивнул и спросил, не хочет ли кто ещё кофе. Для него Стэн — больше персонаж из наших баек. Призрак без лица. Эдди слушал, и каждая фраза была маленьким уколом. Он знал всё это. Но слышать это вслух, выстроенное в чёткую логическую цепь, было больнее. Он был последним бастионом, последним, кто ещё нёс в себе этот груз обиды, и от этого чувствовал себя одновременно глупо и одиноко. Он ковырял ложечкой в уже полужидком шоколаде, создавая в нём маленькие воронки, наблюдая, как тёмная масса медленно заполняет их вновь. — А он? — наконец спросил он, и в этом «он» было всё: и злость, и любопытство, и та самая, предательская, забота. Билл вздохнул, и этот вздох был полон усталой сложности. — Он живёт, Эд. Как может жить человек, который сам себе вынес приговор. Он зарылся в работу с таким рвением, что даже его отец, вечный критик, смягчился. Доверяет ему на операциях больше, чем некоторым ординаторам. И… — Билл сделал паузу, выбирая слова. — Там, в этом царстве стерильности и боли, он, кажется, нашёл кого-то. Коллегу. Говорит об этом скупо, сухо, по-урисовски. Но когда я спросил: «Он делает тебя счастливее?», Стэн не ответил «нет». Он просто промолчал. А для него это — целая речь. Эдди кивнул, чувствуя, как в горле снова подкатывает тот самый ком, знакомый и ненавистный. Он представил Стэна в белом халате, в свете операционной лампы, его тонкие, точные пальцы. И рядом — другого человека в таком же халате. Картинка была чужой, почти болезненной. Он знал о переживаниях Стэна не из рассказов Билла. Ему свидетельствовал об этом его собственный телефон — немой укор в кармане. Каждый день приходили уведомления. Не длинные письма, не оправдания. Короткие, как выстрелы: «Как ты?», «Эдди», «Ответь хоть что-нибудь». Он не блокировал номер. Он просто игнорировал. Это была его форма пытки — и для Стэна, и для самого себя. Он мысленно прокручивал возможные ответы. «Живу». Слишком просто. «Не пиши больше». Слишком жестоко. «Я не могу тебя простить, потому что ты ранил Ричи». А как это сказать тому, кого ты когда-то считал частью своей души? И под этим всем, глубоко и постыдно, шевелился ещё один вопрос, который он боялся задать даже себе: а смею ли я тосковать по нему? По тому, кто стал причиной боли моего возлюбленного? Не предательство ли это — по отношению к Ричи, к самому себе? Но тоска была. Она жила в нём тихой, ноющей болью, как старый перелом, который ноет к непогоде. Он скучал по его уму. Не по доброте — Стэн редко бывал добр в привычном смысле. А по его леденящей, хирургической честности. По тому, как он мог одним словом, одной фразой разрушить любую иллюзию, любой красивый самообман. В мире, полном масок и недомолвок, эта безжалостная ясность была как глоток ледяной воды — шокировала, но очищала. И он скучал по их тихим, странным моментам единения. Не по разговорам, а по совместному молчаливому наблюдению. Он видел их снова, как наяву: они, два подростка, сидят на корточках у стены гаража. Между трещинами в асфальте пробился тонкий, почти прозрачный росток подорожника. Они смотрели на него минут двадцать, может, тридцать. Не говорили ни слова. Просто смотрели. И в этом молчаливом созерцании была целая вселенная понимания — о хрупкости, об упрямстве жизни, о тихих победах, невидимых для всего мира. Никто больше не видел мир так, как они вдвоём в такие моменты. Заметив, как лицо Эдди затуманилось, как взгляд ушёл внутрь, в лабиринт болезненных воспоминаний, Билл мягко, но решительно переменил тему. В его голосе появилась новая нота — сдержанного, но искреннего волнения. — Папа… папа дал зелёный свет. По основному направлению, — он произнёс это, глядя прямо перед собой, на рябь на воде. Слово «папа» прозвучало привычно-горько, но под этой горечью чувствовалась твёрдая почва. — Сказал, чтоя написал что-то действительно стоящее. Естественно, добавил, что характеры — картонные, а диалоги пахнут нафталином. Стандартный пакет. Он махнул рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мошкары, но Эдди видел. Видел, как уголки его губ задёргались в попытке сдержать улыбку. Видел, как плечи, обычно слегка ссутуленные под грузом отцовских ожиданий, расправились на сантиметр. Этот вечный, язвительный полуприговор Зака Денбро был для Билла уже высшей формой одобрения. Важно было не это. Важно было то, что путь расчищен. Что «ОНО» из призрака в его голове и черновиков в папке превращалось во что-то осязаемое, во что-то, что можно было делать. Это была не туманная мечта, а работа, которую оставалось только выполнить. Волна тепла, острой и чистой радости за друга, накатила на Эдди, смывая на мгновение всю горечь предыдущих мыслей. Он был хранителем этой тайны с самого начала. Единственным, кому Билл в полночь сбрасывал сканы исписанных от руки листов, единственным, с кем он мог три часа обсуждать мотивацию второстепенного персонажа. Эдди боялся ужасов. Они заставляли его сердце колотиться, а ладони — потеть, заставляли его потом неделю спать со светом в коридоре. Но история Билла была другой. Это был не крик из темноты, а тихий, проникающий внутрь шёпот. Это был ужас не перед монстром под кроватью, а перед монстром, который мог жить в тебе самом, в твоих самых тёмных уголках. Он читал сценарий, и дыхание перехватывало не от страха, а от узнавания. От боли, которая была слишком похожа на правду. Или, может быть, дело было просто в том, что каждый абзац был написан рукой человека, которого он знал до мозга костей, в чьей душе он видел те же трещины, что и в своей. Это не имело значения. Не думая, движимый чистым порывом, Эдди обвил Билла за плечи, притянул к себе. Он почувствовал под тонкой хлопковой тканью футболки знакомый рельеф лопатки, твёрдость плечевой кости, тепло живого тела. Запах — смесь старой кожи от портфеля, бумаги, дешёвого мыла и чего-то неуловимого. — Билл, — выдохнул он, и голос его сорвался, стал тихим и хриплым. — Я так… я так чертовски за тебя рад. Ты это выстрадал. Ты это заслужил. По-настоящему. Они замерли в этом объятии на несколько долгих секунд — две фигуры на пустынном берегу, слившиеся в одну под палящим солнцем. Потом Эдди отстранился ровно настолько, чтобы увидеть лицо друга. И увидел в тёмных, глубоких глазах Билла то же самое — усталое, но бездонное облегчение, счастье, которое было слишком велико для слов. Они ухмыльнулись друг другу одновременно — глупо, по-мальчишески растянув губы в гримасах, которые не были похожи на улыбки взрослых мужчин. И в этой одновременности, в этой зеркальности было что-то невероятно цельное и правильное. Они снова пошли, и теперь их шаги были ещё более синхронными. Идя рядом, Эдди с особой, почти болезненной остротой осознавал, как каждый из этого странного созвездия друзей отражает какую-то часть его собственной разбитой мозаики. Стэнли Урис был его тихим, наблюдающим «я». Тем, кто видел не просто асфальт и сорняк, а целую драму жизни, борющейся с бездушием камня. Тем, чья чувствительность к миру была одновременно даром и проклятием, раной, которая никогда не затягивалась. Бен Хэнском был его напуганным внутренним ребёнком. Тем, кто изо всех сил старался казаться уверенным, сильным, компетентным, строил вокруг себя стены из знаний и доброты, а внутри дрожал от страха быть непринятым, быть недостаточно хорошим. Они понимали этот страх без единого слова, потому что дышали одним и тем же воздухом стыда и надежды. Рейчел Тозиер была его сокровенным хранилищем. Местом, куда он складывал все самые страшные, самые постыдные тайны, которые давили на грудную клетку изнутри. В ней он видел ту же жажду — вывалить всё наружу, облегчиться хоть на грамм, и тот же парализующий страх — что, вывалив, ты останешься пустым и беззащитным. Их молчаливое понимание, когда они просто сидели рядом, ничего не говоря, было красноречивее любых многочасовых исповедей. Это был язык тишины, на котором говорили только они двое. А Билл Денбро… Билл был его тихой гаванью. Его внутренним слушателем. Тем, кто мог часами молчать, не перебивая, не давая непрошеных советов, не пытаясь «исправить». Просто принимая поток его слов, его слёз, его ярости или отчаяния. И для Билла он, Эдди, был тем же самым — безопасным пространством, где можно было быть сломанным, не боясь, что тебя бросят на произвол судьбы. Они были друг для друга этим редким, драгоценным убежищем. Глубокий, почти шумный вдох, вобравший в себя запах нагретой реки, пыли и собственной решимости, вырвался из груди Эдди, нарушая ритм их шагов. Он опустил взгляд на свои кроссовки, вышагивающие по мелкому серому гравию, и заговорил, выпуская наружу демона, которого кормил в себе молчанием. — Я… я до сих пор её боюсь, Билл. Матери. Слова упали между ними, тяжёлые и некрасивые, как булыжники. — Это не тот страх, когда боишься тёмной комнаты. Это… всепоглощающий ужас. Что однажды я её увижу — на пороге своего дома, или просто услышу её голос в телефонной трубке — и по первому же звуку, по первой интонации пойму: я для неё больше не «медвежонок». Что я стал чужим. Посторонним парнем, который живёт не по тем правилам, любит не тех людей, дышит не тем воздухом. И этот чужой её разочаровал. Он любил её. Это была извращённая, мучительная, но абсолютная правда. Сколько бы яда, страха и контроля она ни впрыснула в его детство, слово «мама» цеплялось за самое нутро его души мёртвой, но неотпускающей хваткой. Он скучал. Отчётливо, физически. Не по истерикам, не по запаху аптеки, разлитому по всему дому, не по вечному, гнетущему чувству, что он — дефектный продукт, брак. Он скучал по тем редким, ускользающим осколкам другой женщины: по ладони, которая могла быть нежной, гладя его по волосам, когда он, разбитый и униженный, рыдал у неё на коленях; по низкому, терпкому, спокойному голосу, читавшему ему сказки на ночь (только классические, только «проверенные»); даже по этому дурацкому, удушающему «медвежонок», которое когда-то было символом принадлежности, а не собственности. Он отчаянно хотел верить, что где-то под грудой её фобий, предрассудков и манипуляций всё ещё жила та самая женщина. Та, которой он был нужен просто так. Той личностью, в которую он вырос — открытым геем, человеком, посещавшим психотерапевта, мужчиной с кругом друзей, а не с одним «настоящим, проверенным товарищем». Он давно перерос её медвежонка, сбросил эту шкуру и стал Эдвардом. Но нужен ли ей Эдвард? Или её любовь была условна и распространялась только на того мальчика, которого она сама создала в своём воображении? Билл шёл рядом, слушая. Не просто ушами, а всем своим существом. Его лицо стало маской сосредоточенного внимания, все черты заострились, смягчившись лишь в уголках глаз. Он не перебивал, не пытался успокоить пустыми словами. Он просто был там. И когда Эдди замолчал, исчерпав слова, Билл положил свою крупную, тёплую, немного шершавую от постоянного контакта с бумагой ладонь ему на плечо. Этот простой жест был не похлопыванием, не похвалой. Это был якорь. Контакт. Физическое подтверждение: «Я здесь. Я слышу». — Она твоя мать, Эдди, — произнёс Билл, и его голос был низким, твёрдым, как тот самый речной камень под ногами. — Любовь… она штука сложная. Искривлённая. Она может не понимать твоего выбора. Может не одобрять его всем своим существом. Может бояться его. Но отречься… Я в это не верю. Всю свою жизнь она выстраивала вокруг тебя не просто клетку. Она строила стерильный, герметичный кокон, потому что в её картине мира снаружи — только смерть, болезнь и грязь. Она искренне верила, что защищает. Такой кокон просто так не бросают. В нём слишком много вложено. Слишком много её собственного страха… и, да, любви. В той форме, на которую она была способна. Эдди поднял голову и встретился с ним взглядом. В тёмных, глубоких глазах Билла не было ни жалости, ни снисхождения. Была лишь спокойная, непоколебимая уверенность — та самая, которой ему самому так катастрофически не хватало. И в этой уверенности была сила. Эдди слабо, по-детски неуверенно улыбнулся. Улыбка была кривой, дрожащей, но в ней была бездонная благодарность. Не за совет, а за то, что выслушали. За то, что не осудили за эту «слабость». В этот самый момент они завернули за угол, и перед ними возникла знакомая витрина кафе, их «угол нормальности». Войдя внутрь, их обдало волной кондиционированного воздуха, смешанного с вечными ароматами — зернового кофе, корицы и сладкой ванили. Их стол в углу был уже занят. Бен, Беверли и Рейчел создавали оживлённый островок. Рядом с ними, как свидетельство только что оконченного подвига, валялись спортивные сумки — девушки с тренером, верные новому распорядку, только что вернулись из зала. После обмена приветствиями, шуток о потных майках и всеобщего оживления, Рейчел, поймав взгляд проходящей официантки — той самой, что всегда их обслуживала, — звонко, с театральным пафосом провозгласила: «Мисс! Будьте так добры, передайте владельцам сего прекрасного заведения, что их преданные подданные жаждут аудиенции!» Девушка, явно посвящённая во все внутренние шутки и тайны, лишь лучезарно улыбнулась, подмигнула Рейчел и скрылась за дверью, ведущей в служебную зону. Они появились вместе, как и подобает партнёрам по криминалу или бизнесу — что в случае Тозиера и Хокстеттера часто было одним и тем же. Ричи ворвался в зал, как всегда, вихрем энергии, и рухнул на диван между Биллом и Эдди, от души хлопнув обоих по плечам. Патрик вошёл следом, более сдержанно, его тяжёлая, мощная фигура казалась немного неуместной среди изящной мебели. Он занял отдельный стул, отодвинув его с лёгким скрипом, и занял позицию наблюдателя. — Ну что, мои дорогие, ненаглядные и самые шумные посетители, — начал Тозиер, отбивая пальцами на столе сложную, выдуманную барабанную дробь. — После долгих совещаний на самом высоком уровне, я, как руководитель данного заведения и представитель… э-э-э… творческого коллектива, имею честь сообщить: проход на грядущее эпохальное событие, он же концерт в нашем баре, для вас, избранных… открыт! За столом поднялся радостный, немного дурашливый гвалт. Ричи выдержал паузу, наслаждаясь моментом, как актёр, ловящий аплодисменты. Затем он поднял указательный палец, и в его обычно бесшабашных глазах мелькнула редкая искра деловой серьёзности. — Но! — это «но» прозвучало, как удар гонга. — Существует одно маленькое, но архиважное условие. Мы с Хоки — просто талантливые, приглашённые артисты. Мы не имеем ни малейшего понятия о том, кто является бенефициаром этого замечательного учреждения, и не несём никакой, слышите, никакой ответственности за качество подаваемых здесь напитков, сохранность имущества и моральное состояние посетителей после нашего выступления. Усвоили мысль? Получив круг отчаянно кивающих голов (Бен даже поднял руку, как школьник), Ричи с облегчением откинулся на спинку дивана, сбросив маску, и с головой нырнул в пучину жалоб: капризный звукач, поставщик, который перепутал даты, гитара Хокстеттера, которая «звучит, как разбитая кастрюля». Компания живо включилась, сыпя идеями, но Ричи лишь отмахивался, уверяя, что всё под контролем — «у мастера всё схвачено!». Разговор, как живой, неспешный ручей, покатился дальше, меняя русла: от музыки к абсурдным городским слухам, от слухов к воспоминаниям о школе, от школы к планам на остаток лето. Эдди, отхлёбывая свой латте, с лёгким, почти незаметным удивлением ловил себя на мысли. Эта странная, немыслимая смесь людей — его яростные защитники, его тихие спасители — породила вокруг этого стола что-то новое. Что-то живое, тёплое и, как ни парадоксально, нормальное. Его взгляд лишь изредка, короткими, осторожными касаниями скользил по лицу Патрика. Старый дискомфорт, холодок у основания позвоночника, ещё тлел где-то глубоко. Но ради этого общего тепла, ради мира, который они с таким трудом выстраивали, он научился не подпитывать этот огонь. Он просто смотрел сквозь него, как сквозь слегка мутное стекло. Именно Патрик, к всеобщему изумлению, нарушил поток беседы своим низким, хрипловатым голосом: — А давайте в «Правду». Предложение повисло в воздухе на секунду, а затем было подхвачено с азартом. Билл, покраснев до корней волос, поведал о чёрном дне, когда Зак Денбро, пробежав глазами по первой сцене, разнёс её в пух и прах с такой «конструктивной критикой», что Билл едва не отправил в мусорное ведро всю папку с «ОНО», чувствуя себя полным ничтожеством. Беверли, заливаясь звонким смехом, рассказала историю про ухажёра, который был мил, галантен, а после знакомства с её «братвой» начал задавать странные вопросы про «того красивого, строгого парня» — Стэнли Уриса, и в конце концов признался Беверли, что, кажется, «понял что-то о себе». Рейчел, оживлённо жестикулируя, описала, как в старших классах едва не угодила в секту «просветлённых через кристаллы», и как её спас только Рик, вломившийся на «медитацию» с криком: «Рей, мама звонила, дома срочно надо быть!», хотя мама не звонила уже как несколько лет. Бен, кряхтя и потирая затылок, вспомнил свою первую, леденящую душу встречу с Соней Каспбрак, которая, едва взглянув на него, вручила исписанный с двух сторон лист с подробнейшими рекомендациями по «борьбе с детским ожирением и очищению организма от шлаков». Ричи, с пафосом размахивая руками, снова, в сотый раз, но не менее захватывающе, изобразил свой легендарный побег от школьных громил через окно второго этажа: «Адреналин, ребята, — орал он, — такой, что я пролетел как пуля, приземлился на ноги и только через час, когда всё закончилось, понял, что рука висит, как тряпка, и болит так, что мама дорогая!». Патрик, с его обычной мрачноватой, но сегодня менее злой усмешкой, поделился случаем, когда, увидев вдали знакомую кудрявую голову, решил «по-дружески» приветствовать Ричи мощным хлопком по спине. Тот обернулся — и оказалось, что это был его старший брат Рик, который после этого хлопка откашлялся, выругался и целую неделю жаловался на боль в спине. И вот круг замкнулся. Ход остановился на Хокстеттере. Все невольно затихли, насторожились. Патрик медленно, как матёрый хищник, повернул свою львиную голову. Его тяжёлый, оценивающий взгляд остановился на Эдди. Не на Билле, не на Ричи. На нём. — Ладно, — произнёс Патрик, и его голос был лишён привычной издёвки, насмешки, злобы. Он был просто… голосом. Немного хриплым, низким. — Вопрос назрел. Чем занимаешься? На что живёшь? Вопрос ударил, как обухом. Но не болью, а неожиданностью. Мозг Эдди, за годы отточивший защитные механизмы, сработал на автомате. Ответ вылетел гладко, отполированно, как заученная мантра: — Мама помогает. Переводит деньги. Он даже не моргнул. Патрик лишь хмыкнул, коротко и глухо, и отвел взгляд, уставившись в свою почти пустую кружку. Он удовлетворился? Понял, что это ложь? Не стал давить? Эдди не знал. Но он поймал другой взгляд — Рейчел. В нем читалось что-то… подстроенное. Как будто они, не сговариваясь, подвели ситуацию к этому моменту, дали им шанс. И самое удивительное — Патрик этим шансом воспользовался. Не для язвы. Не для унижения. Он задал самый обычный, бытовой вопрос, который мог бы задать любой малознакомый человек. И в этой обыденности, в этой внезапной нормальности, Эдди почувствовал, как та самая стена изо льда, недоверия и старой злобы, что стояла между ними, дала первую, почти невидимую, но отчётливую трещину. Он тихо, про себя, улыбнулся. Не Патрику. Своим мыслям. Может быть, не всё потеряно. Может быть, даже здесь, в этом самом тёмном уголке его прошлого, возможен какой-то новый, хрупкий мир. Игра прокрутилась ещё несколько кругов, выуживая на свет смешные, нелепые, а иногда и грустные истории из их жизни, пока Ричи и Патрик не извинились, сославшись на «назойливые дела заведения». Через час, допив напитки и договорившись о следующей встрече, разошлась и остальная компания. Дорога домой в тот вечер была для Эдди не просто перемещением в пространстве. Она была путешествием по карте его собственных решений. В голове, поверх усталого гула от общения, чётко и настойчиво, как метроном, отбивала такт мысль о разговоре с Биллом. О матери. В груди, поверх привычного слоя тревоги, зародилось и окрепло что-то новое — твёрдое, почти осязаемое. Решимость. Он устал бегать. От неё. От её призрака в своей голове. От страха, который она в него вложила, как мины замедленного действия. «Я позвоню ей, — мысленно произнёс он, и слова обрели вес. — В ближайшие дни. Не завтра, я не готов завтра. Но на этой неделе — обязательно». Он представил, как набирает номер. Как слушает длинные гудки. Как звучит её голос — настороженный, всегда готовый к плохим новостям. Он спросит, как она. Просто так. Не для галочки. Расскажет о своей жизни — осторожно, по крупицам, как выкладывают пазл перед ребёнком, боясь его испугать. О том, что стал делать зарядку каждое утро (это она одобрит). О том, что хорошо ест (и это одобрит). О друзьях… тут придется быть осторожнее. И, если хватит смелости, которая сейчас клокотала в нём, как что-то живое и горячее, он пригласит её. Не в свою старую, душную комнату-клетку. А в свой новый, хрупкий, но его мир. В кафе. За их столик. Познакомить с теми, кто стал ему семьёй. Пора было прекращать бегать от своего прошлого. Пора было повернуться к нему лицом и выяснить, есть ли в нём, в этом прошлом, место для неё. И есть ли в ней, в той женщине, что зовётся матерью, место для того, кем он стал — для Эдварда. Это был страх. Самый настоящий, сжимающий желудок в холодный комок. Но это был и шаг. Ещё один, самый трудный пока что, пункт в его внутреннем, негласном списке под названием «Инструкция по сборке человека по имени Эдди Каспбрак». Шаг из тени её страха — в неясный, но свой собственный свет.