Между нами ничего не будет

Парни стояли в объятиях, и эта пауза казалась вечностью, выпавшей из потока времени. Тишина вокруг них была не пустой, а густой, насыщенной, словно воздух после грозы наполнился озоном взаимопонимания. Ладони Ричи, сцепленные на спине Эдди, не просто лежали — они чувствовали каждое движение лопаток под тонкой тканью футболки, каждый вздох, который чуть приподнимал и опускал его тело. Пальцы Эдди, вцепившиеся в бока Ричи, постепенно разжимались, теряя первоначальную судорожную хватку, и теперь просто лежали там, ощущая под собой тёплую, живую плоть и рёбра, проступавшие сквозь футболку. Его щека была прижата к груди Ричи так плотно, что он слышал глухое, ритмичное биение сердца — ровный, успокаивающий стук, похожий на далёкий барабан. Дыхание их сплелось в единый цикл: вдох Ричи — лёгкое расширение грудной клетки под щекой Эдди, выдох — тёплый поток воздуха, шевелящий пряди его волос на макушке. Они замерли, словно два остова кораблей после шторма, нашедшие опору друг в друге. Шум парка — далёкие крики, смех, гул машин за забором — доносился до них приглушённо, словно из другого измерения, не имеющего к ним никакого отношения. Эту хрупкую, стеклянную реальность разбил резкий, нетерпеливый рывок за подол футболки Эдди и звонкий, требовательный голосок: — Эй! Вы там заснули, что ли? А ну-ка разлепитесь! Мне скучно! Эдди вздрогнул всем телом, его мышцы, только-только достигшие расслабления, болезненно и резко напряглись, будто его хлестнули по спине. Руки Ричи инстинктивно сжались, на миг прижимая его ещё крепче, защищая от вторжения, но почти сразу же разомкнулись. Они расцепились неловко, механически, словно их разбудили посреди глубокого сна. Ричи моргнул несколько раз подряд, его глаза, секунду назад затуманенные глубокой внутренней сосредоточенностью, прояснились, настраиваясь на внешний мир. Он был первым, кто пришёл в себя. Его взгляд опустился на хмурое, недовольное личико сестры, которая стояла, подбоченясь, и дёргала его за рукав. Медленно, с тихим, почти неслышным выдохом, Ричи опустился на корточки. Его колени при этом негромко хрустнули. Он оказался с Роуз на одном уровне, и это мгновенно изменило всю динамику. Из защитника, держащего в объятиях целый мир, он превратился в старшего брата, готового к переговорам. Его лицо, на котором ещё сохранились следы недавнего напряжения в уголках рта и между бровей, смягчилось, черты стали пластичнее. Уголки его губ дрогнули и сложились в тёплую, виновато-нежную улыбку. Он протянул руку и легонько ткнул указательным пальцем в её надутые щёки. — Ты хочешь поиграть, принцесса? — спросил он, и его голос стал низким, убаюкивающим, специально подстроенным под неё. Роуз не ответила словами. Она энергично закивала, так что её тёмные кудряшки запрыгали вокруг лица. Глаза её блестели от нетерпения и азарта. И прежде чем кто-либо из них успел среагировать или что-то добавить, она вцепилась своими маленькими, но удивительно цепкими пальцами в его большую ладонь и со всей детской силы потянула его за собой, к центру игровой площадки. Ричи, чей центр тяжести был нарушен неожиданной атакой и неудобным положением на корточках, пошатнулся, сделал неуклюжий, широкий шаг вперёд и едва не грохнулся коленом на жёсткий асфальт. Но вместо раздражения или ворчания из его груди вырвался тот самый заливистый, беззаботный, громкий хохот, который, казалось, остался где-то далеко в его собственном детстве. Звук был искренним, срывался на высокой ноте и звонко разносился вокруг. Отдышавшись и всё ещё посмеиваясь, он, не выпуская руки сестры, сделал ещё один шаг и ловко, почти не глядя, перехватил запястье Эдди, который стоял в двух шагах, наблюдая за всей сценой с выражением лёгкого шока и растерянности на лице. Хватка его была твёрдой, уверенной, не оставляющей сомнений. — Эй! Погоди-ка! — голос Эдди прозвучал выше обычного, в нём смешались наигранный протест и настоящее смущение. — Я не давал согласия, вообще-то! Я в стороне постою! Ричи оглянулся на него через плечо, и его глаза, ещё влажные от смеха, встретились с взглядом Эдди. В них вспыхнули знакомые, почти забытые за сегодняшний день искорки озорства и баловства, почти полностью затмив тень недавней грусти и серьёзности. — Поверь, детка, — крикнул он уже на ходу, позволяя Роуш тащить себя к самой высокой горке, — Роуз не спрашивает разрешения. Она объявляет вердикт и ставит перед фактом. Так что считай, мы оба — её почётные пленники на ближайший час. Никаких тебе поблажек! Расслабься и получай удовольствие от процесса! Следующие полтора часа пролетели в вихре простых, шумных, физических радостей. Они не просто бегали — они носились по протоптанным детскими ногами тропинкам, по серому асфальту вокруг площадки и даже по мокрой, блестящей после недавнего полива траве. Ричи превратился в живого, громкого, совершенно нестеснённого ребёнка. Его смех был заразительным, он подгонял их, дразнил, то убегал далеко вперёд, то внезапно появлялся сзади, хватая за шиворот. Для него это был давно знакомый, почти медитативный выход — отключить навязчивый, тревожный внутренний монолог, заглушить его рёвом лёгких и стуком сердца, раствориться в чистом, животном движении и мгновенной реакции. Но для Эдди это стало настоящим откровением. Его мышцы, привыкшие годами к напряжённой собранности, к контролю над каждым движением, сначала протестовали против такой бессмысленной, стремительной нагрузки. Дыхание сбивалось уже через пару минут, в правом боку закололо знакомой, неприятной колючкой. Но постепенно, подгоняемый визгом Роуз, ухмылкой и подначками Ричи, он отпустил контроль. Он перестал думать о том, как выглядит со стороны, о том, что он взрослый парень, о вчерашнем дне. Он просто бежал. Не от чего-то, а просто так. Сердце стучало не от паники, а от азарта, кровь громко, отчётливо пульсировала в висках, смывая остатки мысленного тумана и тяжёлой усталости. Когда они играли в прятки, он, затаившись за шершавым, покрытым глубокими трещинами стволом старого вяза, прижимался спиной к прохладной коре и замирал, стараясь стать частью дерева. Весь его мир в эти секунды сужался до пределов слуха: до быстрого, лёгкого топота маленьких ножек Роуз, шаркающих по гравию, до притворно-громких, преувеличенных шагов Ричи, который нарочито медленно прохаживался неподалёку, приговаривая: «Ох, и куда же он запропастился, этот Эдди? Нигде нет! Может, в крону залез?». Эдди слышал и собственное дыхание, которое он старался сделать тише, беззвучнее, превратив его в едва уловимую вибрацию грудной клетки. Все его мысли, обычно — роящийся, беспокойный улей тревог, «а что, если» и самоуничижения, вдруг сконцентрировались на одной-единственной, детской и простой задаче: «Не выдаст ли скрип гравия под моими ногами? Не торчит ли из-за дерева рукав моей чёрной футболки? Услышит ли она, как я дышу? Сможет ли Ричи найти меня по торчащему носку?». Это была невероятная, очищающая простота. Ему было легко. Физически — устало, ноги горели, спина вспотела. Но внутренне — невесомо, свободно. И где-то на самом заднем плане сознания, как далёкий, но тёплый огонёк в темноте, светилась смутная, но ясная мысль: «Я пошёл с ними. Я здесь. И это… это правильно. Это хорошо». Дорога обратно к дому Эдди была совершенно другой. Темп замедлился до спокойной прогулочной скорости. Ричи намеренно оставил машину у его дома — отчасти из практических соображений, но в гораздо большей степени потому, что не хотел отпускать этот странный, болезненный, но прекрасный день. Ему хотелось продлить эти минуты, эти шаги, сделанные рядом с Эдди, который сейчас, после всего, выглядел… иным. Не просто успокоившимся или пришедшим в себя. Он был радостным. Его улыбка, которая мелькала на его лице, когда он смотрел на Роуз, болтающую у него на шее, была не осторожной, не вымученной, не защитной. Она была лёгкой, естественной, исходила из самых глубин и освещала всё его лицо изнутри, делая его моложе, мягче. Это было редкое, драгоценное зрелище, за которым Ричи мог наблюдать бесконечно. Роуз, окончательно утомлённая беготней и впечатлениями, устроилась у брата на закорках, обвив его шею руками, как лиана, и свесив ноги ему на грудь. Её щека прилипла к его взъерошенным ветром волосам. И она болтала. Без умолку, без пауз, перескакивая с одной темы на другую, как весёлая, щебечущая птичка. О вчерашнем дне с Робин, о том, как та, всегда такая серьёзная, взрослая и немного отстранённая, вдруг скинула свои элегантные туфли и побежала с ней наперегонки к качелям, смеясь так громко, что, наверное, было слышно на другом конце парка. О бабочке, которую она видела утром, — «с крыльями, как самый синий шёлк, с золотыми каёмками, точно их обсыпали пыльцой!». О доброй старушке на скамейке, которая угостила её леденцом в виде петушка и рассказала историю про кота Рея. Её голосок, звонкий и немного сонный, был фоновой, успокаивающей мелодией их пути, пока её собственная речь не стала замедленной, слова — растянутыми, а зевки — частыми и громкими. И в этой мирной, тёплой паузе, под мерный, синхронный топот их шагов по вечернему асфальту, Ричи вернулся к недоговорённому, к тому, что висело между ними лёгким, но ощутимым грузом. Его лицо стало серьёзнее, игра морщинок вокруг глаз исчезла. Он не смотрел на Эдди, а уставился куда-то вдаль, на тротуарную плитку, подсвеченную жёлтым светом фонарей. — К слову… — начал он, и его голос потерял всю игривость, стал ровным, деловым, почти что отстранённым. — Ребята тогда, после того как ты… ну, после того как ты ушёл из бара. Они спрашивали. Что ты имел в виду, когда говорил о Генри. Я им не рассказал. А откуда Патрик прознал про эту историю… — он покачал головой, и в движении была тень досады, — клянусь, понятия не имею. Не от меня. Эдди ответил не сразу. Он дал словам Ричи улечься, переварил их. И его поразила собственная реакция. Упоминание того недавнего кошмара, того момента предельного унижения и страха, не вызвало в нём привычного спазма ужаса в желудке, леденящего озноба под кожей. Оно было… нейтральным. Просто фактом из прошлого, неприятным, но уже не ранящим острыми краями. — Он сказал, что от Вика, — его собственный голос прозвучал удивительно спокойно, почти буднично, как если бы он комментировал погоду. Эдди ответил не сразу. Он дал словам Ричи улечься, переварил их. И его поразила собственная реакция. Упоминание того недавнего кошмара, того момента предельного унижения и страха, не вызвало в нём привычного спазма ужаса в желудке, леденящего озноба под кожей. Оно было… нейтральным. Просто фактом из прошлого, неприятным, но уже не ранящим острыми краями. — Чёрт! — вырвалось у Ричи, и он с силой, почти яростно, провёл рукой по своим кудрям, взъерошивая их в разные стороны. — Мудила! Клялся же что не общается с ним! — Братик! — Роуз, мгновенно проснувшись от дремоты, с видом строгой, не терпящей нарушений дисциплины классной дамы, резко зажала ему рот обеими своими маленькими ладошками. Её бровки были грозно сдвинуты, а в глазах читался немой укор. Эдди наблюдал за этой немой сценой — за большим, смущённым парнем и маленькой, серьёзной девочкой — и не сдержал короткого, хрипловатого смешка. Звук был немного непривычным для его собственных ушей, но на удивление приятным, лёгким. — Прости, прости, малышка, — зашептал Ричи, когда она наконец отпустила его, и на его лице расцвела смущённая, виноватая улыбка. Он посмотрел на Эдди, и взгляд его стал твёрдым, решительным, каким бывает, когда он берётся за какое-то дело. — Прости за него. За Патрика. Он… он слишком за меня волнуется. Везде лезет, пытается всё контролировать, чтобы «защитить». Но это его ни капли не оправдывает. Я с ним поговорю. По-взрослому, без этих его игр в тёмную. Обещаю. Эдди просто кивнул. Один раз, коротко и ясно. Спорить с Тозиером, когда тот входил в режим «защитника и урегулировщика проблем», было абсолютно бесполезно. Да и сам Эдди не испытывал ни малейшего желания разбираться в хитросплетениях мотивов и манипуляций Патрика Хокстеттера. Всё это казалось теперь мелким, неважным, далёким. Важно было совсем другое: Ричи действовал. Он не просто говорил утешительные слова. Он приехал, пробился сквозь его броню из страха и стыда, выслушал, принял его целиком, предложил практическую помощь и теперь, вот так запросто, брался разрешить и этот внешний, потенциально опасный конфликт. В такой всеобъемлющей, почти инстинктивной опеке было что-то немного подавляющее, но в то же время невероятно притягательное, как тёплое, тяжёлое одеяло в холодную ночь. С ним, с этим шумным, сложным, непредсказуемым человеком, хотелось просто быть. Довериться. И наконец, после долгих лет борьбы, позволить себе это странное, полузабытое чувство — простое, ничем не омрачённое счастье. У знакомого дома, под светом тусклой лампочки над дверью, началось прощание, которое, казалось, могло тянуться до утра. Ричи, засунув руки глубоко в карманы джинсов, стоял и пялился на Эдди, переминаясь с ноги на ногу. Он переспрашивал одно и то же, варьируя формулировки: «Точно всё хорошо?», «Ничего не нужно? Не купить тебе чего?», «А чем будешь заниматься вечером? Не скучно будет?». Он топтался на месте, словно его ноги были приклеены к асфальту, и не мог заставить себя развернуться и уйти. Этот цикл прервала только Роуз, которая слабо дёрнула его за рукав и жалобно, по-детски прошептала, прижимаясь к нему: «Братик, я хочу кушать. И спать. Пойдём уже». Эдди ещё долго стоял на том же месте, смотрел вслед старенькой, но в хорошем состоянии машине Тозиера, пока её красные задние огни не растворились в общем потоке уличных огней, неся с собой в ночь часть тепла этого невероятного дня. Только тогда он повернулся, вставил ключ в скрипучую дверь и зашёл внутрь. В прихожей он облокотился спиной на закрытую дверь, чувствуя, как холодное дерево давит на лопатки, и выдохнул — глубоко, с широченной, непривычно лёгкой улыбкой, которая сама по себе расползалась по его лицу. Его взгляд автоматически скользнул в сторону гостиной, и он мысленно приготовился к удару, ожидая увидеть хаос, следы своего утреннего безумия. Но вместо знакомой картины разрушения его встретил… порядок. Безупречный, почти неестественный порядок, наведённый чужими, заботливыми руками. Волна острого, жгучего стыда накатила на него первой, сжала горло, но почти тут же отхлынула, сменившись новой, более мощной и тёплой волной безмерной благодарности. Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Не от страха, а от этого странного, щемящего чувства заботы. Он почти что вприпрыжку, с не свойственной ему лёгкостью, направился в свою комнату, на ходу скидывая кроссовки. Открыв окно настежь, чтобы впустить в комнату вечернюю прохладу и запах осеннего города, он опустился в своё компьютерное кресло. Оно скрипнуло под его весом. Механическими, привычными движениями он принялся за мелкий, почти ритуальный ремонт — вынул из телефона сим-карту, которую вставил утром в порыве отчаяния, и вернул на место старую. Действуя на автомате, он почти не смотрел на экран, пальцы сами находили нужный лоток, пока его взгляд не зацепился за мигающее в углу уведомление. Сообщение. От мамы. Текст был коротким, без лишних сантиментов, но в нём, между строк, сквозило что-то новое — не контроль, не требования, а осторожное, почти робкое внимание. «Как ты? Всё в порядке?» Воспоминание об их дневном, хрупком, но настоящем примирении вызвало в его груди ещё один прилив тихой, светлой радости. Он отложил телефон в сторону, на край стола, и потянулся к ноутбуку, собираясь зайти в мессенджер с большого экрана. И ахнул. Тихим, почти неслышным выдохом. Десятки пропущенных звонков. Иконки с аватарками Билла, Беверли, Бена, Рейчел. Его паническое, многочасовое исчезновение не осталось незамеченным. Сердце ёкнуло у него в груди, но уже не от страха отвержения, а от чего-то острого, сладкого и щемящего — от осознания, что его действительно искали, что он кому-то нужен. Он быстро, почти судорожно, запустил пальцы по клавиатуре и написал в общий, вечно шумящий чат всего четыре слова: «Жив. Всё ок. Сорян.» Ответы посыпались мгновенно, как конфетти из рожка. Облегчённые смайлики, восклицательные знаки, шутливые упрёки, вопросы «Где пропадал?!», и конечно же, неизбежные шутки про «сеанс экзорцизма от доктора Тозиера». Чат, который днём дремал, взорвался жизнью, суетой и теплом с его возвращением. И они тут же, без всякого перехода, начали обсуждать всё и сразу, создавая двадцать параллельных веток обсуждения: прощальную вечеринку для Беверли и Бена, которую всё никак не удавалось назначить; как Билл, героически страдая от вчерашнего похмелья, пытается выдавить из себя новую главу для книги; что завтра, обязательно, несмотря ни на что, нужно встретиться всем составом, иначе уже просто нельзя. Эдди, включив фоново какую-то тихую, инструментальную музыку, погрузился в этот стремительный, уютный, хаотичный поток болтовни, улыбка не сходила с его лица. Это было его племя. Его странная, шумная, непутёвая, но бесконечно родная семья. Их общий чат обладал каким-то магическим свойством — он мог в абсолютно любую секунду превратиться в водоворот из двадцати одновременных, никак не связанных между собой тем, хотя они расстались всего несколько часов назад. В этом живом, тёплом, безумном общении он находил свою особую, незаменимую отдушину. В этот самый конкретный момент Эдди Каспбрак был, возможно, на самом пике своего счастья за последние несколько лет. Улыбка, зародившаяся ещё в парке, когда он бежал, запыхавшись, за визжащей Роуз, так и не сходила с его губ. А чего, собственно, было грустить? С Ричи был проведён тяжелейший, выворачивающий наизнанку, но абсолютно честный разговор, и он не отвернулся. Друзья — все до одного — всё ещё здесь, они не отреклись, не испугались, они, оказывается, скучали и волновались. Завтра будет живая встреча, возможность обнять каждого, посмеяться, поспорить. Мама… мама больше не была тюремным надзирателем в его голове, пугающим призраком из детства. Она стала просто человеком. Со своим багажом, ошибками, но и с возможностью диалога. И главное — та самая тёмная, позорная, отравляющая часть его жизни, его «грязный секрет» и способ выживания, теперь была лишь горсткой холодного пепла в бетонном дворике. Он стоял, расправив плечи, откинув голову на спинку кресла, и дышал. Глубоко, полной, чистой грудью, ощущая, как давно забытое, почти детское чувство лёгкости и невесомости наполняет каждую клетку его тела, вытесняя оттуда многолетнюю, въевшуюся усталость и тревогу. Физическая усталость накрыла его внезапно, как тяжёлое, но мягкое и тёплое ватное одеяло. Он потянулся, заставив кости похрустеть, и оторвался от светящегося экрана ноутбука. Взгляд его упал на цифры в углу монитора. Глаза округлились от изумления — прошло целых два часа. Два часа лёгкой, беззаботной, исцеляющей болтовни, за которые он и не заметил, как пролетело время. Выключив гаджет, он встал, пошевелил онемевшими ногами, переоделся в мягкие, выцветшие и потертые на коленях домашние спортивные штаны и босиком направился на кухню, чтобы заварить свой вечный, ритуальный зелёный чай — верного и проверенного помощника в борьбе с упрямой, навязчивой бессонницей. Он только поставил чайник на конфорку, как раздался стук. Не звонок. И не мягкий, осторожный стук. А резкий, настойчивый, требовательный удар костяшками пальцев по дереву, прозвучавший так громко в ночной тишине дома что Эдди вздрогнул всем телом, чуть не выронив заварочный чайник из рук. Он замер посреди кухни, нахмурившись, прислушиваясь, пытаясь понять, не показалось ли. Радостная эйфория, всё ещё клубящаяся в его голове и притупляющая обычные рефлексы, затуманила привычную осторожность. Кто в такой час? Курьер? Сосед? Мысль о потенциальной угрозе даже не мелькнула. Он даже не подумал накинуть хоть что-то на обнажённый торс, и босиком, с всё ещё горячим чайником в одной руке, направился к прихожей и распахнул дверь. На пороге, освещённые жёлтым светом из коридора, стояли Роуз и Ричи Тозиер. Девочка — в том же самом солнечно-жёлтом платьице, но уже сонная, с помятыми бантами в волосах. И кудрявый — в лёгкой, клетчатой рубашке нараспашку поверх простой чёрной футболки, на носу по-прежнему красовались его большие очки. Ричи, увидев его, мгновенно расплылся в широкой, радостной улыбке, собираясь что-то сказать, но его взгляд, скользнув вниз, застрял. Он смотрел. Просто смотрел. На бледную, почти фарфоровую в этом свете кожу, на рёбра, чуть проступавшие под ней, на небольшую, на всё это полуобнажённое, уязвимое тело перед ним. И забыл закрыть рот. В его широко раскрытых глазах не было ни капли стыда, ни осуждения, ни даже смущения в привычном понимании. Было чистое, откровенное, почти детское, заворожённое любопытство и… восхищение. Эдди почувствовал, как жаркая, стремительная волна стыда заливает его с головы до ног, делает кожу на лице и шее обжигающе горячей. Он прокашлялся в кулак, резко и громко, заставляя Ричи моргнуть и наконец поднять взгляд на его лицо. — Так… — начал Эдди, стараясь говорить максимально ровно и спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Мы вроде бы не так давно мирно разошлись. Что же снова вас, простите, привело в мои скромные владения в столь поздний час? — Я… — Ричи мотнул головой, сгоняя оцепенение, и всё-таки поднял глаза, уставившись куда-то в район его подбородка. — О, да так… пустяки… — Он резко, локтем, пихнул стоящую рядом сестрёнку. — Роуз? Ты ж хотела спросить. — Нам не спится! — звонко, без тени сонливости или заученности, выпалила девочка, её глаза хитро блестели. — Мы решили посмотреть кино! И я предложила спросить у тебя, не хочешь ли ты к нам присоединиться! Можно с ночёвкой! Эдди скрестил руки на груди — отчасти для позы, отчасти чтобы хоть как-то прикрыть открытое тело — и окинул их долгим, изучающим взглядом. В руке у Ричи болтался пластиковый пакет из супермаркета, из него выглядывали разноцветные пачки чипсов, шоколадные батончики и бутылки с газировкой и соком. Сам Ричи выглядел одновременно виноватым, как школьник, пойманный за хулиганством, и в то же время решительным, будто выполняя важную миссию. Роуз же просто хлопала длинными, тёмными ресницами, излучая такую кристальную невинность, что ей бы позавидовал любой ангел. — Прям вот честно-честно? — прищурился Эдди, наклоняясь к ней, чтобы быть на одном уровне. — Нет! Если по-честному, то братик просто хотел провести с тобой ещё немного времени и всё не мог придумать нормальный предлог, и… — РОУЗ! — Ричи с глухим стуком бросил пакет на пол в прихожей и в отчаянии прикрыл ей рот ладонью. Его уши стали ярко-малиновыми. — Ты опять меня подставляешь на самом интересном месте! — Отпусти уже ребёнка, ради бога, — фыркнул Эдди, уже не в силах сдерживать смех. Он видел, как краска заливает не только уши, но и шею Ричи. — Ладно, ладно, хватит стоять в дверях, вся сырость с улицы идёт. Заходите. Он отступил в сторону, пропуская их внутрь. Троица, словно по уже накатанной за сегодня схеме, проследовала прямиком на кухню. Ричи, снова обретя какую-то долю уверенности, водрузил пакет на кухонный стол с таким видом, будто вносит трофей в зал славы. Он окинул маленькое, скромное помещение властным, хозяйским взглядом и тут же, без лишних слов, принялся за дело: засунул большую пачку микроволнового попкорна в печь, установил таймер и уставился на вращающуюся внутри пачку, как загипнотизированный, наблюдая, как через матовое стекло жёлтые зёрна начинают кружиться, подпрыгивать и с характерным весёлым треском лопаться. Эдди тем временем молча доставал из шкафчика три самых простых стеклянных стакана и пару тарелок. Роуз, забравшись с ногами на высокий барный стул, подперев щёки кулачками, наблюдала за ними обоими с мудрой, всё понимающей и крайне довольной ухмылкой. — А не поздновато ли для ребёнка устраивать киносеанс? — закончив с посудой, Эдди облокотился о столешницу, сложил руки на груди и прищурился на Ричи, который, казалось, забыл про всё на свете, кроме попкорна. — Мы так не часто балуемся, — не отрываясь от микроволновки, ответил тот. Потом всё-таки обернулся, и в его глазах, отражавших свет лампочки, вспыхнул знакомый, озорной огонёк. — Иногда можно. Правила для того и существуют, чтобы их иногда нарушать. Или ты это про себя, детка? Уже собирался в свою тёплую кроватку, пижамку надеть? Эдди открыл было рот для колкой ответной реплики, но вспомнил свой недавний план с чаем, сонным мультиком и ранним отбоем и смущённо замолчал, лишь покраснев ещё сильнее. Ричи, заметив эту немую реакцию, рассмеялся, довольный собой, но, бросив ещё один быстрый, непроизвольный взгляд на его торс, резко оборвал смех и отвернулся к микроволновке, закусив нижнюю губу. Его уши, и без того красные, стали, казалось, ещё ярче. — Я… пожалуй, пойду, накину что-нибудь посерьёзнее, — пробормотал Эдди, почесав затылок, и поспешно ретировался под одобрительные, быстрые кивки Ричи и сдержанное, но явное хихиканье Роуз. Когда он вернулся, уже закутанный в старый, просторный, серый толстовский худи с капюшоном, на кухне царил самый настоящий, хотя и тихий, хаос. Ричи, громко и беззастенчиво хохоча, перепрыгивал через столешницу, разделяющую рабочую зону и обеденную, как заправский паркурщик, а за ним, насупившись и топая босыми ножками по холодному линолеуму, гналась Роуз с грозно сжатыми кулачками. — Что здесь, простите, происходит? — удивлённо спросил Эдди, прислонившись к косяку и скрестив руки. — У вас тут тренировка по полосе препятствий? — Эддичка! — девочка тут же бросила погоню за братом и стрелой помчалась к нему, хватая его за руку и прячась за его спиной, как за щитом, в то время как Ричи, задыхаясь от смеха и бега, опёрся о плиту, пытаясь перевести дух. — Он меня обманывает! Опять! — И что же на этот раз сказал этот коварный тип? — с доброй, снисходительной улыбкой спросил Эдди, глядя то на неё, то на делающего невинное, «я-ни-при-чём» лицо брата. — Он сказал, что вы… — Роуз не успела договорить и половины слова. Ричи метнулся к ней с неожиданной для его уставшего вида скоростью и снова, уже привычным жестом, зажал ей рот ладонью. — Что мы будем… э-э-э… не сможем выбрать хороший, интересный фильм! Именно это я и сказал! — выпалил он с самой ангельской, невинной улыбкой, какую только мог изобразить. Но в этот момент он на секунду ослабил хватку, и Роуз, не долго думая, ловко цапнула его за палец своими мелкими, но острыми зубками. — Ай! — Ричи с комичным визгом отскочил, тряся укушенной рукой. — Да ты волчонок! — Опять врёшь! — фыркнула Роуз, сжав кулачки. — Ты глупенький, братик. Совсем не умеешь врать. — Всё, всё, перемирие, давайте-ка! — вмешался Эдди, чувствуя, что ситуация может затянуться. Он подошёл, взял обоих за руки — одну маленькую и тёплую, другую большую и шершавую — и наклонился к Роуз. — Я потом сам у него всё выведаю, обещаю. Тайными методами. — Он многозначительно подмигнул ей, а затем перевёл твёрдый, вопросительный взгляд на Ричи, который уже открывал рот для новых оправданий. — Попкорн, между прочим, готов. И пахнет уже так, что слюнки текут. Тот, театрально закатив глаза к потолку, кивнул, выключая микроволновку, из которой уже валил соблазнительный аромат. — Тогда берём всю эту стратегическую провизию, — Эдди махнул рукой в сторону стола, — и наконец-то, цивилизованно, решаем, что же мы будем смотреть. Все согласны? Демократическим путём? С этим все были абсолютно солидарны. Пока Роуз, предвкушая, вприпрыжку скакала в комнату, парни переглянулись — одним коротким, усталым, но полным взаимопонимания и нежности к этому маленькому человеческому урагану взглядом, — собрали в охапку миски с хрустящим попкорном, стаканы с напитками и двинулись вслед за ней. Выбор фильма вызвал новые, хотя и уже вялые, дебаты. Роуз упрашивала, умоляла, хныкала, чтобы посмотрели «Тайну Коко». Ричи брюзжал, ворчал, что «это же мультик для самых мелких», «мы уже сто раз видели», «давайте что-нибудь про зомби или роботов», пока Эдди не поддержал девочку. Ему на самом деле давно хотелось его увидеть — не как детскую сказку, а как красивую, грустную, мудрую историю о семье, памяти, музыке и прощении. Ричи, сдавшись с театральным, преувеличенным вздохом поражения, плюхнулся на кровать рядом с сестрой и ввёл название в поисковую строку ноутбука. Через пятнадцать минут, после недолгой возни с подушками и одеялом, они устроились на кровати, образовав живую, тёплую, уютную цепь. Ричи в центре, одной рукой обнимая пристроившуюся под мышкой Роуз и прижимая её к своему боку. Эдди — с другой стороны, сначала пытавшийся сохранить хоть какую-то дистанцию и приличия, но узкое пространство односпальной кровати неумолимо вынудило его лечь вплотную, плечом к плечу с Ричи, так что он чувствовал тепло его тела через тонкую ткань футболки. Ноутбук стоял на коленях у кудрявого, слегка покачиваясь при каждом его движении, а миски с попкорном и стаканы заняли все свободные закоулки и впадинки между их телами. И пока на экране разворачивалась красочная, эмоциональная история о Мигеле и его семье, в комнате воцарилась особая, по-настоящему семейная, уютная атмосфера. Роуз то и дело задавала вопросы, тыча пальчиком в экран: «А почему этот дядя такой сердитый?», «А это его настоящий папа? А почему он его не узнал?», «А они что, все мёртвые?». Ричи отвечал не сюсюкая, не отмахиваясь, а серьёзно и терпеливо, находя простые, но точные слова, чтобы объяснить сложные для ребёнка концепции смерти, памяти, забвения и семейной любви. Эдди наблюдал за ним сбоку, украдкой, и в его груди разливалось тихое, светлое восхищение. Он видел новую, неизвестную ему грань Ричи Тозиера — не балагура и души компании, не хваткого бизнесмена, не человека с тёмным прошлым, а заботливого, ответственного, невероятно терпеливого старшего брата. Он гладил сестру по волосам, поправлял ей сбившийся плед, тихонько поддразнивал, шутил, а если шутка оказывалась обидной и её нижняя губа начинала дрожать, тут же лез целовать её в щёчку, в нос, в лоб, бормоча что-то вроде «ой, прости, прости, я дурак, не плачь», чтобы «загладить вину». У Эдди не было таких воспоминаний из детства. В его детстве совместный просмотр фильма с матерью означал её тихий сон в кресле, а его одиночество на колючем ковре перед телевизором; когда он оборачивался, чтобы что-то спросить или поделиться впечатлением, он видел лишь её закрытые глаза. А о таких закусках, как попкорн или чипсы, не могло быть и речи — только натёртая на тёрке морковка «для зрения» или яблоко. Ричи, к всеобщему удивлению и восторгу, знал наизусть все песни из мультфильма и тихо, но уверенно, мелодичным грудным голосом подпевал им. Голос его, бархатный и тёплый, сплетался с музыкой с экрана, наполняя маленькую комнату чем-то волшебным, почти осязаемым. Эдди и Роуз сначала переглядывались и хихикали, но потом просто слушали, заворожённые, улыбаясь. Было очевидно, что этот конкретный мультфильм что-то особенное для него значил, и Эдди мысленно поставил себе галочку — спросить об этом позже, когда будут одни. Сейчас же он просто купался в этом чувстве глубокой, простой, чистой близости, в ощущении, что он часть этого маленького, временного, но настоящего семейного круга. Когда по экрану поплыли финальные, красиво оформленные титры под грустную-грустную музыку, в комнате стояла тихая, немного сопливая тишина. Все трое украдкой, стыдливо вытирали глаза и шмыгали носами в кулаки или в рукава, а потом переглядывались и улыбались друг другу сквозь остатки слёз, чувствуя глупую и прекрасную общность этого момента. — Братик, — прошептала Роуз, зевнув во весь рот и уткнувшись носом в его бок, — а ты споёшь мне ту песенку? Ту самую, главную… «Не забывай»… — В её сонных, полузакрытых глазах светилась наивная, чистая надежда. Ричи ничего не ответил. Он лишь крепче, нежнее обнял её, убрал пустую миску с попкорном с одеяла и начал петь. Голос его был ещё тише, чем в мультфильме, более личным, интимным, обращённым только к ней и к этому моменту. Он водил кончиками пальцев по её щеке, а сам смотрел куда-то вдаль, поверх её головы, в тёмный угол комнаты, будто видя там не призраков, а свои собственные, дорогие воспоминания. Эдди сидел, затаив дыхание, чувствуя, как звук обволакивает его, проникает под кожу, отзывается где-то глубоко в грудной клетке. «Твой голос… у меня под него всегда сносит крышу» — фраза, брошенная им когда-то в шутку в клубе, всплыла в памяти, и теперь он понимал её с абсолютной, буквальной ясностью. Этот голос наполнял не просто комнату — он наполнял ту самую пустоту, что годами точила его изнутри. — Не забывай… — пропел Ричи последнюю, затухающую ноту и замолк. Он нежно, почти благоговейно прикоснулся губами ко лбу уже спящей, безмятежной сестры и несколько секунд просто смотрел на её лицо, освещённое синим светом экрана заставки. Потом осторожно повернулся к Эдди. Его лицо было мокрым от слёз, которые он вытер тыльной стороной ладони, оставив на щеках влажные, блестящие полосы. — Я слишком сентиментален, — признался он шёпотом, и его улыбка была печальной, искренней и какой-то очень уставшей. — Слушай… — Он осторожно, стараясь не потревожить Роуз, поднялся с кровати, прошёл к своим штанам, висевшим на спинке стула, и достал из кармана джинсов коробок спичек. Потряс им в воздухе. — Есть у тебя ещё что-то, что связано с… той твоей прежней жизнью? С тем сайтом, со всем этим? — Да… — Эдди тоже тихо поднялся, вопросительно глядя на него, не совсем понимая, к чему он клонит. — Собери всё. Всё, что осталось. В одну коробку. Я сбегаю до машины, у меня там в багажнике есть маленькая канистра с бензином для газонокосилки. Сожжём. — Он опустил глаза, и улыбка полностью исчезла с его лица, сменившись сосредоточенной серьёзностью. — Моя… мама всегда говорила, что такой ритуал помогает. Очищает. Символически закрывает дверь. — Он глотнул, и его кадык резко дернулся. — Мне помогало… иногда. — Он тряхнул головой, словно сгоняя тяжёлые мысли или воспоминания, и снова посмотрел на Эдди, уже с привычной, ободряющей, немного кривой ухмылкой. — И возьми плед! На улице уже совсем свежо, продрёшь. Эдди просто кивнул, и Ричи, подмигнув, на цыпочках вышел из комнаты. Шатен остался один в тишине, нарушаемой только мерным, глубоким дыханием спящей Роуз и тихим потрескиванием экрана ноутбука, перешедшего в режим скринсейвера. Он сел на край кровати и задумался. «Собери в коробку» — звучало почти иронично, потому что почти все эти «инструменты торговли», эти жалкие атрибуты его тайной жизни, уже лежали в одной старой, пыльной, картонной коробке. Он встал, достал её, отряхнул от пыли. Коробка была неприглядной, потертой по углам. Потом он открыл нижний ящик своего письменного стола, где в самом дальнем, тёмном углу, за папками с учебными конспектами, лежали полупустые баночки с вязкой жидкостью и сомнительные БАДы, которые он когда-то, в моменты особого отчаяния, принимал, чтобы «быть в форме», «нравиться», «соответствовать». Всё это с глухим лязгом и стуком полетело в ту же коробку. Он сел на край кровати и смотрел на это жалкое собрание своего позора, страха и отчаяния. В груди, привычно, шевельнулась старая, знакомая тревога, но её сразу же, сметая, затопило новое, более сильное и ясное чувство — облегчение. Окончательное, как вздох после долгой задержки дыхания. Как будто он собирал не хлам, а части болезни, чтобы одним решительным движением вырезать её раз и навсегда. С большим, мягким, клетчатым пледом в руках и тяжёлой коробкой под мышкой он вышел в маленький, бетонный, внутренний дворик дома. Ричи уже ждал там, прислонившись спиной к прохладной, шершавой стене. Он курил, и дымок серебристой, извивающейся спиралью поднимался в чёрное, усыпанное редкими звёздами небо. Ветер, гулявший между стенами, играл его распущенными, тёмными кудрями и полами лёгкой рубашки, нараспашку расстёгнутой поверх футболки. Луна, полная и яркая, освещала его профиль, выхватывая из темноты линию скулы, изгиб губ, делая его похожим на героя старинной гравюры или поэмы — прекрасного, немного грустного, отстранённого и волшебного. Эдди застыл на пороге, просто смотря. Он всегда находил Ричи привлекательным, харизматичным, но в этот конкретный момент, в этом лунном свете, тот был сверхъестественно, почти болезненно красив. Как существо из другого, более яркого и смелого мира, явившееся сюда, в его серую, унылую реальность, чтобы спасти, преобразить, вдохнуть в неё жизнь. Да, их знакомство принесло боль, слёзы, риск, унижение. Но оно же принесло и это — возможность стоять здесь, в ночной тишине, и чувствовать, что ты по-настоящему живёшь, а не просто существуешь, отмеряя дни в ожидании конца. — Нравится? — тихий, чуть хрипловатый от курения шёпот Ричи прозвучал будто прямо у него над ухом. Эдди вздрогнул и дёрнулся всем телом. — Ч-что? — он распахнул глаза, не понимая. — Нравится? Вид? — Ричи потушил о стену окурок, раздавив его каблуком, и повернулся к нему лицом. В его глазах, отражавших лунный свет, танцевали холодные блики и в то же время горел тёплый, живой огонёк интереса и нежности. — Да, — ответил Эдди без малейших колебаний, без стеснения. Такая ночь, такая близость и общая тайна вытягивали из него самую чистую, незамутнённую правду. — Даже очень. Ричи лишь усмехнулся — коротко, смущённо — и поднял с земли маленькую, металлическую канистру, которая тихо звякнула. — Готов? Они отошли подальше от дома, к голой земле у забора, где ничего не росло, кроме пары чахлых сорняков. Эдди поставил коробку на землю. Ричи, намеренно глядя ему прямо в лицо, а не на её содержимое, протянул канистру. Этот взгляд был важнее слов: «Я не хочу этого видеть. Я хочу видеть тебя». Эдди взял канистру. Рука его не дрогнула. Он полил бензином своё прошлое — щедро, решительно, почти с ожесточением, как поджигатель, который знает, что совершает акт очищения, а не разрушения. Резкий, химический запах ударил в нос, смешавшись с запахом ночной сырости. Они отошли на пару шагов назад. — Бум, — беззвучно прошептал Ричи, чиркнул спичкой о коробок. Оранжево-синее пламя вспыхнуло у его пальцев. Он посмотрел на Эдди, задержал взгляд на секунду — последняя проверка, последнее «ты уверен?» — и бросил спичку. Вспышка. Огненный язык с сухим хлопком лизнул пропитанный картон и рванул вверх, осветив на мгновение их лица, забор, клочок неба. Треск, шипение, чёрный, едкий дым, потянувшийся вверх столбом. Пламя было жадным, безжалостным, оно пожирало содержимое коробки с яростной скоростью. Эдди стоял и смотрел, как огонь уничтожает часть его жизни. Это было больно — остро, физически, как ампутация без наркоза. Он чувствовал, как что-то внутри рвётся, отрывается с корнем. Но боль эта была очищающей, хирургической. Он вдохнул воздух, пахнущий гарью, бензином и чем-то новым, неуловимым — свободой. Ему показалось, что дышать стало действительно, физически легче, будто сжатые лёгкие наконец расправились. Он опустился на колени, потом сел на холодную, влажную землю, не отрывая заворожённого взгляда от пляшущего костра. Весь мир сузился до этого огня. Он не думал ни о Ричи, сидящем где-то сбоку, ни о спящей в доме Роуз, ни о завтрашнем дне, ни о друзьях. Был только огонь. И освобождение. Чистое, безоговорочное. Прикосновение чужой руки к его плечу заставило его вздрогнуть, вернув в реальность. Плед мягко упал на него, обволакивая тепло, а сильная, тёплая рука обвила его плечи, притягивая к твёрдому, устойчивому телу. Эдди обернулся и утонул во взгляде. Ричи смотрел на него с такой бездонной, вселенской нежностью и пониманием, что у Эдди перехватило дыхание. Они были похожи на кадр из немого, чёрно-белого кино: ночь, догорающий костёр, отражающийся в стёклах очков, двое людей, чьи лица в полумраке разделяли лишь сантиметры. Расстояние, которое можно было преодолеть одним движением. — Спасибо… — выдохнул Эдди. Это было всё, что он мог выжать из перехваченного горла. В этом слове была вся благодарность за сегодняшний день, за понимание, за эту ночь, за этот огонь. — Не благодари, — тихо ответил Ричи, и его голос был низким, густым, как мёд. — Это меньшее, что я мог для тебя сделать. Это не одолжение. Это… необходимость. Они замолчали. Эдди прижался к его груди, чувствуя, как плед уже пахнет дымом и им самим, а Ричи обхватил его руками, сплетя пальцы на его плече. Это объятие было громче любых слов, которые они говорили сегодня. Оно говорило о защите, о принятии, о праве на слабость, о том, что здесь, в этих руках, можно спрятаться от всего мира. Эдди прижимался сильнее, желая, чтобы этот момент растянулся в вечность, растворил в себе время. Они нашли друг друга странно, нелепо, не вовремя, через боль и непонимание. Но оказалось, что всю свою жизнь, сами того не ведая, они искали именно это — эту точку опоры в лице другого человека. — Для тебя что-то значит тот мультик? — спросил Эдди позже, когда огонь уже стал тлеть, оставляя на земле оранжевую, пульсирующую кучку. — Мне так показалось. Ты так… погрузился. — А ты, смотрю, уже учишься меня читать, как открытую книгу, — усмехнулся Ричи, и его грудь под щекой Эдди вибрировала. — Да. Мы с мамой его часто смотрели. В хорошие дни. Он мне дико нравился, а она… она обожала, когда я улыбался, когда я пел. Не могла отказать. Он для меня — воспоминание не о той… жестокой стороне. А о её любви. Настоящей. О тех редких моментах, когда она была просто мамой. О запахе её духов, когда мы сидели на диване, о том, как она гладила мне волосы. — Я думал… после всего, что ты рассказал… что ты её ненавидишь. Или боишься. — Эдди удивился. Он приподнял голову, чтобы видеть его лицо. — Я люблю её, — просто, без пафоса, сказал Ричи. — Всей душой. До боли. Я сравнил её с розой не для красного словца. У неё были шипы, да. Острые. Но были и лепестки. Она сделала меня тем, кто я есть. И хорошим, и плохим. Плевать на боль, которую она причиняла, — она хотела сделать меня сильным. Выковать. И я не имею права её судить. Даже зная, что она была… нездорова. Сломана. — Что бы ты сказал ей сейчас, если бы мог? — Эдди спросил осторожно, боясь нарушить хрупкое равновесие этой исповеди. — «Спасибо. Я люблю тебя. Надеюсь, теперь ты спокойна. Я справляюсь», — Ричи тихо рассмеялся, но в смехе этом была грусть, а не радость. — И всё. Больше ей ничего не нужно было бы. Мы не из тех, кто много говорит. Мы всегда больше делали. А я… думаю, я стал тем, кем она хотела меня видеть. Сильным. Ответственным. Тем, кто держит удар. — Он легонько, почти нежно потрепал Эдди по плечу, закутанному в плед. — Эй, а твоя мама? Ты почти не говорил. Только что упомянул, что помирились. — Не говорил. Прошлое время. Я от неё сбежал. Уехал, оборвал контакты. Она душила заботой — гиперопекой, какой-то удушающей. Не выходи, простудишься, не ешь это, отравишься, солнце опасно, люди опасны, мир опасен. Я думал, что ненавижу её. Но… ты сейчас сказал то, в чём я боялся признаться даже самому себе. Она сделала меня таким. Тревожным, боязливым, всегда ожидающим подвоха. И сегодня, до вашего прихода, мы поговорили. По-настоящему. Она… извинилась. Не оправдывалась, а именно извинилась. И будто последний, недостающий пазл встал на место в картине моего прошлого. — Эдди улыбнулся, и улыбка эта была светлой, без тени былой горечи. Они снова замолчали, глядя на тлеющие угли, в которых уже не было яростного пламени, только глухое, красное тепло. Каждый видел в них свои образы, свои ушедшие боли. Мир вокруг них менялся стремительно, пугающе, но и прекрасно. Конечно, оставались реальные, нерешённые проблемы — те, что не сжечь в костре: Рейчел и её обида, алкоголь Ричи, Патрик, учёба, деньги, будущее. Но сейчас, в этой тишине, под одним пледом, на душе у обоих было спокойно. Они были похожи на двух раненых зверей, нашедших друг друга в лесу и инстинктивно вылизывающих раны, не понимая до конца, как это работает, но чувствуя, что это помогает, приносит облегчение. — Вот бы ты почаще приходил именно с Роуз, — с хитрой, немного сонной ухмылкой сказал Эдди, нарушая тишину. — Так принцесса тебе пришлась по душе? — Ричи приподнял бровь. — Напомню, ей всего семь. Ты не педофил часом? — Нет, — Эдди отодвинулся ровно настолько, чтобы видеть его глаза в отблесках углей. — Она говорит за тебя. То, что ты никогда не скажешь. С ней я гораздо лучше понимаю, что для тебя значу. Как сильно. Ричи замер. Его глаза, такие выразительные и открытые, вдруг забегали, пытаясь найти точку для фокуса на лице Эдди, на его губах, на переносице, везде и нигде. Губы его сжались в тонкую, напряжённую линию. — Ты… ты значишь слишком много, — выговорил он наконец, и голос его стал тихим, приглушённым, будто он боялся, что слова разобьют что-то хрупкое. — Больше, чем должен, учитывая… всю эту кашу, в которой мы оказались. — Он отвел взгляд в сторону, в темноту за пределами круга света от углей. — Если тебе тяжело… если это слишком, слишком сложно или страшно… мы можем остановиться. Сказать, что это была ошибка. Твой комфорт, твоё душевное равновесие для меня важнее любых собственных… чувств. Он убрал руки, ослабил объятие, дав Эдди пространство. Но Эдди не дал ему отдалиться. Он резко, почти отчаянно обвил его руками, прижался всем телом, спрятав лицо в том же месте на его груди, что и раньше. — Нет, — прошептал он в ткань его рубашки. — Всё хорошо. Всё правильно. Просто… я не всегда понимаю, что у тебя в голове. Что ты на самом деле думаешь. — Да… — Ричи снова обнял его, и в его голосе прозвучала усталая, почти обречённая искренность. — Потому что я и сам не всегда это понимаю. Иногда там просто… белый шум. Иногда — цирк. Иногда — пустота. Редко — ясность. И с этой фразой, с этой капитуляцией перед собственной сложностью и непостоянством, он резко встал, отряхивая с коленей прилипшие травинки и пыль. Движение было резким, почти грубым, будто он хотел физически отсечь эту тяжёлую тему. — Пойдём. Пора спать. Я заберу Роуз, и мы поедем домой, — сказал он уже более твёрдым, привычным тоном, поворачиваясь к дому. Он сделал шаг. Эдди смотрел на его спину, на силуэт, чётко вырисовывавшийся на фоне тусклого света из окон, на тлеющие угли, и чувствовал, как что-то важное, нужное, только что обретённое, начинает утекать сквозь пальцы, как вода. И тогда крик вырвался сам собой, из самого нутра, преодолевая стеснение и страх показаться навязчивым. — Постой! Ричи остановился. Замер. Не оборачиваясь. Эдди вдохнул, закусил губу, чувствуя, как сердце колотится, как будто собираясь выпрыгнуть. Он выдохнул слова, которые казались единственно правильными. — Может… останешься? — его голос дрогнул. — Утром. Утром уедешь. Ранним утром. Ричи медленно развернулся на пятках. И на его лице, освещённом теперь не луной, а золотистым светом из окна кухни Эдди, расцвела улыбка. Нежная, благодарная, счастливая, без тени смущения или нерешительности. Такая, будто он только этого и ждал. Ждал приглашения, знака, что его хотят оставить, что его хаос здесь принимают. — Хорошо. Они вместе вернулись в спальню, где под одеялом мирно посапывала Роуз. Ричи быстро, привычными движениями, переоделся в те же самые спортивные штаны и футболку, в которых уже ночевал здесь однажды — это маленькое действие имело оттенок ритуала, привыкания. Когда они легли, усталость навалилась на них всей своей физической, невесомой тяжестью. Матрас прогнулся под их общим весом, мягко, но неумолимо стягивая их к центру. Ричи лёг посередине: одной рукой он обнял спящую Роуз, притянув её к себе, к источнику тепла и безопасности; другой рукой он нашёл руку Эдди под одеялом и сплёлся с ней пальцами — тёплое, сухое, живое переплетение. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Дыхание смешалось в едином, сонном ритме. Эдди чувствовал на своей щеке лёгкое дуновение каждого выдоха Ричи, пахнущего мятной жвачкой и чем-то своим, неуловимым. — Сладких снов, детка, — прошептал Ричи, и его губы, шевелясь, почти касались кожи Эдди. — Спокойной ночи, балабол, — так же тихо, с улыбкой в голосе, ответил Эдди. Ричи закрыл глаза, и почти сразу его дыхание стало ровным, глубоким и измеренным, тело полностью расслабилось, погружаясь в сон. А Эдди ещё долго лежал без сна, разглядывая в полумраке, подсвеченном уличным фонарём из окна, его черты: тёмные, длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки; расслабленный, мягкий рот; линию скулы; веснушки, которые теперь было почти не видно. Он мысленно фотографировал это лицо, это состояние покоя, желая врезать в память каждый изгиб, каждую деталь, каждое ощущение тепла рядом. Этот день — странный, болезненный, выворачивающий, прекрасный — он впишет в историю своей жизни жирным, золотым, нерушимым шрифтом. А сейчас… сейчас этому чуду, этой передышке, этому хрупкому миру пора было дать отдохнуть. Под мерное, синхронное дыхание двух очень важных людей в его жизни, Эдди Каспбрак наконец позволил векам сомкнуться и провалился в глубокий, безмятежный, исцеляющий сон.