Между нами ничего не будет

Эдди носился по квартире, как подстреленный зверь. Время сжималось в тисках паники, каждая секунда звенела в ушах навязчивым, громким тиканьем воображаемых часов. Он проспал до самого обеда — тяжёлым, беспробудным сном, который навалился на него после эмоционального шторма вчерашней ночи. А теперь, с минуты на минуту, за ним должен был заехать Билл, и Эдди не успел сделать ровным счётом ничего. Осознание этого обрушилось на него вместе с первыми лучами солнца, проникшими сквозь щель в шторах, и вызвало приступ почти физической тошноты. Он проснулся один. Пространство на кровати рядом с ним было пустым, простыня остывшей и смятой. Тишина в квартире была не просто отсутствием звуков — она была звонкой, густой, подчёркнутой. Он лежал, уставившись в потолок, пытаясь собрать воедино обломки вчерашнего вечера: костёр во дворе, пепел, объятия, тихий разговор в темноте, тепло сплетённых пальцев, ритмичное дыхание Ричи и Роуз… Всё это казалось сном. Слишком прекрасным, слишком цельным, чтобы быть частью его реальности, обычно состоящей из тревог, замкнутых пространств и страхов. С трудом оторвавшись от подушки, он прошёл на кухню, и его взгляд сразу же упал на листок бумаги, прислонённый к сахарнице. Сердце ёкнуло. Он взял записку. Бумага была слегка мятая, как будто её долго держали в руке. Почерк — размашистый, с характерными для Ричи вычурными завитками на заглавных буквах и лёгким наклоном вправо. Чернила синие, шариковая ручка. «Хорошего дня, детка! Не стал тебя будить — ты слишком прекрасен, когда спишь. Я просто не мог испортить этот момент. Целую. Р.Т.» Эдди прочитал строчки. Потом ещё раз, медленнее, впитывая каждое слово. Сперва на его лице появилась лёгкая, растерянная улыбка. Потом она расползлась шире, коснулась глаз, заставив их блеснуть влагой. Он провёл пальцем по надписи «Целую», будто пытаясь ощутить на бумаге призрачное тепло губ, её оставивших. И странное дело — эта простая записка, это доказательство того, что вчерашняя ночь не была галлюцинацией, влило в его тело прилив чистой, почти электрической энергии. Чувство вины за свой поздний подъём сменилось тёплой благодарностью. Ричи видел его. Видел спящим, уязвимым, и счёл это прекрасным. Эта мысль была как глоток крепкого кофе для души. Теперь он двигался с лихорадочной, но целенаправленной скоростью. Ему нужно было собраться. Быстро. Он влетел в ванную, сунул зубную щётку в рот и, надавив на тюбик, увидел, как полоска пасты упала мимо щетины прямо на пол. «Чёрт». Но времени на расстройство не было. Наскоро втирая пасту в зубы, он одной рукой пытался натянуть шорты, которые валялись на стуле в спальне, пяткой подтягивая ткань вверх. Второй рукой он уже тянулся к холодильнику, выуживая оттуда яйца. На кухне начался настоящий цирк. Зубная щётка торчала у него изо рта как странный аксессуар. Он поставил сковороду на огонь, плеснул масла, которое начало шипеть и брызгать. Одной рукой он разбил яйцо, скорлупа попала в белок, и он, ругнувшись сквозь щётку, попытался выловить её вилкой. Параллельно он судорожно пытался попасть ногой во вторую штанину шортов, подпрыгивая на одной ноге. В отражении чёрного экрана выключенного телевизора он мельком увидел себя: взъерошенные волосы, торчащие в разные стороны, широко раскрытые от паники глаза, абсурдную щётку во рту и полуодетое тело. Мысль пронеслась, быстрая и ироничная: «Боже, я превратился в Ричи. В тот самый ходячий хаос, который он из себя изображает». Но в этой мысли не было раздражения. Было что-то вроде восхищения этой спонтанной, неконтролируемой жизненной силой, которую Тозиер нёс в себе. Возможно, это было просто давно забытое чувство — позволить себе не быть идеальным. Позволить себе этот утренний бардак после хорошей, честной ночи. Его мысли снова унеслись. К вчерашнему вечеру. К тому моменту, когда они сидели, обнявшись, у догорающих углей. Воздух пах гарью и свободой. Он помнил, как прижался лбом к груди Ричи, чувствуя сквозь тонкую ткань футболки биение сердца — устойчивый, сильный, несуетливый ритм. Помнил, как их пальцы сплелись — не как у влюблённых в страстном порыве, а как у очень усталых людей, нашедших друг в друге точку опоры. Это было больше, чем близость. Это был причал. Вчерашний день казался сном наяву. Слишком идеальным, слишком полным, чтобы уместиться в рамки обычной жизни Эдди Каспбрака. Страх, что это мираж, что утро всё разрушит, ещё шевелился где-то на дне сознания, но записка на столе была материальным доказательством обратного. Застыв на секунду со сковородкой в руке, он опустил взгляд на свою левую ладонь. Ту самую, которую всю ночь сжимали пальцы Ричи. Он медленно разжал и сжал кулак, изучая кожу. Ему показалось, что там, где лежали пальцы другого, остался след — не видимый глазу, а тактильный, воспоминание о тепле и давлении. Он водил подушечкой большого пальца по линиям на внутренней стороне ладони, и ему чудилось, что кожа там чуть теплее, чуть более чувствительная. Он улыбнулся сам себе, чувствуя, как это действие — это почти мистическое изучение собственной руки — наполняет его тихой, глубокой нежностью. Это было глупо, сентиментально, по-детски. И бесконечно важно. Он отвёл этот блаженный, расслабленный взгляд на сковородку — и его глаза округлились. Яичница, забытая и покинутая, превратилась в нечто чёрное и пузырящееся. Дымок потянулся к потолку. — Чёрт! — вырвалось у него сквозь пасту, и звук был приглушённым, комичным. От неожиданности он дёрнулся, и зубная щётка выпала у него изо рта. Она описала в воздухе дугу и с мягким, почти невесомым щелчком приземлилась на кафельный пол где-то за его спиной. Эдди замер, глядя на дымящуюся сковородку. Потом он измученно, с театральным драматизмом, выдохнул. Звук вышел долгим и страдальческим. Он выключил конфорку и, скривившись от брезгливости и досады, повернулся, чтобы найти щётку. Та лежала щетиной вниз на полу, возле ножки стула. «Правило пяти секунд явно не работает, когда на полу микробы с недельной выдержкой», — мелькнула мысль. Он наклонился, ухватил её кончиками пальцев, как какую-то гадость, и метким броском отправил в мусорное ведро под раковиной. «Придётся купить новую». С этим решением он побрёл в ванную заканчивать начатое, чувствуя себя побеждённым этим простым утром. Холодная вода, хлынувшая из крана, стала шоковой терапией. Он умылся, резко втягивая воду в ладони и шлёпая себе в лицо, пока кожа не запылала и сон не отступил окончательно. Выпрямившись, он вытер лицо жёстким полотенцем и остановился перед зеркалом. Капли воды стекали по вискам на шею. Он наклонил голову набок, изучая своё отражение с холодной, критической отстранённостью хирурга. Что такое Ричи Тозиер, это существо из другого измерения — шумное, яркое, магнетическое, — нашёл в нём, Эдди Каспбраке? Он видел в зеркале прямые, ничем не примечательные каштановые волосы, сейчас мокрые и тёмные. Кожу цвета слоновой кости с лёгким, едва уловимым оливковым подтоном — не бледную, но и не смуглую, скорее, тепловато-матовую, на которой от холода воды сейчас резко выделялись гусиные мурашки. Серо-голубые глаза, которые его мать в моменты раздражения называла «водянистыми» и «пустыми», а он сам считал их самым невыразительным местом на своём лице. Узкие плечи, всё ещё выдававшие следы былой, болезненной худобы, которую он так и не смог полностью преодолеть. Обычный. Заурядный. Вечно взволнованный парень с головой, полной страхов, и прошлым, от которого вчера только что избавился. Как этот человек, напоминающий то ли падшего ангела, то ли благородного разбойника, с его ослепительной, слепящей улыбкой, харизмой, притягивающей взгляды как магнит, и той необъяснимой внутренней силой, что чувствовалась в каждом его жесте, мог выбрать его? Это не укладывалось в голове. Это противоречило всем законам логики и самооценки Эдди. Тихое, привычное сомнение, как червь, шевельнулось в глубине: «А правда ли я ему нравлюсь? Не игра ли это? Не порыв ли жалости к жалкому, запутавшемуся созданию? Не попытка ли «починить» ещё одну сломанную вещь?» — Красивый, красивый. Собираться-то будешь? Или так и будешь в зеркало влюблённо пялиться, нарцисс? Голос прозвучал прямо за его спиной, сухой, насмешливый, с лёгкой хрипотцой, и от неожиданности Эдди дёрнулся так, что плечом стукнулся о косяк двери. Резкая боль пронзила мышцу. Он ахнул, потирая ушибленное место, и обернулся, сердце колотилось где-то в горле. В дверном проёме ванной, непринуждённо облокотившись плечом о косяк, стоял Билл Денбро. Он был уже полностью готов — простая чёрная футболка без принта, поношенные джинсы с потёртыми коленями, потрёпанные кеды. Одна его бровь была изящно выгнута вверх, создавая выражение вечного, чуть утомлённого скепсиса, а на тонких губах играла та самая знакомая, чуть дерзкая полуулыбка, которая всегда означала: «Ну что, попался, дружок?». Его взгляд, быстрый, острый, скальпелеподобный, скользнул по Эдди с головы до ног, отмечая и мокрые, неприбранные волосы, и простые домашние шорты, и общий вид человека, только что вырвавшегося из объятий глубокого, беспробудного сна. — Ты как всегда вовремя, — буркнул Эдди, чувствуя, как от смущения и внезапности заливаются краской уши и щёки. Он пробрался мимо Билла, нарочито грубо толкнув его плечом, и направился в спальню за чистой футболкой, а после на кухню. Денбро лишь тихо рассмеялся — коротким, хрипловатым звуком — и, как тень, последовал за ним на кухню, с видом полноправного хозяина, знающего здесь каждую трещинку на кафеле. Пока Эдди, наконец одетый в серую хлопковую футболку, садился за стол и с видом мученика взирал на свою подгоревшую, но всё же, как он надеялся, съедобную яичницу, Билл принялся хозяйничать. Он без лишних слов открыл нужный шкафчик, достал пачку с дорогим кофе, который сам же когда-то и принёс, насыпал зёрен в кофемолку. Знакомый, успокаивающий ритуал. Рев мотора кофемолки, шипение и бульканье кофеварки, густой, одурманивающий аромат свежесваренной арабики — всё это было частью их дружбы, её неизменным, надёжным фоном. Но сегодня под этой привычной обыденностью висело невысказанное, тяжёлое напряжение недавней ночи. Оно витало в воздухе между ними, как запах дыма после пожара. — Как ты себя чувствуешь? — Билл заговорил первым. Он стоял спиной к Эдди, разливая чёрный, дымящийся эликсир по двум большим керамическим кружкам. Его голос был ровным, спокойным, но в его глубине чувствовалась осторожность, та самая, с которой подходят к раненому зверю. — Странно делать вид, будто ничего не случилось… Эдди замер с вилкой на полпути ко рту. Он вдохнул, и воздух показался ему прохладным, чистым, но почему-то трудным для вдыхания. Он отвёл взгляд в окно, где за пыльным стеклом медленно проплывало пушистое, белое как вата летнее облако. За ним виднелся кусочек безмятежного голубого неба, так контрастирующего с бурей внутри него. — Я… — он начал и с удивлением обнаружил, что говорит правду. Не ту, которую от него ждут, а свою, настоящую. — В порядке. Правда. — Он откусил кусочек яичницы, она была суховатой и отдавала горечью, но он проглотил. — Теперь это… всё там, в прошлом. — Он махнул вилкой в сторону, будто отмахиваясь от назойливого призрака, и этот жест был слишком резким, слишком театральным. — И я рад, что разрешилось всё так… быстро. — Он попытался рассмеяться, и смех прозвучал немного нервно, сдавленно, но в нём была искренняя нота облегчения. Он повернулся к Биллу, встретив его внимательный, пронзительный взгляд. — Да и Ричи с Роуз… они будто специально созданы, чтобы вытаскивать людей из ям и поднимать настроение. Как… как живые антидепрессанты. — Да, они такие, — согласился Билл с лёгкой, понимающей ухмылкой, которая тронула только один уголок его губ. Он поставил две дымящиеся кружки на стол — одну перед Эдди, другую перед пустым стулом — и опустился на него. Его длинные, тонкие пальцы обхватили горячую керамику, согреваясь. Он смотрел на тёмную поверхность кофе, потом поднял глаза. — Как у вас с ним, кстати? — спросил он, и в его ровном, баритональном тоне появилась лёгкая, едва уловимая, но безошибочная серьёзность. — Он многое сделал, чтобы приехать вчера к тебе. Многое. — Что? — Эдди оторвался от своей тарелки. Слово повисло в воздухе, глупое и оглушённое. Он смотрел на Билла, не понимая. Его мозг пытался обработать информацию. «Приехал?» Он и так приехал. Билл же говорит о чём-то большем. О каком-то усилии, о битве, о преодолении, о которых Эдди даже не догадывался. Новость ударила по сознанию, как ледяная волна, смывая остатки утреннего блаженства. Шок был настолько полным, что на секунду перехватило дыхание и в ушах зазвенело. — О-о-о, — протянул Билл, растягивая звук, и в его тёмных, умных глазах мелькнуло что-то вроде сожаления — не о сказанном, а о том, что именно ему выпала роль вестника. — Когда ты ушёл вчера из клуба… — он сделал паузу, дав Эдди подготовиться. — Они устроили такую сцену с Патриком, что мало не показалось. А там, в довершение всего, и Рейчел неожиданно подключилась. **************************************************************************** Ричи вернулся в кабинет после того, как за Эдди затерялся где-то на улице. Он не побежал дальше за ним. Дверь в кабинет закрылась с тихим, но финальным щелчком, похоронив последние надежды на быстрый исход. Ричи прислонился спиной к прохладной, шершавой поверхности стены, закинул голову и прикрыл глаза. Его веки дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Всё его тело — ссутуленные, напряжённые плечи, руки, сжатые в белые от напряжения кулаки, сведённые челюстные мышцы — кричало об одном: предельной усталости, полном эмоциональном выгорании, о боли, которая копилась неделями и теперь рвалась наружу. Он хотел рвануть за Эдди, броситься вдогонку, но, выбежав на ночную улицу и не увидев в темноте ни одного знакомого силуэта, замер. Инстинкт защитника, тот самый, что заставлял его лезть в любую драку за своих, яростно боролся с холодным, трезвым пониманием: Эдди нужно было пространство. Время на то, чтобы переварить удар. И Ричи, скрепя сердце, стиснув зубы до хруста, дал ему это. Он испустил выдох — долгий, дрожащий, полный немой, всепоглощающей грусти и горечи, — от которого, казалось, содрогнулся самый воздух в переполненной комнате. Потом он с силой разлепил веки. Его взгляд, острый и тяжёлый, как отполированное лезвие, медленно, с невероятным усилием обвёл присутствующих: испуганную, широко раскрывшую глаза Беверли; напряжённого, собранного Бена, который уже встал в защитную стойку; молчаливого, наблюдающего Билла; и наконец остановился на Патрике Хокстеттере. Тот стоял, всё ещё сжимая в руке свой чёрный, глянцевый телефон — тот самый злосчастный прямоугольник, с которого и начался весь этот ад. — Ты же можешь удалить тот диалог, верно? — голос Ричи прозвучал тихо, хрипло, но в гробовой тишине комнаты каждое слово отдавалось гулко, как удар погребального колокола. В нём не было просьбы, не было мольбы. Это было низкое, холодное требование, высказанное на самой грани человеческого срыва. — Что?! — Патрик фыркнул, его обычно спокойное, интеллигентное лицо исказила гримаса неверия, презрения и какой-то почти радостной ехидны. — Ты в адеквате вообще, Рич? Ты будешь и дальше защищать эту… — он не договорил, потому что Ричи уже двигался. Это не было стремительным, яростным броском разъярённого быка. Это было контролируемое, смертоносное, неумолимое движение крупного хищника, вышедшего на охоту. Он преодолел расстояние между ними в два длинных, размашистых шага, его рука — с длинными, сильными пальцами — впилась в ткань дорогой футболки Патрика, и в следующий миг брюнет с глухим стуком ударился затылком о бетонную стену. Рядом раздался испуганный, тонкий писк Беверли. — Рот закрой, — прошипел Ричи, и его лицо оказалось в сантиметрах от бледного, искажённого страхом лица Патрика. Глаза Тозиера, обычно такие тёплые и озорные, сейчас горели тёмным, нечеловеческим, первобытным огнём. В них не было ничего от того Ричи, которого они все знали. — Я прошу тебя не о подвиге. Это не просьба, Хоки. Это приказ. — Ты идиот! — Патрик выкрикнул, пытаясь вырваться, но хватка на его груди была железной, неумолимой. — Слышишь, Ричард? Просто законченный придурок! Ты сам-то помнишь, как отзывался об этом сайте? Что ты говорил, когда мы как-то за пивом обсуждали этих… этих людей, которые так зарабатывают? «Отбросы», «конченные», «лучше бы под машину легли» — это твои слова, Ричард! Где твои мозги, Ричард? Куда они, блять, подевались? Ты что, ослеп? — Прекрати! — Ричи тряхнул его с такой силой, что голова Патрика снова глухо стукнулась о бетон. — Замолчи. Сейчас же. — А что? А чего такая реакция, а? — Патрик набрал воздуха в лёгкие и с неожиданной силой оттолкнул Ричи в грудь, заставив того сделать шаг назад. — Неприятно слышать правду? Тобой постоянно пользуются! Помыкают тобой, как хотят, потому что знают, что ты сентиментальный дурак, который верит в сказки! — Он сам пошёл в наступление, а Ричи, стиснув челюсти так, что на скулах выступили бугры, отступал. Каждый шаг Патрика вперёд был словно удар хлыста. — Это смешно, Ричард. Очнись уже, проснись! Он такой же, как и все остальные на этой помойке. Я помогаю тебе всё увидеть. Открываю тебе глаза, которые ты сам упорно закрываешь! — Я не просил о помощи, — сквозь стиснутые зубы, почти беззвучно, процедил Ричи. Его бедра упёрлись в край массивного деревянного стола. — Тем более о такой. Ты не имел права. — Ты никогда не просишь, когда нуждаешься! — голос Патрика сорвался на пронзительный, истерический крик, в нём звенела не только злость, но и странная, болезненная, почти фанатичная убеждённость в своей правоте. — А сейчас это нужно как никогда! Ты опять, в который уже раз, закрываешь глаза! На все минусы, на все красные флаги, размером с футбольное поле! Тебе напомнить, что из-за него на тебя опять начал охоту Бауэрс? Что его банда сейчас только и ждёт, чтобы поймать тебя одного? Что он всё ещё не сделал с тобой ничего только потому, что я, я, блять, постоянно где-то рядом, как твоя тень, твой щит? Ты хотя бы это понимаешь, Ричард? Он отравляет твою жизнь! Каждую её секунду! И жизнь всех, кто находится в этой комнате! — Он снова вцепился в Ричи, на этот раз сам схватив его за грудки дорогой рубашки. Его тонкие, нервные пальцы впились в ткань, сминая её. — Он врёт. Недоговаривает. Пытается казаться лучше, чище, чем есть на самом деле. Но внутри… он просто мусор. Отбросы. Такие, как ты сам о них и говорил. Последнее слово — «отбросы» — повисло в воздухе комнаты, тяжёлое, ядовитое, оскверняющее, будто налившееся свинцом. Наступила тишина. Не просто отсутствие звука, а густая, давящая, почти осязаемая тишина, в которой, казалось, остановилось само время. Ричи замер. Всё его тело обмякло, лицо стало каменным, невыразительным, пустым. И эта внезапная, ледяная пустота была в тысячу раз страшнее любой, даже самой яростной вспышки гнева. Потом его правая рука резко, с хрустом суставов, рванулась назад, кулак сжался до побеления костяшек, мышцы плеча и спины напряглись в тугой, смертоносный узел для удара, который должен был со всей накопленной ярости, боли и разочарования обрушиться на лицо Патрика. Удар не состоялся. Беверли, действуя на чистом инстинкте и адреналине, успела броситься вперёд. Она обхватила Ричи сзади, замертво вцепившись в него руками, прижалась к его спине, пытаясь своим весом удержать эту разъярённую силу. Она была худенькой, хрупкой, но отчаяние и страх за них обоих придавали ей невероятную мощь. Ричи вырывался, его тело вздрагивало и дёргалось от невыплеснутой ярости, как у загнанного в угол зверя, а Патрик в это время закатился нервным, истерическим, почти безумным смехом. Он даже не пошевелился, чтобы уклониться, но в его широко раскрытых, внезапно осознавших реальную опасность глазах мелькнул животный, первобытный испуг. — Да отпусти его, Бевви, — раздался спокойный, низкий, невероятно усталый голос Бена. Он подошёл и положил свою большую, сильную руку на плечо своей девушки, не пытаясь оторвать её, а просто придавая уверенности. — Он это заслужил. За каждое слово. — Что? — Патрик резко перестал смеяться. Его взгляд метнулся от Бена к Биллу, к Беверли, ища поддержки, понимания. Не находил. — Вы тут все сговорились? Все отбитые, да? Ослепли вместе с ним? — Прости, дружище, — сделал шаг вперёд Билл. Его голос был твёрдым, холодным и не оставлял места для возражений или дискуссии. — Но ты не прав. На сто процентов не прав. Не тебе, не кому-либо ещё судить человека, о котором ты, по сути, ни черта не знаешь. Ты перешёл черту. Такую черту, за которую прощения не просят. Её просто не пересекают. Патрик беспомощно, с надрывом всплеснул руками, жестом полного краха. Ричи, почувствовав, как напряжение в теле Беверли постепенно спадает, и сам расслабил мышцы. Девушка, дрожа, осторожно разжала руки и отступила на шаг, но осталась рядом, готовая в любой момент снова броситься вперёд. Тозиер выпрямился, механическим жестом поправил смятую рубашку. Он не смотрел на Патрика. Его взгляд, пустой и усталый, был устремлён куда-то в пространство за его головой, в точку на стене. Потом он усмехнулся — коротко, беззвучно, без тени веселья — и указал большим пальцем левой руки в сторону двери. Жест был окончательным, как приговор. — Я люблю тебя, Хоки, — сказал он, и в его голосе впервые за весь этот кошмарный вечер прозвучала не ярость, а усталая, бесконечная, изматывающая грусть. — Но я не нуждаюсь в этой… гиперопеке. В этой твоей больной, удушающей заботе. — Он наконец поднял глаза и посмотрел прямо на Патрика. Взгляд был холодным, отстранённым, решительным, без намёка на прежнее братское тепло, на ту лёгкость, что была между ними раньше. — Когда в твоей голове всё встанет на свои места… когда ты сможешь найти в себе силы извиниться перед всеми, кто здесь был, а в первую очередь — перед Эдди… тогда, возможно, мы поговорим. А сейчас… — он сделал паузу, давая словам достичь цели. — Уходи. Просто уйди. Нам… мне ещё работать завтра. Хокстеттер открыл рот. В его глазах мелькнуло желание возразить, вылить ещё одну порцию яда, добить, доказать свою правоту. Но он оглянулся. Беверли смотрела на него не со страхом, а с холодным, безжалостным осуждением. Бен — с глубоким, горьким разочарованием, как на провалившемся ученике. Билл — с той самой ледяной, аналитической отстранённостью, которая была страшнее любой агрессии. И последней надеждой, последним якорем была Рейчел. Он задержал на ней взгляд, ища хоть искру понимания, сочувствия, молчаливой поддержки. Но её красивое лицо было каменной маской. Она смотрела на него так, будто видела впервые — не друга, не почти брата, а чужого, опасного человека. С осуждением. С презрением. С холодным, женским гневом. Этого взгляда было достаточно, чтобы сломать последние остатки его уверенности, его защитной бравады. Он усмехнулся — криво, болезненно, как-то по-старчески — и, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стены и на полках зазвенела посуда. Последнее, что они услышали, уже из коридора, — его брошенное в пустоту, полное бессильной злобы оскорбление, обращённое, казалось, уже ко всем им сразу, к этой «секте слепых идиотов». В комнате воцарилась тяжёлая, неловкая, истощающая тишина. Понимая, что Ричи находится на самом краю, что ещё одно неверное слово может его добить, остальные дали ему время. Билл, Бен и Беверли молча, почти синхронно, достали телефоны. Их пальцы замерли над экранами, а потом начали набирать сообщения Эдди, звонить ему, один за другим, снова и снова, попадая на безжизненный голос автоответчика. Ричи же, воспользовавшись этой минутой передышки, опустился на ближайший стул. Он сделал это медленно, будто каждое движение причиняло физическую боль. Он склонил голову так низко, что его лоб почти коснулся колен, и запустил обе руки в свои густые, чёрные кудри, сжимая их так, будто хотел вырвать с корнем, наказать себя за всё, что произошло. — Эд не отвечает, — спустя пятнадцать мучительных, тикающих минут констатировал Билл, опуская свой безмолвный телефон на стол. Голос его был плоским, но в нём читалась тревога. — Ни на звонки, ни на сообщения. Я поеду к нему. Сейчас же. Это не может так продолжаться. Он не должен быть один в таком состоянии. — Стой, — голос Ричи прозвучал неожиданно громко, но совершенно без прежней силы, без той энергии, что обычно его наполняла. Он не поднял головы. Слово будто вырвалось у него из глубины груди. — Последнее, что ему сейчас нужно… это мы. Все мы. Толпа. — Он с трудом поднял лицо. Оно было серым, исчерченным тенями, под глазами — фиолетовые, болезненные полумесяцы. — Надо дать ему время. Хоть немного. Чтобы отдышаться. Чтобы… прийти в себя после всего этого цирка. — Ты предлагаешь сидеть сложа руки, пока Эдди сейчас, возможно, бьётся в истерике там один? — возмутилась Беверли, её голос дрожал от нахлынувших эмоций. — Мы же не знаем, что у него в голове! Он мог наделать глупостей! Ричи медленно, с невероятным усилием поднял голову выше. Его лицо было бледным, как полотно, но взгляд, который он устремил на Беверли, был ясным, пронзительным и невероятно, до дрожи усталым. Он смотрел на неё, и каждое следующее слово он произносил отдельно, с силой, словно вбивая гвозди в стену собственного бессилия: — Я. Предлагаю. Дать. Ему. Время. — Он обвёл взглядом всех присутствующих, и в этом взгляде была не просьба, а констатация факта. — Да и вам всем оно, думаю, необходимо. Чтобы переварить. — Он сделал паузу, проглотил комок в горле. — Вы… вы для себя решили? Что думаете обо всём этом? О том, что открылось. — Я думаю, тут даже говорить не о чем, — Бен первым нарушил паузу, тянувшуюся вечность. Его спокойный, разумный голос был как глоток воды в пустыне. — Его можно понять. Даже если мы… лично не поддерживаем и не принимаем подобный способ заработка. Да и он сам, я уверен на все сто, не особо рад был этим заниматься. Это было видно. Это была необходимость, а не выбор. Все молча кивнули. Даже Рейчел, стоявшая до этого в стороне, словно отгороженная невидимой стеной, сделала едва заметное, кивающее движение головой. Но её лицо оставалось напряжённым. — В любом случае, сейчас всем нам надо разойтись по домам, — оживилась она, подходя к брату и кладя руку ему на плечо. Жест заботы был искренним, автоматическим, но в её глазах, когда она смотрела на Ричи, читалась какая-то своя, сложная, невысказанная тревога. — Выспаться. Прийти в себя. А завтра… завтра съездим к нему. Все вместе. Поддержать. — Могу я… — Ричи заговорил и сразу запнулся, как будто слова застряли у него в горле. Он опустил взгляд на свои сцепленные в белый от напряжения замок пальцы. Суставы побелели. — Могу я поговорить с ним завтра? Первым. Наедине… Без всех. В его голосе, всегда таком уверенном, слышалась непривычная неловкость, почти стыд за свою просьбу, за то, что он выставляет свои чувства напоказ, требует особых условий. — Я — за, — немедленно, без колебаний откликнулся Билл. — Полностью поддерживаю. Думаю, для Эдди сейчас услышать именно твоё мнение, твои слова, важнее всего остального. Важнее наших общих заверений. Ричи посмотрел на него, и в его глазах, на мгновение, вспыхнула живая, почти детская благодарность. Это был взгляд утопающего, которому бросили спасательный круг. — Нет, Рич! — Рейчел вдруг вырвалась вперёд, встала между братом и остальными, словно живой щит. Её голос прозвучал резко, громко, почти враждебно. В нём не было её обычной лёгкой дерзости — была холодная, металлическая решимость. — Нет. Это неправильно. Мы сами разберёмся. Без тебя. Как группа. Все вместе. — Да ладно тебе, Рейч, — мягко, но настойчиво вмешалась Беверли, касаясь её руки. Её прикосновение было тёплым, успокаивающим. — Ричи будет держать нас в курсе. Он точно сможет всё объяснить ему правильно. Без истерик. И Эдди его послушает. Это же очевидно. — Рейч, мы же обсуждали это… — Ричи медленно поднялся с места. Он казался выше, массивнее в этой напряжённой позе. Он взял сестру за руки, и в его прикосновении была не сила, а мольба, отчаянная попытка достучаться. — Мы просто поговорим. Только поговорим. Я обещаю. Ничего больше. Тозиеры замерли, уставившись друг на друга. Между ними пробежала целая молчаливая буря — старых обид, невысказанных страхов, взаимных упрёков, братской любви и сестринской ревности, сплетённых в один тугой, болезненный узел. Они были так поглощены этим безмолвным диалогом, что не заметили, как трое их друзей в этот момент быстро, красноречиво переглянулись. В этом взгляде было общее понимание: здесь что-то не так. Что-то глубокое и давнее, что выплеснулось наружу именно сейчас. — Да, но ты… ты… — Рейчел искала слова, её взгляд метнулся по комнате, выискивая хоть какую-то зацепку, причину, аргумент. — Ты обещал погулять с Роуз завтра! Ты же сам назначил! Она ждёт! — последние слова она произнесла почти с торжеством, найдя, как ей казалось, козырь. — Хорошо… — Ричи кивнул, не отпуская её рук. Его лицо было непроницаемым. — Значит, возьму её с собой. Ей понравился Эдди. Это даже лучше. — Ты не можешь пойти! — Она почти крикнула, дёрнув головой, и её взгляд снова обжёг присутствующих, ища поддержки, но не находя её. — С ней! Ты не можешь пойти к нему с ней, ты вообще понимаешь, что говоришь? Это безответственно! — Рейч… пожалуйста… — его голос стал тише, но в нём зазвучала сталь, холодная и негнущаяся. — Я всё понимаю. Но мне надоели эти игры. Надоело ходить по кругу. — Он сделал шаг вперёд, и она невольно отступила, наткнувшись на край стола. — Можешь делать что хочешь. Злиться, игнорировать меня, устроить сцену. Но я завтра поеду к нему. Это моё решение. И я обещаю тебе и всем здесь — это будет только разговор. Только слова. Она открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Что-то беззвучно бормотала про себя, лицо её исказила гримаса боли, гнева и глубочайшей растерянности. В конце концов, не сказав больше ни слова, не найдя аргументов против этой тихой, железной решимости, она резко, с силой выдернула руки из его захвата, развернулась на каблуках и выбежала из комнаты, хлопнув дверью с такой силой, что стеклянная перегородка на одном из стеллажей звонко задребезжала. Ричи замер на секунду, будто ожидая, что она вернётся. Потом его силы, казалось, разом оставили его. Он громко, с надрывом выдохнул — звук вышел сдавленным, полным невыплаканных слёз — и рухнул обратно на стул, словно у него подрезали сухожилия. В следующее мгновение Беверли и Билл были рядом, их руки легли на его ссутуленные, вздрагивающие плечи — твёрдо, поддерживающе, без лишних слов. Бен присел перед ним на корточки, чтобы быть на одном уровне, его лицо выражало готовность слушать и помогать. У всех троих были вопросы. Горы вопросов. Про Рейчел, про её странную, почти иррациональную реакцию. Про Патрика, про то, что за история стояла за его внезапной жестокостью. Про то, что вообще происходило между этими людьми, которые казались такими близкими. Но, глядя на Ричи, они понимали — сейчас не время. Сейчас он был на грани. Парень сидел, сгорбившись, и по его бледным, заострившимся, небритым щекам текли крупные, беззвучные, обжигающие слёзы. Он снова вцепился руками в свои волосы, тряся головой из стороны в сторону, будто пытаясь вытряхнуть из неё боль, и его всё тело била мелкая, неконтролируемая, ознобная дрожь — смесь запоздалой, невыплеснутой ярости, горького разочарования в самых близких и полного, всепоглощающего непонимания. Что ему теперь делать? Как починить то, что, казалось, разбилось вдребезги? Как защитить Эдди от последствий своего же собственного хаоса? **************************************************************************** Билл закончил свой рассказ. Последние слова — описание того, как Ричи сидел, раздавленный, в центре комнаты, — повисли в кухне Эдди, наполненной теперь запахом остывшего кофе, горелой яичницы и тяжёлой, гулкой тишиной. Он смотрел на Эдди. Тот сидел, откинувшись на спинку стула, как будто его оттуда отбросило невидимой силой. Его рот был приоткрыт от чистого, немого изумления, брови сведены так близко, что между ними образовалась глубокая вертикальная складка. Его мозг, уже перегруженный вчерашними событиями, пытался с трудом обработать новый пласт информации. Его поддержали не все. Патрик… с Патриком всё было более-менее ясно. Его реакция, хотя и шокирующая своей жестокостью, была… предсказуема в своей категоричности. Но… Рейчел? Она же будто вчера, сидела с ним в гостиной… она смотрела на него своими большими карими глазами, очень похожими на глаза брата, и говорила тихо, но чётко: «Я всё понимаю, Эдди. Правда. Он иногда бывает слепым идиотом, но… я поговорю с ним. Всё будет хорошо». Она обещала. Она протянула ему руку, пусть и метафорически. Получалось, она солгала ему прямо в лицо? Или просто… не смогла? Не сумела противостоять брату, своему близнецу, своей второй половине? И почему… почему Ричи, проведя с ним весь вечер и всю ночь, умолчал обо всём этом? О том, что ради него, Эдди Каспбрака, он поссорился, по сути, порвал отношения с двумя самыми близкими людьми в своей жизни — с лучшим другом, почти братом, и с сестрой-близнецом, с тем, с кем делил всё с самого рождения? Эдди выдохнул, и выдох вышел сдавленным, хриплым, болезненным, будто из лёгких выходил не воздух, а осколки стекла. Он опустил взгляд на свою пустую, с остатками подгоревшей, несъеденной яичницы тарелку. Белые края тарелки казались ослепительно яркими. И в груди, там, где ещё несколько минут назад теплилась та самая утренняя лёгкость и благодарность за записку, разлилось тяжёлое, липкое, удушающее чувство вины. Оно поднималось из самого низа живота, обволакивало сердце холодными, цепкими щупальцами, сжимало горло. Он снова всё испортил. Своим существованием, своей грязной, постыдной историей, своими нерешёнными проблемами он снова, как проклятый, внёс раздор. Он посеял ссору, бросил камень в, казалось бы, гладкую воду их дружбы, их братства. И Ричи, этот идиот, этот самонадеянный, прекрасный идиот, бросился в воду, чтобы спасти его, и теперь сам тонул. Из-за него. Тёплая, сильная, жилистая ладонь Билла легла поверх его холодных, скрюченных пальцев, сжимавших край стола так, что костяшки побелели. — Слушай, — сказал Билл тихо, но очень твёрдо, без тени сомнения в голосе. — Я могу тебе сказать одно, и ты запомни это, как «Отче наш»: Рич теперь и мой друг. Несмотря ни на что. И… он сделал свой выбор. Взрослый, осознанный выбор. Он посчитал это нужным. Не ты его заставил, не ты его уговорил. Он так решил. — Билл сжал его пальцы, пытаясь передать через это прикосновение свою уверенность. — Поэтому хватит. Не накручивай себя, Эд. Это не твоя вина. Это их… их личные демоны, их тараканы. Ты просто стал триггером, случайностью. — Он глянул на старые часы с кукушкой на стене (подарок матери Эдди, ирония судьбы) и резко, решительно встал. Стул заскрипел под ним жалобно. — Всё, точка. Хватит рефлексировать и копаться в себе. Идём. Мы уже опаздываем. Они ждут. Путь в машине Билла — старом, видавшем виды «Мерседесе», пахнущем кожей, бензином и старой музыкой — прошёл в тяжёлом, насыщенном невысказанными мыслями молчании. Эдди уставился в окно на мелькающие дома, заборы, деревья, пытаясь следовать совету друга — не винить себя. Но это было всё равно что приказать сердцу не биться. Мысли кружились по одному и тому же замкнутому, болезненному кругу, как белка в колесе. Ричи скрыл правду. Умышленно. Чтобы защитить его. Чтобы не расстраивать, не добавлять ему чувства вины. Но разве от этого становилось легче? Теперь он знал. Знание было тяжёлым камнем на душе. Он знал, что стал причиной боли, слёз, разочарования того самого человека, который за одну ночь стал для него опорой, спасательным кругом, почти… всем. И всё же… под ледяным, давящим грузом вины теплился, не угасая, маленький, яркий, тёплый уголёк. Ричи пошёл против своих. За него. Без колебаний, без оглядки. Это было безрассудно, глупо, неправильно со всех точек зрения. Но это было бесконечно, до слёз ценно. Это было доказательство… чего? Значимости? Любви? Одной той мысли было достаточно, чтобы на глаза снова навернулись предательские слёзы. Он отвернулся к окну, чтобы Билл не заметил. — Я всё думал… — Билл нарушил тишину, не отрывая глаз от дороги. Его руки уверенно лежали на руле. — Ты говорил, что общался с Рейчел. Насчёт вас. Эдди медленно, будто через силу, кивнул, возвращаясь из своих мрачных раздумий в салон автомобиля. — Она поддержала меня, — прошептал он. Голос звучал хрипло. — Сказала, что всё понимает. Что Ричи иногда бывает ослом. Пообещала поговорить с ним, помочь всё уладить… — голос его дрогнул, надломился на последних словах. Он сглотнул. — Думаешь, она… она намеренно соврала мне? Играла какую-то свою игру? — Не знаю, — честно, без уклончивости ответил Билл, и в его ровном голосе прозвучала та же недоумевающая, горькая нота, что была и у Эдди. — Не знаю, Эд. Нет… Не хочется верить. Не хочется думать, что наша Рейчи, та самая, которая всегда была с нами, способна на такое. На прямой, циничный обман. Может… может, у неё свои причины. Сложные. С Ричи они… они особенные. Близнецы — это другая химия. — Со Стэном тоже не хотелось верить, — вырвалось у Эдди шёпотом, едва слышно, будто признание, сделанное самому себе в темноте исповедной. Он тут же пожалел, закусил губу до крови, почувствовав металлический привкус. Но было поздно. Билл услышал. Эдди видел, как его друг слегка напрягся, как его пальцы сильнее сжали руль. В машине снова стало тихо, но теперь тишина была иного, более гнетущего качества — неловкой, напряжённой, густой, полной невысказанных обид, старых ран и взаимных упрёков, которые витали в группе, как призраки, с тех самых пор, как история со Стэнли Урисом выплыла наружу. Да, Эдди был обижен на Стэнли. Глубоко, по-детски, по-человечески обижен. Не столько даже на сам чудовищный поступок (хотя и на него тоже), сколько на молчание. На то, что тот знал. Догадывался. Видел признаки. И молчал. Закрывал глаза, потому что верил в какую-то свою, искажённую, удобную картину реальности, где его друг не мог совершить нечто подобное. Разве не так же поступали они все сейчас? Билл, Бен, Беверли? Закрывали глаза на его тёмное, грязное прошлое, потому что верили в него? В того «хорошего, светлого, чистого мальчика», каким он был когда-то, в детстве? Они, кажется, знали и видели в нём что-то такое, чего он сам в себе не видел и не признавал. И этот факт вызывал странную, противоречивую гамму чувств — жгучий стыд, смутную благодарность и страх не оправдать их веру. А Стэн… Может, и он, в какой-то извращённой вселенской логике, заслуживал шанса? Пусть не на дружбу, но на… понимание? Биллу как-то удавалось балансировать, поддерживая отношения и с взрывным, сложным Ричи, и со Стэном, ушедшим в себя, несмотря на всё, что случилось. Да, Урис поступил в тысячу, в миллион раз хуже. Его предательство было другого порядка — личным, глубоким, разрушительным. Но ведь и Ричи Тозиер, с его буйным нравом, тёмными связями, неоднозначным прошлым и способностью на ярость, которую Эдди только что услышал в рассказе, не был ангелом. Не был белым и пушистым. Может, между ними, Ричи и Стэном, была какая-то своя, неизвестная Эдди, давняя и грязная история? Конфликт, обида, соперничество, которое могло бы хоть как-то… не оправдать, никогда, но объяснить то чудовищное, безмолвное попустительство Стэнли? Мысль была еретической, почти предательской по отношению к самому себе, к своей собственной боли, но она вертелась в голове, как назойливая муха, не давая покоя, находя уязвимые места в его собственном гневе. Старый, видавший виды «Мерседес» Билла с скрипом тормозов и лязгом чего-то металлического в подвеске затормозил у обочины недалеко от их привычного места у реки. Этот звук, грубый и реальный, словно рычаг, переключил сознание Эдди. Пора было возвращаться в настоящий момент, вылезать из трясины собственных мыслей. Они вышли, и знойный, влажный, летний воздух обрушился на них стеной, обволакивая кожу липким покрывалом. К реке, их излюбленному, почти сакральному месту встреч, они шли уже под пронзительные крики чаек, стрекотание кузнечиков в траве и знакомый, успокаивающий запах воды, ила и нагретых камней. Троица — Беверли, Бен и Рейчел — уже сидела на вытоптанной до земли траве у самого уреза воды, где начинался мелкий галечный пляжик. В их руках поблёскивали алюминиевые банки, отражая слепящее солнце. Они о чём-то спорили, жестикулировали, и Бен что-то доказывал, тыча пальцем в воздух, а Беверли заливалась своим звонким, заразительным смехом. Этот обыденный, мирный, живой вид стал для Эдди лучшим лекарством, антидотом против яда тревожных мыслей. Когда он подошёл ближе, его заметили. Девушки — Беверли и Рейчел — вскочили как по команде, синхронно. Беверли с радостным, диким криком «ЭДДИ!» понеслась к нему, едва не сбив с ног, и тут же обвила его в крепких, почти болезненных объятиях, прижавшись щекой к его плечу. — Ты живой! О боже, ты живой! — бормотала она ему в грудь. Рейчел подошла чуть медленнее, её улыбка была широкой, ослепительной, но как-то… слишком напряжённой, натянутой, будто нарисованной на маске. В её глазах, теперь зная вчерашнюю историю, Эдди пытался прочесть что-то — тень вины, искру смущения, отсвет внутренней злости. Но её лицо было отшлифованной маской. Она смотрела на него с привычной, чуть дерзкой живостью, и только самый пристальный взгляд мог уловить лёгкую дрожь в уголках её губ и слишком частые моргания. Его осыпали вопросами, как градом. «Как ты?», «Что было вчера?», «Ричи не съел тебя на завтрак?», «Что теперь с работой и деньгами?». Голоса сливались в весёлый, беспорядочный гомон, перекрывая друг друга. Эдди смеялся, отбивался, давал короткие, но честные, исчерпывающие ответы: «Всё хорошо, правда», «Нет, не съел», «Работы той больше нет, и слава богу, как-нибудь выкручусь». Когда первый водоворот эмоций немного улёгся и все успокоились, подошёл Бен. Он не стал говорить много. Не было громких слов. Он просто подошёл и обнял Эдди крепко, по-мужски, по-дружески, похлопал его по спине широкой ладонью и сказал, глядя прямо в глаза, так, чтобы тот видел искренность: «Мы с тобой. Рядом. Несмотря ни на что, что было, есть или будет». В этих простых словах не было пафоса, не было патетики. Была простая, железная, неоспоримая правда. И Эдди почувствовал, как что-то твёрдое, надёжное, как скала, встаёт внутри него на место, укрепляя шаткие стены его собственного «я». Они снова расселись кругом на траве, образовывая нечто вроде индейского совета. Билл достал из сумки-холодильника прохладные, запотевшие банки пива, для себя и Эдди. Звонкий, хрустальный стук алюминия друг о друга прозвучал как древний ритуальный тост. «За сегодня!» — крикнул кто-то. «И за жизнь, наконец-то, без тайн!» — добавил Бен, и в его голосе звучало облегчение. Эдди пригубил пиво, и горьковатый, холодный, пьянящий вкус был как глоток самой свободы, самой лёгкости, которой он так жаждал. День был жарким, томным, ленивым. Солнце висело в зените, заливая всё вокруг ослепительным, почти белым, слепящим светом. Тени были короткими и чёрными, как уголь. Спасением были только ледяное пиво, обжигающее горло, и близость к воде, от которой веяло прохладным, влажным дыханием. Разговоры текли легко, сами собой, без усилий, перескакивая с обсуждения последних музыкальных новинок на сплетни о знакомых, со споров о фильмах на планы на ближайшее будущее. Это были те самые простые, бессмысленные и потому бесценные разговоры, которые возможны только между самыми близкими, между теми, кто прошёл через огонь и воду и остался рядом. Временами Эдди ловил на себе чьи-то быстрые, оценивающие, почти медицинские взгляды — Беверли, Бена, даже Рейчел. Они присматривались, искали в его улыбке фальшь, в глазах — скрытую боль, в жестах — зажатую тревогу. Но её не было. Он ничего не прятал. Лёгкость, с которой он вздохнул, избавившись в один день от двух главных кошмаров своей жизни — удушающей опеки матери и унизительного, страшного прошлого «работы», — была подлинной, физически ощутимой. Он даже, немного смущаясь, рассказал им о звонке матери, о том, как она… извинилась. Как голос её дрожал. Как она сказала «прости». Говорил об этом с лёгким, почти невесомым изумлением, как о чуде, которое нельзя объяснить законами природы. Первым отреагировал Бен. Он, единственный из них, знавший Соню Каспбрак лично, бывавший в их доме в Дерри, подавился глотком пива и закашлялся так, что слёзы брызнули из глаз. — Ты серьёзно? — выдохнул он, вытирая лицо. — Она… поддержала? Не обвинила, не начала читать лекцию о морали? — Для него, видевшего эту женщину в её самые жёсткие, контролирующие, почти тиранические моменты, это было сродни сообщению о том, что законы физики отменили и яблоки полетели вверх. Но в его первоначальном неверии тут же, мгновенно, проросла искренняя, безудержная, почти детская радость за друга. Он понимал масштаб и важность этого события лучше всех. Это было не просто примирение — это было исцеление одной из самых глубоких ран Эдди. Неизбежно, как река течёт к морю, разговор свернул к отъезду. Беверли и Бен, сияя, как два маяка, делились деталями, перебивая друг друга: нашлась крохотная, но своя, их квартирка на окраине большого города. Их глаза горели азартом первопроходцев, надеждой на новую, взрослую, самостоятельную жизнь, свободную от своих призраков. Тяжелее всех это слушал Билл. Он сидел, отхлёбывая пиво, опершись локтями на колени, и его взгляд, обычно такой насмешливый, острый, аналитический, смягчился, стал каким-то отстранённо-грустным, задумчивым. Он смотрел на Беверли — эту дикую, раненую когда-то, сломленную девочку, которую он много лет назад буквально привёл за руку в свой дом, которая стала ему не просто подругой, а сестрой, частью семьи. Он боялся её отпускать в этот огромный, незнакомый, холодный мир. Боялся той неизвестности, в которую она уходила с Беном. Но его любовь к ней была настоящей, а потому — безграничной и лишённой эгоизма. Он молчал, пряча свою боль, своё братское беспокойство за очередной шуткой, за предложением открыть ещё одну банку пива. Алкоголь, смешанный с летним зноем, постепенно, неотвратимо делал своё дело. Скованность, остатки неловкости исчезли, растворились в нагретом воздухе, осталась лишь чистая, детская, необузданная энергия. Кто-то (кажется, Беверли) предложил догонялки. И вот уже вся компания, взрослые, с виду серьёзные люди, с дикими криками и смехом носилась по песчаному берегу, спотыкаясь о камни, хватая друг друга за одежду. Билл, хитро улыбаясь своей фирменной, чуть кривой улыбкой, сбросил кроссовки и носки и забежал в воду по щиколотку. — Не боитесь, сухопутные крысы? — дразнил он, брызгаясь. Бен, никогда не отличавшийся особой осторожностью, только фыркнул и последовал за ним, с разбегу подняв фонтан брызг. Через секунду они уже вовсю боролись на мелководье, пытаясь утопить друг друга, смеясь, фыркая и отплёвываясь от попадающей в рот речной воды. Девушки и Эдди, наблюдая за ними, сначала просто смеялись, но очень скоро и их охватил азарт. Очень скоро все пятеро были мокрые с головы до ног, их одежда прилипла к телам, волосы растрепались, а смех и визги разносились далеко по реке, вызывая у проходящих мимо солидных рыбаков и семейных пар недоумённые, осуждающие покачивания головой. Им было плевать. Когда пиво в сумке-холодильнике закончилось, закончились и силы. Они, как выброшенные на берег киты, выползли на траву и растянулись на ней под ещё палящим, но уже неумолимо клонящимся к закату солнцем. Одежда медленно сохла, оставляя на коже ощущение стянутости и соли. Они лежали, обсуждая последние музыкальные новинки, ругая одних исполнителей за продажность и бездарность и вознося до небес других, малоизвестных, но «настоящих». Они все, до единого, любили такие дни. Дни-островки. Дни, которые служили живым, осязаемым доказательством простой истины: за любой, самой чёрной, беспросветной полосой в жизни обязательно, рано или поздно, последует светлая. И дело было не в выпитом пиве — выпили-то они, в общем-то, немного, для их компании и возраста. Дело было в них самих. В этой уникальной, необъяснимой химии дружбы, что связывала их, химии, которая стирала все навязанные миром границы, все маски «взрослости», «приличий», «социальных ролей». Здесь, на этом забытом богом берегу, они снова могли быть теми детьми, которыми так и не успели в полной мере побывать из-за кошмаров, преследовавших их, — беззаботными, глупыми, шумными, иррациональными и абсолютно, до слёз счастливыми от простого, базового факта существования друг друга рядом. К вечеру, уже почти полностью сухие, приятно усталые, наполненные миром и покоем, они нехотя, с шутками и подначками, потянулись к машине Билла. По дороге, переступая через кочки и сухую траву, снова заговорили о предстоящей прощальной вечеринке. Билл, чуть впереди всех, сообщил, что его родители, узнав об отъезде Беверли, устроили дома почти что траур, но потом, обливаясь слезами, пообещали выделить деньги и свой большой, уютный загородный дом с лужайкой у озера для грандиозного праздника. Они хотели, чтобы этот день, день прощания с детством и начала новой жизни, запомнился всем им как самый яркий, самый тёплый, самый искренний. И вот они, шумной гурьбой, подошли к старому, зелёному «Мерседесу» Билла, стоявшему под раскидистым дубом. Рядом с ним, вклинившись аккуратно между деревьями, стоял другой автомобиль — приземистый, стремительный, с потёртой, но ухоженной чёрной краской, отсвечивавшей в сумерках тусклым бархатным блеском. Старый, но всё ещё полный скрытой агрессии Ford Mustang пятого поколения, похожий на чёрную пантеру, затаившуюся в листве. До боли знакомый. Чем ближе они подходили, тем яснее вырисовывалась фигура, прислонившаяся к его капоту, скрестившая руки на груди. Силуэт в простой тёмной футболке, подчёркивающей рельеф мышц, и узких чёрных джинсах. В слабом, розоватом свете уходящего солнца и первых включившихся уличных фонарей дымилась тонкая сигарета, оранжевая точка которой была единственным ярким, живым пятном в сгущающихся сиреневых сумерках. Это был Ричард Тозиер. Он стоял, ожидая их, неподвижный, как статуя, и его поза, его молчание, сам факт его присутствия здесь говорили о чём-то очень важном, что витало в воздухе вместе с запахом табака, речной сырости и приближающейся тёплой ночи.