Между нами ничего не будет

Рейчел заметила брата раньше всех. Её взгляд, секунду назад расслабленный и улыбчивый, мгновенно заострился, словно у хищницы, учуявшей добычу. Ни один мускул на её лице не дрогнул, но всё её тело — плечи, спина, шея — выстроилось в напряжённую, готовую к действию линию. Не дожидаясь остальных, она резко отделилась от группы и зашагала вперёд твёрдыми, отмеренными шагами, которые звонко отдавались по асфальту. Остальные — Бен, Беверли, Билл, Эдди — инстинктивно последовали за ней, их свежие, ещё не остывшие от веселья улыбки замерли на лицах, уступив место настороженному любопытству. Воздух, только что наполненный смехом и лёгкостью, внезапно сгустился, стал упругим и тяжёлым. — А я думала, ты не приедешь, — её голос был ровным, почти бесстрастным, но в нём прозвучала стальная струна, натянутая до предела. Они сошлись, и их объятие было быстрым, сухим, чисто формальным — два тела коснулись друг друга на долю секунды, без тепла, без доверия. «Она пахнет тем же дорогим парфюмом, но сегодня в нём чувствуется горечь», промелькнуло у Ричи. Он, не глядя ей в глаза, протянул вперёд руку. В его ладони лежали ключи от чёрного «Мустанга», нагретые от долгого сжимания в кармане. «Металл гладкий, знакомый. Прямо сейчас он кажется обжигающим». — Я хотел Эдди довести до дома и тебе машинку привести, — ответил он. Его голос был плоским, лишённым всякой модуляции, будто он зачитывал скучный отчёт. Никаких эмоций. Никаких намёков. Только факты. Он прошёл мимо неё, и его профиль на мгновение осветил уличный фонарь — каменный, закрытый, непроницаемый. И только когда он повернулся к остальным, к его лицу вернулось подобие жизни. Уголки губ дрогнули в короткой, дежурной улыбке, предназначенной для Бена и Билла. Но когда его взгляд упал на Эдди, стоявшего чуть поодаль, в этой улыбке появилось что-то настоящее — тёплый, быстрый проблеск, словно луч света сквозь щель в ставнях. «Он смотрит на меня. Смущённо. Он не ждал меня. Хорошо». Каспбрак действительно стоял, слегка ошеломлённый, его мозг пытался совместить мирный вечер у реки с этим внезапным, напряжённым появлением. Он и правда не догадывался, что Ричи появится здесь, прямо сейчас, чтобы оспаривать его у сестры. — За Эдди? — бровь Рейчел медленно поползла вверх, создавая выражение вежливого, ядовитого недоумения. — А Билл не довезёт? Билл, поймав взгляд и ощущая себя мишенью в этой невидимой дуэли, лишь выразительно пожал плечами, разводя руками. — Я предупреждал всех, что сегодня не смогу никого подкинуть, — пояснил он нейтральным тоном, его взгляд-скальпель скользил между братом и сестрой, анализируя каждое движение. — А Рич ещё днём спросил об этом, вот и приехал. Всё просто. Как только Билл договорил, Ричи медленно, с преувеличенной, почти балетной небрежностью, завёл руки за спину. Его пальцы сцепились в плотный замок, суставы побелели от напряжения. Поза должна была выглядеть расслабленной, но напряжение чувствовалось в каждом мускуле его спины, в жёсткой линии плеч. Он повернулся к сестре всем корпусом, и на его лицо наползла широкая, натянутая, театральная улыбка. Такая, что видны были все зубы, но до глаз она не доходила. «Улыбайся, Ричард. Улыбайся, как на дурацкой фотосессии». — Да, — подтвердил он, нарочито растягивая слово, давая ему повиснуть в воздухе. — Поэтому, для своего душевного спокойствия, я бы сопроводил его до дома. Сам. — В последнем слове прозвучал не просто ультиматум, а чётко очерченная граница. «Мой. Мой выбор. Моя ответственность. Отойди». Рейчел парировала мгновенно, будто ждала этого. Её губы растянулись в зеркальном отражении его улыбки — такой же широкой, такой же пустой, вымученной. — Ах, если для твоего душевного спокойствия, — она слегка передразнила его интонацию, — то ты можешь съездить за Робин. Она ждёт. А я провожу Эдди. Беспроблемно. Всё честно. — Да, но если ты забыла, — Ричи наклонил голову набок, изображая задумчивость, но в его глазах вспыхнула искра вызова. — В последний раз мы с ней очень сильно повздорили. Не на шутку. Поэтому она попросила именно тебя приехать за ней. Лично. — Он сделал акцент на последних словах, вколачивая их, как гвозди. — Помню, — отрезала Рейчел, её голос стал острее. — Но ты же просто заберёшь её от подружки. Вам необязательно разговаривать. Можно включить погромче музыку. Или проехаться молча. Ты же мастер молчаливых поездок. — Твоя правда, — Ричи кивнул с преувеличенной, почти шутовской задумчивостью, потирая подбородок. — Но ты же знаешь нашу сестричку. Она излишне эмоциональна. Упряма как… ну, как ты в плохом настроении. — Он позволил себе лёгкую, ядовитую улыбку. — Она не сядет ко мне в машину просто из принципа. Чисто из вредности. И мы снова поругаемся. А тебе потом расхлёбывать, мирить нас. Тебе надо? У тебя же и так забот полно. Они стояли друг напротив друга, словно два фехтовальщика перед решающим поединком. Расстояние между ними было в пару шагов, но ощущалось как пропасть. Их улыбки, эти жуткие, пластиковые маски, не сходили с лиц, но глаза — её карие, его тёмные — были полны взаимного ледяного вызова и невысказанной боли. Бен, Билл, Беверли и Эдди образовали немую, неловкую аудиторию этого спектакля. Они переминались с ноги на ногу, обменивались красноречивыми взглядами, чувствуя себя чужими на этом празднике непонятной вражды. «Что, чёрт возьми, происходит?» — металась мысль у Бена. «Это уже перебор», — холодно констатировал про себя Билл. «Они снова из-за него…» — с мучительным чувством вины думала Беверли. Для каждого из них мотивы этой уже словесной баталии за право сопровождать Эдди оставались полной загадкой. Раньше Рейчел, если и ревновала брата к кому-то, делала это с лёгкой, снисходительной иронией, подтрунивая над его новыми увлечениями. Сейчас же в её поведении сквозило нечто иное — личное, жёсткое, почти одержимое. Тозиеры явно играли в какую-то свою, давнюю игру со сложными, никому не известными правилами. Между ними висела не просто ссора, а целая невысказанная история — старая обида, нарушенное обещание, тайный договор, который Эдди невольно разорвал. И сам Эдди, стоя в эпицентре этого шторма, чувствовал, как почва уходит из-под ног. Он вспомнил слова маленькой Роуз, брошенные тогда на кухне с видом полной серьёзности: «Ре хочет обидеть Ри». Тогда это казалось милой, немного грустной детской фантазией. Сейчас же, глядя на сведённые скулы Рейчел и холодную решимость в глазах Ричи, эти слова обретали вес и зловещий смысл. Но что он сделал? Что изменилось в хрупком балансе их близнецовой вселенной с его появлением? Он чувствовал себя вирусом, внедрённым в отлаженную систему, и от этого становилось не по себе. Конфликт, как и в прошлый раз, разрешился не взрывом, а тихой капитуляцией. Рейчел не нашла новых аргументов. Она замолчала. На её лице на мгновение мелькнуло что-то похожее на усталость и глубочайшую обиду. Затем она, не проронив больше ни слова, резко, почти отрывисто махнула рукой в сторону друзей — жест, полный раздражения и означавший «Ладно! Делайте что хотите!». Она развернулась, её каблуки громко, отрывисто застучали по асфальту. Она подошла к чёрному «Мустангу», дёрнула ручку двери и буквально впрыгнула внутрь, захлопнув дверь с такой силой, что весь кузов содрогнулся, а стёкла звонко задребезжали. Даже через тонированное стекло было видно, как её взгляд, горящий обидой и немым криком, пригвождён к спине брата. Когда машина с пронзительным визгом шин рванула с места, исчезая в темноте, остальные поспешили ретироваться. Билл молча хлопнул Эдди по плечу — жест поддержки и «разбирайся сам». Беверли послала ему воздушный поцелуй, полный сочувствия. Бен просто тяжело вздохнул и кивнул. Через несколько секунд они остались вдвоём на опустевшей обочине, в кольце наступающих густых сумерек и тишины, нарушаемой только далёким лаем собаки. Эдди выждал, пока красные огни «Мустанга» не растворились вдалеке. Он сделал глубокий вдох, ощущая, как прохладный вечерний воздух наполняет лёгкие, но не приносит облегчения. Затем он медленно сложил руки на груди. Поза была защитной, ожидающей. Его взгляд, обычно такой неуверенный, сейчас был твёрдым и требовательным. — Может, объяснишься? — его голос прозвучал тихо, но очень чётко, рассекая тишину. Ричи флегматично, не глядя на него, засунул руки глубоко в карманы своих поношенных джинсов. Он сделал первый шаг, направляясь в сторону дома Эдди, как будто разговор уже окончен. На его лице играла та самая ехидная, уклончивая полуулыбка, которая так бесила Эдди в моменты, когда Ричи пытался уйти от темы. — Не понимаю, о чём ты, — отозвался он через плечо, продолжая движение. — Прекрати, Рич! — Эдди не выдержал. Он сделал два быстрых шага, догнал его и схватил за локоть, заставив остановиться. Кожа под его пальцами была тёплой, мышцы напряглись. — Что между вами происходит? Это уже не смешно, это патологически! — Между кем? — Ричи притворно огляделся по сторонам, изображая искреннее недоумение. — Между мной и Биллом? Он что, на меня пожаловался? Или, может, Бен? — ХВАТИТ СТРОИТЬ ИЗ СЕБЯ ДУРАКА! — Нетерпение, копившееся весь вечер, прорвалось наружу, как пар из перегретого котла. Эдди толкнул его кулаком в плечо — не со всей силы, но достаточно резко и неожиданно, чтобы Ричи слегка пошатнулся. — Сначала Роуз, ещё вчера, говорит мне, что Рейч обижена на тебя и хочет сделать что-то плохое! Прямо так и сказала! Потом Билл, сегодня, рассказывает мне подробности вашей с ней ссоры в кабинете, когда я ушёл! Как вы кричали друг на друга! А сейчас вы стоите тут, посреди улицы, как два клоуна, натянув эти дурацкие, пластиковые, фальшивые улыбки, и спорите, как два ребёнка в песочнице, о том, кто из вас ПОЙДЁТ СО МНОЙ ДО ДОМА! — Он выпалил всё это на одном выдохе, его голос сорвался на крик, а грудь тяжело вздымалась. Затем он шумно, с присвистом выдохнул, и его гнев внезапно схлынул, обнажив под ним что-то более уязвимое и болезненное. Его пальцы разжали хватку на локте и вместо этого нашли ладони Ричи. Он взял его за руки, сжал в своих — крепко, почти болезненно, но смотрел при этом куда-то в сторону, на тёмный силуэт спящего дома через дорогу. — Я понимаю… — его голос стал тише, сдавленным. — Я понимаю, что ты скрываешь это всё, чтобы я не переживал. Чтобы у меня не было чувства вины. Но, Рич, поверь мне… я нервничаю в тысячу раз больше, когда узнаю такие вещи случайно, обрывками, по кусочкам. Когда я не могу сложить целую картину. Я чувствую себя слепым идиотом и… и корнем всего этого зла. Из-за меня вы ссоритесь. — Эдс… — Ричи сжал его руки в ответ. Его притворная весёлость испарилась без следа. Голос стал низким, тёплым, серьёзным. Он бросил на Эдди быстрый, пронзительный взгляд, пытаясь оценить глубину его расстройства. — Слушай. Если бы я мог рассказать всё — я бы рассказал. Клянусь тебе чем угодно. — Он помолчал, подбирая слова. — Всё, что я могу сказать сейчас… это что это наш с ней личный конфликт. Копеечный. Глупый, если смотреть со стороны. Она… она слишком много себе позволяет в последнее время. Считает, что имеет право решать за меня. Контролировать. А я… я просто устал от этого. Устал по-настоящему. Вот и протестую. Как могу. Единственным доступным мне способом. — Он осторожно потянул Эдди за собой, и они снова зашагали, теперь уже медленнее. Их шаги синхронизировались. — Можешь не переживать. Она остынет. Всё утрясётся. Это не про тебя. Это про нас. Каспбрак молча кивнул, глядя себе под ноги. Он чувствовал, как тяжёлый ком тревоги в груди не растворяется, но понемногу размягчается, уступая место другому, странному чувству — тёплому, тягучему успокоению, которое исходило от твёрдых, надёжных ладоней в его руках. Он мимолётно, украдкой взглянул на Ричи. Их взгляды встретились на долю секунды — и в Эдди ударила волна такого острого, такого всепоглощающего смущения, что он поспешно, почти панически, отвернулся, делая вид, что его невероятно заинтересовал узор трещин на старом асфальте. «Он видел. Он точно видел, как я покраснел. Идиот. Совершенный идиот». Он вёл себя так, будто они не шли сейчас, держась за руки, по тихой, почти безлюдной вечерней улице, где каждый фонарь освещал их на несколько секунд, будто софит на сцене. Ричи, тонко уловив это мгновенное отступление, эту хрупкую неловкость, мягко, почти незаметно сменил тему. Он начал рассказывать о младшем брате, Расселе. Голос его стал спокойнее, повествовательным. Он говорил о том, как тот врывается в бурный, неуправляемый переходный возраст. Как огрызается на Рея по любому поводу, как спорит до хрипоты с Рут, как демонстративно игнорирует замечания Рика. Но для Ричи у Рассела было только одно отношение — безоговорочное, почти религиозное благоговение. Парень слушал его, открыв рот. Даже когда по его лицу, по сжатым губам было ясно видно несогласие, внутренний протест, он кивал и делал так, как сказал старший брат. Ричи был для него не просто авторитетом — он был законом, пророком, непререкаемой истиной. «Он видит во мне то, чего во мне нет», — пронеслось в голове у Ричи с горьковатым привкусом. Самое забавное, продолжал Ричи, было то, что если тот же самый совет, то же самое замечание Расселу делал кто-то другой — Рей, Рут, Робин, — мальчик мог с пеной у рта, с горящими щеками доказывать свою правоту, оспаривать каждое слово. Но стоило сказать что-то Ричи — и все аргументы, весь бунтарский пыл испарялись без следа. Он просто поддакивал. Остальные члены семьи в итоге, с облегчением и долей цинизма, просто сдались. «Пусть Ричи разбирается», — говорили они. Всё воспитание, все сложные разговоры взвалили на его плечи. «Так проще для всех», — усмехнулся он в конце, и в этой усмешке звучала не гордость, а усталая, глубокая ответственность и тень горечи. «Проще. Всегда проще свалить на меня». — Так непривычно видеть тебя два дня подряд, — тихо, почти шёпотом заметил Эдди после паузы. Его пальцы непроизвольно перебирали пальцы Ричи, ощущая каждую выпуклость, каждый сустав. — Ты ведь обычно… ну, чертовски занят. Вечные дела, бизнес, Патрик… — А, так Патрик же наказан, — отозвался Ричи, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти детская, мстительная нотка. Та, что бывает у ребёнка, который отобрал у обидчика самую лучшую игрушку. — Чего? — Эдди захлопал ресницами, его мозг не сразу сообразил, о чём речь. — Ну, я в обиде, — пояснил Ричи просто, как будто объяснял, почему небо голубое. — Серьёзно в обиде. И одно из условий моего прощения… нет, даже не прощения, а просто возможности начать разговор о прощении… — он сделал театральную паузу, — это то, что он недельку самостоятельно занимается всем нашим бизнесом. Полностью. Отчёты, звонки клиентам, неприятные встречи, переговоры с поставщиками. Всё. А я… я отдыхаю. Восстанавливаю душевные силы. Всё честно. Он сам согласился. Подписался, так сказать. Эдди не смог сдержать смех. Он представил себе отчётливо, в деталях: всегда безупречно одетый, холодный и собранный Патрик Хокстеттер, склонившийся над кипами бумаг в кабинете, с лицом, выражающим глубочайшее страдание, в то время как Ричи разгуливает на свободе, вдыхая воздух, не отравленный офисной тоской. И самого Ричи, который, конечно же, тайком проверяет эти отчёты, читает переписку, контролирует каждый шаг, делая при этом вид полнейшего, блаженного безразличия. «Он бы умер, если бы узнал, что Ричи всё видит». Было странно и немного сюрреалистично — менять в голове их устоявшиеся роли: Патрик как воплощение деловой хватки, а Ричи — хаоса. Сейчас всё перевернулось. — А так… — Ричи внезапно остановился посреди тротуара. Он осторожно поменял руки, переплетая пальцы с Эдди по-новому, будто ища более удобное, более прочное сцепление. Затем, ловко и бесшумно развернувшись на пятках, он начал идть спиной вперёд. Теперь он шёл прямо перед Эдди, не отпуская его руку, глядя ему в лицо. Уличный фонарь освещал его сзади, создавая золотистый ореол вокруг кудрявой головы. — Мы могли бы встречаться где-нибудь… в тайне. — Его голос стал заговорщицким, игривым. — Где нас никто не увидит. И я бы провожал тебя каждый день. До самого порога. Как секретный эскорт. Я думаю, смогу что-нибудь придумать. Разные маршруты, условные сигналы, время… — Да ты прямо секретный агент, балабол, — Эдди рассмеялся, но смех его был тёплым, а в уголках глаз собрались лучики морщинок от искренней улыбки. В груди что-то сладко и тревожно сжалось. — Для тебя — кто угодно, детка, — Ричи подмигнул ему, и в его тёмных глазах, отражавших тусклый фонарный свет, вспыхнула тёплая, живая искорка. Затем он так же легко развернулся обратно и зашагал рядом, их плечи теперь почти соприкасались с каждым шагом, создавая тихое, ритмичное трение ткани о ткань. Они шли дальше, не спеша. Разговор постепенно иссяк, сменившись густым, комфортным, насыщенным молчанием. Они не чувствовали необходимости заполнять его словами. Они просто смотрели вокруг, и мир казался наполненным мелкими, прекрасными деталями, которые раньше ускользали от внимания. Эдди поднял голову: на небе, между разорванными облаками, зажигались первые, ещё робкие и бледные звёзды. Неподалёку двое уличных котов, словно демоны, пронеслись через пустынную дорогу, сливаясь с тенью. Из окна медленно проезжавшего старого «седана» высунулась довольная, пускающая слюни морда золотистого лабрадора, и его язык болтался на ветру. Мир, который ещё вчера казался Эдди серым, плоским полотном, натянутым на каркас тревог и страхов, сейчас был объёмным, красочным, наполненным жизнью. «Может, так кажется только в этот вечер, в этот особенный, странный вечер?» — подумал он. «А может, всё дело просто в том, чья тёплая, сильная, живая рука лежит сейчас в моей собственной?» Они искусно, почти профессионально делали вид, что не замечают, как крепко сцеплены их пальцы. Что их руки не просто висят вдоль тела — они соединены, переплетены, как корни двух деревьев. Они притворялись, что не видят мимолётных взглядов редких прохожих — любопытных, оценивающих, а иногда и неодобрительных. Со стороны, в мягком свете фонарей, они, должно быть, выглядели самой обычной, молодой парой, возвращающейся с прогулки. И в глубине души они сами разрешали себе эту маленькую, дерзкую игру — ненадолго, хоть на несколько кварталов, притвориться, что могут вот так просто, открыто, без оглядки на Патрика, на Рейчел, на Бауэрса, на весь этот дурацкий, осуждающий мир, быть вместе. Они отдавали себе отчёт, что это иллюзия. Хрупкая, временная, обманчивая, как мыльный пузырь. Но в этот миг, под покровом сгущающейся ночи, она была такой сладкой, такой осязаемо-настоящей, что хотелось закрыть глаза и поверить в неё всем сердцем. — О, — Ричи внезапно оживился, и его голос вырвал Эдди из грёз. Он указал свободной рукой на узкий, тёмный, неприветливый переулок, отходящий от главной улицы. Там пахло мусором и сыростью. — За тем поворотом, у стены того гаража… Я впервые поцеловался. Лет в четырнадцать, кажется. Или в пятнадцать. Время стёрло точность. — Не очень-то романтичное место, если честно, — фыркнул Эдди, скептически разглядывая мусорные баки, разбитую бутылку и кривое граффити на кирпичной стене. — Да, твоя правда, — Ричи рассмеялся, и его смех был чистым, беззаботным, будто он и правда вспоминал что-то забавное и незначительное. — Я даже не помню, как звали ту девочку… Кажется, Лия? Или Мия? Чёрт, память-то дырявая. Помню только, что у неё были рыжие веснушки и она жутко боялась, что нас кто-то увидит. — Ты серьёзно? — Эдди от неверия даже остановился, развернувшись к нему всем корпусом. Его лицо выражало неподдельное изумление. — Это же одно из важных, знаковых событий в жизни! Первый поцелуй! Как можно забыть? — О-ой, да ладно тебе, — Ричи махнул рукой, как отмахиваясь от назойливой мухи, и снова потянул его за собой, чтобы продолжить путь. — Я считаю, это всё чудовищно переоценено. Слишком много пафоса, ожиданий, дурацких розовых соплей. Ну поцеловался и поцеловался. Не умер же. — Он вдруг хитренно прищурился, и его взгляд стал изучающим, игривым. — А вот у тебя с кем был первый? Ну-ка, признавайся, Каспбрак. Будь откровенен. Эдди почувствовал, как знакомое, жгучее тепло поднимается от основания шеи, заливая щёки и уши. Он резко, почти судорожно отвернул голову, уставившись на собственное размытое отражение в тёмной витрине закрытого цветочного магазина. В сознании же, против его воли, всплыли отрывочные, яркие, пьяные картинки: духота комнаты, слезы, горьковато-сладкий вкус шампанского на языке… И потом — запах дорогих духов, смешанный с дымом сигарет, тень длинных ресниц, мягкие, настойчивые, уверенные губы, впервые прикоснувшиеся к его собственным. И кудри. Чёрные, пышные кудри, в которые хотелось запустить пальцы… — Колись, Эдс! — Ричи настойчиво дёрнул его за руку, его голос стал настойчивым, требовательным, но в то же время полным весёлого азарта. — Прям интересно стало! Тайну века открываешь! — Прекрати! — Эдди, наконец, повернулся к нему, закатив глаза с преувеличенным, театральным раздражением, которое не могло скрыть ни его смущения, ни предательской дрожи в голосе. — С одним кудрявым и сильно, до беспамятства, пьяным идиотом. Я, кажется, тоже не помню его имени. — Сказав это, он не смог удержать улыбку — тупую, смущённую, счастливую — и снова отвернулся, пытаясь скрыть её в тени. — Эй, — Ричи остановился как вкопанный. Его тело стало неподвижным, и Эдди по инерции сделал шаг вперёд. Их сцепленные руки натянулись между ними, как тетива лука, создавая лёгкое, упругое сопротивление. — Я, по-моему, знаю, о ком ты говоришь. — Голос Ричи стал низким, нарочито медленным, обволакивающим. Он сделал небольшой, но решительный шаг вперёд, сокращая и без того маленькую дистанцию. Его тень накрыла Эдди. — И ты, милый мой, нагло врёшь. Ты прекрасно, до мельчайших деталей, помнишь, как его зовут. — Хмм… — Эдди, инстинктивно отступая на полшага, но не отпуская его руку, притворно задумался, подняв взгляд к небу. — Может быть, Рик? Или… Рей? Что-то короткое, дерзкое, на «Р»… Не вспомню, честное слово. — Да ты просто законченный подлец, — Ричи усмехнулся, но в его глазах вспыхнул тот самый озорной, опасный огонёк, который предвещал шалости. — Но я тебе сейчас напомню. Точно напомню. Прямо здесь и сейчас. И в один момент, быстрый как вспышка, он оказался вплотную. Его свободная рука метнулась не к лицу, не к плечам, а к бокам Эдди. Длинные, цепкие пальцы впились в самые чувствительные, самые беззащитные места — чуть выше талии, где кожа была особенно тонкой и щекотливой. Атака была мгновенной, безжалостной и совершенно неожиданной. Эдди взвизгнул — высоко, по-девичьи — и залился таким искренним, таким громким, безудержным смехом, что, казалось, разбудил всех спящих голубей на ближайших крышах и эхом отразился от глухих стен домов. Он пытался вывернуться, отбиться, но Ричи был опытным, безжалостным мастером в таких играх — он знал все слабые места, все щекотливые точки и не собирался сдаваться. Эдди смеялся до слёз, до боли в животе, до того, что ноги стали ватными и подкашивались. «Нет! Прекрати! Я сейчас умру!» — мысли неслись обрывками сквозь водоворот смеха. Наконец, в отчаянном порыве, ему удалось резко дёрнуться в сторону и вырваться. Не прекращая смеяться, захлёбываясь и отплёвываясь, он рванул вперёд по тротуару, прочь от своего мучителя, чувствуя, как ветер сушит мокрые от слёз щёки и холодный воздух обжигает горло. Ричи лишь фыркнул, усмехнулся его паническому бегству и бросился в погоню. Их смех — один звонкий, счастливый, почти истерический, другой низкий, радостный, немного хрипловатый — нёсся по тихой вечерней улице, сплетаясь в странную, весёлую симфонию. Он эхом отражался от глухих стен гаражей, от гладких витрин, будто весь город на мгновение стал свидетелем их глупого, детского счастья. Редкие прохожие — пожилая пара, мужчина с собакой, компания подростков — оборачивались: кто с умилённой улыбкой, кто с ворчанием и покачиванием головой. Но для них в этот момент не существовало ничего, кроме этой игры, этого бега, этого чистого, ничем не омрачённого веселья, вырвавшегося наружу после стольких дней напряжённости. Уже на подступах к знакомому дому Эдди, когда тот, окончательно выбившись из сил, замедлил шаг, тяжело дыша и пытаясь отдышаться, Ричи настиг его. Сильные, тренированные руки обхватили его талию — нежно, но неумолимо. И в следующее мгновение мир для Эдди перевернулся с ног на голову в самом прямом смысле. Он с широко распахнутыми от изумления и остатков смеха глазами оказался перекинутым через плечо Ричи, как мешок с картошкой или добыча первобытного охотника. Его собственный вес давил на живот, а мир уплывал куда-то вниз, превращаясь в мелькающий тротуар, ноги Ричи и отдалённые огни. Он завизжал — уже не от смеха, а от возмущения и лёгкой паники — и принялся молотить кулаками по широкой, крепкой спине кудрявого. — Эй! Рич! Чёрт тебя дери! Поставь меня, блин, на землю! Немедленно! Это не смешно! — Не-е-ет, — пропел Ричи, его голос звучал весёло и немного сдавленно от нагрузки. Он уверенно зашагал к знакомому крыльцу, его шаги были чуть тяжелее обычного. — Тут осталось всего ничего, пару десятков метров, а ты, хитрая лисица, опять рванёшь, как ошпаренный. И вообще, — он слегка поправил захват, — я же говорил — я уже стар для таких спринтерских забегов на короткие дистанции. Это мне компенсация. За моральный ущерб и потраченные калории. Ещё какое-то время Эдди протестовал, пытаясь извиться, выгнуться, ударить пятками. Но хватка была железной, выверенной. В итоге, поняв тщетность усилий, он сдался. Его тело обмякло, он перестал сопротивляться и просто позволил нести себя, глядя на мир с этого необычного, унизительного и странно захватывающего ракурса: тротуар, мелькающий внизу ритмичными рывками; сильные ноги Ричи, мерно шагающие; отсветы фонарей на мокром после недавнего дождя асфальте. Было неловко, глупо, но и… по-своему весело. «Если бы кто-то из знакомых увидел…» — но эта мысль не вызывала страха, лишь лёгкую, истерическую икоту смеха где-то глубоко внутри. У самого порога, под жёлтым, приветливым светом крыльцового фонаря, Ричи осторожно, почти бережно, опустил его на ноги. Эдди, едва обретя устойчивость и почувствовав под стопами твёрдый бетон, сделал шаг назад. Он нахмурил брови, пытаясь собрать на лице самое грозное, самое недовольное выражение, на какое был способен, и, сложив руки на груди, принял позу строгого учителя, глядя снизу вверх на бесстыдного балабола. Его сердце при этом колотилось от бега и от чего-то ещё. — Больше. Никогда. Так не делай, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал сурово, металлически, но вышло скорее обиженно. Ричи лишь ухмыльнулся, его глаза блестели в свете фонаря от смеха и удовольствия. — Не ври хотя бы себе, детка. Тебе понравилось. Я видел, как ты ухмылялся, когда мы шли. — Он потрепал Эдди по взъерошенным от всей этой встряски волосам, запустив пальцы в пряди, и отступил на шаг, создавая необходимую дистанцию. — Ну всё. Я своё дело сделал. Довёл до порога в целости и сохранности. Спокойной ночи. Высыпайся. — Он помахал рукой, развернулся и зашагал прочь, засунув руки в карманы джинсов. Через мгновение из темноты донёсся тихий, бодрый, беззаботный мотив — Ричи насвистывал какую-то старую рок-н-ролльную мелодию. Его силуэт быстро растворялся в синих сумерках, становясь частью ночи. — Спокойной ночи, балабол! — Эдди крикнул ему вдогонку, и его голос прозвучал странно громко и звонко в наступившей вечерней тишине. Затем он обернулся, нащупал в кармане ключ, вставил его в замок. Механизм щёлкнул мягко и знакомо. Он толкнул дверь и скрылся в тёплом, пахнущем домашним уютом мраке прихожей. Ричи, отойдя совсем на небольшое расстояние усмехнулся этому прощальному крику. Остановившись под сенью большого старого клёна, чьи листья шелестели на лёгком ветру, он достал телефон из кармана. Холодный свет экрана резко осветил его лицо, и на нём не осталось и тени прежней беззаботности. Черты заострились, глаза стали сосредоточенными, аналитическими. Он быстрым, привычным движением пролистал несколько чатов, почти не вчитываясь в сообщения. Его палец завис над диалогом с Патриком. Последнее сообщение от Хокстеттера было отправлено час назад, сухой отчёт о завершении дел. Что-то мелькнуло в глазах Ричи — не страх, а холодная, отточенная расчётливость, смешанная с усталой решимостью. И в этот момент из темноты, из глубокой тени между двумя домами, прозвучал голос. Низкий, хриплый, пропитанный ядом и давней ненавистью. — Эй! Балабол! Быстрым, отточенным, доведённым до автоматизма движением он набрал в том чате два символа — их условный знак, сигнал бедствия, SOS их странного партнёрства. Затем, не задумываясь, моментально прикрепил к сообщению свою текущую геопозицию. Всё заняло не больше трёх секунд. Он не стал ждать ответа. Он сунул телефон обратно в карман и замер. На его лице не было ни капли удивления, ни тени страха. Лишь лёгкая, кривая, почти что одобрительная ухмылка тронула его губы — будто он ждал этого. Ждал и был к этому готов. «Вовремя. Как по расписанию. Идеально, чёрт возьми». Он медленно, очень медленно повернулся всем корпусом, чтобы встретить угрозу лицом к лицу. Из тени, словно материализуясь из самой ночи, вышли трое. Сначала выступили вперёд две плотные, коренастые фигуры: Виктор Крисс и Белч Хаггинс. Их лица были пустыми, тупыми масками ожидания насилия. А затем, шагнув вперёд, заняв позицию впереди них, как вожак стаи, появился он. Генри Бауэрс. В его руке, небрежно перекинутая через плечо, поблёскивала в тусклом свете дальнего фонаря тяжёлая, обмотанная изолентой бита. Их фигуры были плотными, угрожающими блоками, перекрывающими узкий выход из переулка. — Да, дорогуша, — Ричи развёл руки в стороны в широком, открытом жесте, изображая радушие и полное отсутствие страха. На его лице расцвела широкая, вызывающая, почти безумно-весёлая улыбка, хотя он прекрасно видел оружие в их руках, читал намерения в их глазах. «Улыбайся. Всегда улыбайся. Это бесит их больше всего». — Скучал? Хочешь пообщаться? Без свиты, что ли, не можешь? — «Дорогуша»? — Генри фыркнул, и звук был похож на рычание больного зверя. Он сделал несколько тяжёлых, властных шагов вперёд, его ботинки гулко стучали по асфальту. Он остановился так близко, что Ричи чувствовал его запах — едкий пот, перегар дешёвого пива, немытая одежда и чистая, ничем не прикрытая животная агрессия. — Это скорее к тебе относится. Я всё видел. Всё. Ходишь за ручку, обнимаешься, на руках носишь, как девочку, как свою маленькую невесту. — Его голос стал громче, ядовитее. — Не думал, что ты не только предатель, стервятник, но и пидор законченный. Да ещё и с подбитой, потрёпанной шлюхой водишься. Нашёл себе ровню. Два отброса. Ричи не моргнул. Его улыбка стала лишь шире, растянулась до ушей, но глаза, смотрящие прямо в лицо Бауэрсу, стали холодными, острыми, как отточенное лезвие. — Рот свой закрой, Бауэрс, — произнёс он тихо, но так, чтобы слышали все. — Мне хотя бы хватает яиц, чтобы не прятать, кто я и что мне нравится. Я не трус. — Его взгляд, полный презрения, скользнул по Вику и Белчу, стоявшим позади, как безмолвные, тупые гончие, ждущие команды. — А вот тебе… интересно. Чтобы тебе отсосали, нужна целая свита, чтоб жертва не сбежала? Неужели у тебя, Генри, настолько жалкий, вонючий, никчёмный член, что даже самые отчаянные шмары, те, что за бутылку пива на всё готовы, отказываются? — Он покачал головой с преувеличенным, театральным сожалением. — А вы, ребята? Что вы здесь, а? Евнухи при своём короле? Импотенты? Или просто боитесь трахнуть кого-то без письменного разрешения своего главного уёбка? Боитесь, что он вас отучит от миски? — ЗАТКНИСЬ! — Рев Бауэрса оглушил тишину переулка, отозвавшись эхом от глухих стен. Он рванулся вперёд, его рука, толстая и сильная, схватила Ричи за воротник рубашки, скомкав ткань, и притянула к своему лицу так близко, что Ричи почувствовал брызги слюны и запах гниющих зубов. — Мы хотя бы НЕ ПРЕДАВАЛИ тех, кто был нам близок! Мы не бегали за новыми дружками, как сучки в течке! — Дружище, — Ричи говорил спокойно, почти шёпотом, хотя его шея была перекручена тканью, затрудняя дыхание. Он не пытался вырваться. — Так ты всё ещё за тот старый случай обижаешься? Серьёзно? Мне нужно было дать тебе понять — ты тронул не того парня. Ты перешёл черту. И я бы и поговорил с тобой по-хорошему, если бы узнал раньше. По-человечески. Ты же сам знаешь, как это бывает. — Да-а-а, — прошипел Генри, и его лицо исказила гримаса ненависти. — Только вот вы тогда приехали готовые. Во всеоружии. С расчётом. Когда мы даже не ждали, расслабились. Так что считай, это ответный визит. С учётом процентов. За всё. — У нас был договор, Генри, — голос Ричи стал тише, но твёрже, в нём не было ни просьбы, ни страха. Он говорил как о свершившемся факте. — Ты не трогаешь моих. Я не лезу к тебе. Мы игнорируем друг друга. Завязывай. Это уже не смешно. Это становится скучным. — Договор и останется, — Бауэрс оттолкнул его с такой силой, что Ричи, потеряв равновесие, отлетел на пару шагов назад и ударился спиной о кирпичную стену забора. Боль рванулась по позвоночнику, но он даже не поморщился. — Мы не тронем никого из твоих. Ни твою сестрёнку, ни твоего ублюдка-братца, ни твоих новых дружков-пидоров. Слово Бауэрса. — Он сделал шаг вперёд, поднимая биту. — И тебя не тронем… если сегодня выживешь. Но урок преподать надо. За старый долг. За всё, что было. Ричи даже не успел вдохнуть для ответа. Он даже не успел поднять руки. Удар пришёл справа. Не кулак. Не ладонь. Дерево. Тяжёлое, увесистое, обмотанное изолентой для лучшего хвата. Бита Вика Крисса со свистом рассекла воздух и обрушилась на его висок. Оглушительный, белый, всепоглощающий звон внутри черепа. Мир накренился, поплыл, разбился на тысячи сверкающих осколков. Он не почувствовал боли — сначала. Только оглушительный грохот, будто внутри головы разорвалась граната, и тошнотворное, маятниковое головокружение. В глазах потемнело, потом вспыхнули белые искры. Он пошатнулся, инстинктивно попытался найти опору, но его руки не слушались. И это был только первый удар. Сигнал к началу. Потом его затопила волна. Тупые, тяжёлые, методичные удары. По рёбрам — глухой, влажный стук. По спине — резкая, жгучая боль. По ногам — он почувствовал, как подкашиваются колени. Грубые, мозолистые руки хватали его за одежду, пихали, бросали о ту же кирпичную стену. Рычание, животные выкрики, матерная брань, смешки — всё это сливалось в один оглушительный, бессмысленный гул. Он не видел лиц, только мелькающие тени на фоне тёмного неба, силуэты, двигающиеся вокруг него, как в диком, жестоком танце. «Рёбра… левые… одно, может, два…» — пронеслось сквозь туман сознания. «Спина… почки…» И сквозь этот ад, сквозь нарастающую боль, которая начала пробиваться сквозь шок, будто сквозь лёд, он… СМЕЯЛСЯ. Тихий, прерывистый, хриплый, сдавленный смех вырывался из его перехваченного горла вместе с кровавыми пузырями. Он не пытался защищаться, не поднимал рук в блок, не пытался бить в ответ. Он просто принял это, съёжившись, стараясь подставить под удары наименее уязвимые места, прикрывая голову согнутыми в локтях руками. Его мысли, странным образом, были ясны и холодны, как лёд: «Хорошо, что не по лицу… Шрамы на лице вопросы вызывают… Ребро, кажется, треснуло… или сломано… Дышать больно… Не терять сознание… Не терять… Скоро приедет Патрик… Должен был понять сигнал… Два символа… Геопозиция… Он не дурак… Он поймёт… Должен был понять… Наверное…» Чёрное, густое, вязкое пятно начало расползаться по краям сознания, затягивая его, как болото. Но он цеплялся за эту единственную мысль, как за спасательный круг, за последнюю соломинку. «Патрик. Он должен был понять. Он обязан был понять. Наверное…» И этот хриплый, безумный смех, смешанный с хлюпаньем крови, был его последним, самым дерзким оружием против них. Его последним протестом.