Между нами ничего не будет

Комната Эдди была островком тишины в ночном городе, нарушаемым лишь навязчивым гулом процессора ноутбука. Синеватый свет экрана выхватывал из тьмы его сгорбленную фигуру. Пальцы нервно перебирали клавишу «вниз», скролля ленту фотографий. Мама. Её страница в мессенджере была окном в параллельную вселенную, где не было его астмы, вечного запаха больниц и гнетущей тени их дома. Вот она, смеётся, запрокинув голову, с бокалом чего-то цвета заката в руке. Вот — загорелая, в соломенной шляпе, обнимает двух подруг на фоне старого дуба, где в детстве они… Эдди резко моргнул, отгоняя воспоминание. Он мысленно «выхватывал» знакомые детали: трещину на третьей ступеньке библиотеки, вывеску «Aladdin's» с отвалившейся буквой «i», странное корявое дерево в парке — всё было на месте, но смотрелось иначе. Будто Дерри на этих фото был не реальным местом, а декорацией к чьей-то счастливой жизни. В груди шевельнулось что-то тёплое и колючее одновременно — сладкая, щемящая зависть к самому факту её радости. Ему было не просто приятно. Было дико. Дико видеть, что её лицо, обычно подёрнутое паутиной забот, может быть таким безмятежным. Он мысленно благодарил этих женщин, чьи имена с трудом припоминал, и тут же ловил себя на странной мысли: «А если она так счастлива там… может, ей лучше без меня?» Мысль, острая как осколок, застряла в сознании, но он тут же затолкал её подальше, зацикливаясь на улыбке мамы. Это зрелище было таким хрупким, что его хотелось охранять даже на расстоянии. Его собственная улыбка, в ответ, была мягкой и печальной. БАМ-БАМ-БАМ! Стук в дверь не был похож на ритмичный почерк почтальона или деликатные постукивания соседки. Это был грубый, утробный удар кулаком или чем-то тяжёлым, который отозвался эхом в пустой прихожей и заставил его сердце сперва рухнуть в пятки, а затем взметнуться в горло, бешено заколотившись. Адреналин, горький и знакомый, ударил в виски. Бауэрс. Это Бауэрс. Он нашёл. Он пришёл… Но прежде чем паника успела оформиться в чёткий образ, из подсознания, как вспышка, выплыло другое лицо: взъерошенные чёрные кудри, оскал белых зубов в дерзкой ухмылке, глаза, смеющиеся даже когда лицо серьёзно. Ричи Тозиер. Который мог вломиться ночью, потому что соскучился, и тащить его куда-нибудь «потусить». Мысль о нём была как глоток спасительного воздуха. Уголки губ Эдди сами потянулись вверх. В этом навязчивом, граничащем с бестактностью внимании была какая-то отчаянная, подростковая преданность. Приятно было осознавать, что для кого-то твоё общество — не обязанность, а навязчивая идея, ради которой не жалко нарушить все правила. Он сбросил наушники — они глупо шлёпнулись о клавиатуру, — и, всё ещё улыбаясь, почти побежал в прихожую. Щеколда отщёлкнулась с громким клац!. Дверь распахнулась, и улыбка на лице Эдди не растаяла, а осыпалась, словно старая штукатурка, обнажив под собой холодное, пустое недоумение. На пороге стоял не Ричи. Стоял Патрик Хокстеттер. Долговязый, бледный, как призрак, в чёрной толстовке, которая висела на нём мешком. Он не смотрел в глаза. Его взгляд был прикован к стоптанным носам своих кед, будто там, в пыли на коврике, был написан ответ на все вопросы. Вся его обычно надменная, вызовающая поза съёжилась, ссутулилась. Плечи были подняты к ушам, руки засунуты в карманы, но не по-крутому, а так, словно он пытался спрятать их, исчезнуть. И самое главное — стыд. Он висел на нём тяжёлым, невидимым плащом. Эдди умел читать это. Сам слишком часто носил такой же. — Привет, Эд. — Голос Патрика был непривычно тихим, без единой язвительной нотки. — Прости, что так поздно. Ричи у тебя? Вопрос повис в холодном воздухе подъезда. Мозг Эдди лихорадочно соображал: Почему Патрик? Почему ночью? Почему так тихо? Где Ричи? Логическая цепь, короткая и страшная, щёлкнула в сознании. — Привет, — его собственный голос прозвучал странно ровно, будто кто-то другой говорил за него. — Нет. Он ушёл… чуть меньше часа назад. Лицо Патрика исказилось. Не гневом, а чем-то похуже — обречённостью. Он провёл длинными, тонкими пальцами по лицу, с силой, будто пытаясь стереть с него усталость и эту самую обречённость. — Сука, — выдохнул он, и в этом слове не было злобы, только горькое разочарование в самом себе, в обстоятельствах, во всём мире. — Значит, почти сразу. Ладно. — Он уже разворачивался, его движение было резким, побеждённым. — Ещё раз прости. И… спокойной ночи. Он сделал шаг на лестницу, и что-то в Эдди щёлкнуло. Не мысль, а инстинкт. Рука сама взметнулась вперёд, пальцы вцепились в тонкое запястье Патрика, чувствуя под подушечками прохладную кожу и резко очерченные кости. — Погоди! — голос Эдди наконец обрёл эмоцию — тревогу. — Что-то случилось? С Ричи? Патрик замер, но не обернулся. Его спина, видимая Эдди, напряглась, будто под ударами кнута. Он стоял, отвернувшись, и молчал. Молчал так долго, что Эдди уже было решил, что его проигнорируют. Но потом Патрик медленно, будто против своей воли, повернул голову. Его глаза, обычно такие холодные и насмешливые, сейчас были пустыми, как окна заброшенного дома. Он смотрел не на Эдди, а куда-то в темноту дома, словно там был выход из этой ситуации. — Как сказать… — начал он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Он скинул мне… быстрый сигнал. О помощи. И геопозицию. Мир для Эдди сузился до этих слов. Звуки отступили. Он слышал только свист крови в ушах. — Точка… рядом с твоим домом. Поэтому я решил… сначала заглянуть к тебе, — закончил Патрик и наконец перевёл на Эдди взгляд. В нём была вымученная откровенность. — Сигнал о помощи? — свой собственный голос Эдди услышал как бы со стороны: высокий, тонкий, пронзительный, полный той самой паники, которую он ненавидел в себе. Он тут же попытался взять себя в руки, сглотнув ком в горле. Не сейчас. Паниковать нельзя сейчас. — Да, — Патрик ответил коротко, его речь стала быстрой, отрывистой, деловой. Он перешёл в режим действия, это было его спасением от чувств. — У нас с ним такое… условление. Пишем только когда срочно, по-настоящему, нужна помощь. Не смс, не звонок. Сигнал. — Он вытащил из кармана телефон, показал чёрный экран, будто это что-то объясняло. — Исходя из того, что машина у Рейч… а шёл он один… Думаю, он наткнулся на Бауэрса. — Имя, произнесённое вслух, повисло в воздухе ледяной глыбой. — А так как… прошёл уже почти час… — голос Патрика дрогнул, и он замолчал, сжав челюсти. Эдди видел, как работает его кадык. — …и я даже не представляю, что этот ублюдок мог с ним сделать… Мне нужно спешить. Он резко, почти грубо, вырвал руку из захвата Эдди. Его движение было полным отчаяния и решимости. Он уже начал спускаться по лестнице, перескакивая через две ступеньки, его тень мелькала в слабом свете лампочки. И снова инстинкт. Мысль «Он один. Он не справится. Ричи где-то там, один. Мне нельзя остаться здесь» пронеслась вихрем. Эдди рванулся за ним, наступив в темноте на что-то. Он споткнулся, едва не упал, но успел схватить Патрика уже за рукав куртки. — Погоди! Я… я могу пойти с тобой? Патрик обернулся на этот крик. Его движение было медленным, почти механическим. Его взгляд — тот самый, холодный, оценивающий, безжалостный — скользнул по Эдди с ног до головы, впитывая каждую деталь: растрёпанные волосы, пижамные штаны в зелёных лягушках (подарок мамы, который он стеснялся), босые ноги в растоптанных тапочках. В глазах Патрика на миг вспыхнуло что-то — презрение? Нетерпение? Сомнение в полезности этого хрупкого создания? Но затем его лицо стало каменным. Он лишь резко, почти негодуя, кивнул. Один раз. Это был не приглашение. Это был приказ, основанный на осознании, что спорить и терять время — глупо. Эдди не заставил себя ждать. Он метнулся обратно в квартиру, с диким шумом в ушах. Пальцы плохо слушались, когда он натягивал кроссовки на босые ноги, не развязывая шнурков. Сорвал с крючка первую попавшуюся рубашку, накинул её. Выскочил, захлопнув дверь. Ключ? Ключ остался внутри. Мысль промелькнула, но была тут же отброшена как несущественная. Ричи важнее. Улица встретила их влажным, холодным дыханием. Фонари стояли далеко друг от друга, создавая островки жёлтого света, между которыми лежали бездны липкой, почти осязаемой темноты. Патрик шёл быстро, его длинные ноги покрывали расстояние огромными шагами. Эдди почти бежал рядом, коротко дыша. Воздух был холодным и обжигал лёгкие. — Прости… — Патрик заговорил первым, не замедляя хода, глядя прямо перед собой в темноту. — За то, что я сделал тогда. Его слова были медленными, тягучими, будто вытягивались из него силой. Эдди сначала не понял, о чём речь. Его мысли были там, впереди, в темноте, где, возможно, лежал Ричи. — А? Да, всё в порядке… — он ответил автоматически, пытаясь застегнуть хоть одну пуговицу на летней рубашке. Пальцы дрожали и соскальзывали. — Слушай, может, нам стоит… проверить переулки за гаражным кооперативом? Там… — Твою мать! — Патрик внезапно рванулся вперёд, резко обрывая его. Это был не крик, а сдавленное, полное ужаса восклицание. Эдди едва успел за ним. Патрик замер посреди тротуара, как столб. Он стоял, слегка наклонившись, и смотрел вниз. В свете его включенного фонарика на телефоне, на сером, потрескавшемся асфальте, чётко выделялись несколько тёмных, почти чёрных пятен. Они были небольшими, размером с монету, с неровными, звездообразными краями. Одно, самое большое, имело длинный, тонкий «хвост»-брызг, будто что-то тяжелое и мокрое упало и отскочило. Кровь. Не было сомнений. Она была ещё влажной, тускло поблёскивала в луче света. Патрик не шевелился. Он просто смотрел. Потом, движениями робота, достал телефон, разблокировал его. Палец долго искал приложение с картой. Он открыл его, сверил координаты. Маленькая метка на экране и пятно у его ног совпадали с жуткой, неопровержимой точностью. Лицо Патрика не изменилось. Оно просто… окаменело. Затем, беззвучно шевеля губами (Эдди прочитал по ним знакомое матерное слово), он с силой пнул ногой валявшийся рядом булыжник. Камень с сухим, злым стуком отскочил и со звоном провалился в решётку ливнёвки. — Точно Бауэрс… — прошипел он наконец, и в его голосе впервые прозвучала ненависть. — Вопрос только… где они сейчас. Он начал водить лучом фонаря вокруг, но теперь его движения были не лихорадочными, а методичными, хищными. Свет скользил по кирпичным стенам домов, выискивая сколы, царапины, заглядывал в чёрные пасти подъездов, скользил по ржавым заборам. Он искал не просто следы, а логику, замысел. Куда бы они пошли? Эдди же стоял на месте. Его взгляд прилип к этим тёмным пятнам. В голове пронеслось: Это его кровь. Ричарда Тозиера. Который только что смеялся на этом самом месте. Он поднял голову и посмотрел на окна своего дома.С порога отлично просматривался этот участок тротуара. Он всегда, всегда, провожая Ричи, смотрел ему вслед, пока тот не скрывался за поворотом. Мания? Привычка? Необходимость? Но именно сегодня… сегодня он был так счастлив, так поглощён мыслями о маминых фото и её улыбке, что, сказав «пока», сразу же развернулся и зашёл в дом. Не обернулся. Не посмотрел. Если бы он смотрел… Он бы увидел. Он бы мог… что? Кричать? Вызвать полицию? Но он бы хоть знал. Чувство вины, острое и несправедливое, сжало его горло так сильно, что он прикрыл рот ладонью, боясь выдохнуть этот ком наружу. Сильный, грубый толчок в плечо вернул его в реальность. Патрик дёрнул его за рукав, заставив встретиться взглядом. — Всё будет хорошо, — сказал Патрик, и его голос был низким, почти хриплым. — Слышишь? Мы найдём его. И вот что было странно: в этих словах, в этом взгляде, Эдди услышал и увидел то, чего раньше у Патрика не замечал. Страх. Настоящий, неконтролируемый страх за того, кто ему дороже всего. И именно эта уязвимость, эта трещина в броне, заставила Эдди поверить. Не словам, а тому, что за ними стояло. Он кивнул. Коротко, резко. Патрик ответил тем же. Это был не просто кивок. Это был договор. Договор двух людей, которые ненавидят друг друга, но которых на эту ночь связала общая цель. Они двинулись дальше. Два силуэта, растворяющиеся в ночи, ведомые лучом фонаря и тихим, навязчивым стуком собственных сердец. ******************************************** — Иди к черту, Бауэрс. Слова вырвались хрипом, он Тозиер плюнул парню в лицо кровью и слюной. Он выражал презрение. Абсолютное, ледяное. И следом, как эхо этого презрения — смех. Он не был весёлым. Это был надрывный, с хрипотцой, прерывающийся влажными всхлипами звук, который вырывался из разбитой грудной клетки и разбитых губ. Но в нём была сила. Та самая, которая сводила Генри Бауэрса с ума. Генри даже не пошевелил бровью, чувствуя, как тёплая, липкая жидкость растекается по его щеке. Он смотрел сверху вниз на то, что уже почти не было похоже на человека. Ричи Тозиер висел на руках у Хаггинса, как тряпичная кукла, которую вот-то выбросят. Его тело было одной сплошной раной. Футболка разорвана в клочья, обнажая багрово-синие, страшные синяки на рёбрах и животе. Лицо… лицо было неузнаваемым. Один глаз заплыл полностью, превратившись в узкую, мокрую щель. В другом, том, что ещё мог видеть, не было ясности — только туман от боли и дикой, нечеловеческой азартной искры. Он выплёвывал осколки зубов уже не первый раз за эту ночь. Порезы от ударов перстнем-черепом на руке Бауэрса и царапины от стёкол его собственных очков покрывали кожу тонкой сеткой. Обычный человек в таком состоянии давно бы отключился от болевого шока или молил о пощаде. Но Ричи Тозиер не был обычным. Он смеялся. Будто находился где-то над всем этим, будто это не его кости ломали, а он наблюдал за отвратительным, но до глупости забавным спектаклем. Он по-прежнему вселял в Бауэрса не праведный гнев, а леденящий, животный ужас. В глазах Генри, помимо злобы, читалось непонимание. Почему он не боится? Почему не кричит? Этот парень выглядел настоящим безумцем, и это отнюдь не вызывало желания смеяться над ним. После получаса избиений, после того как он сам устал от ударов, у Генри начало возникать желание не добить его, а… убежать. Просто чтобы не слышать этот пронзительный, бесстрашный хохот и не видеть его искажённого, но всё такого же высокомерного лица. — Отпусти его, Реджи, — скомандовал Генри, и его голос прозвучал хрипло. Он устал. Белч, массивный, тяжело дышащий, послушно разжал руки. Как только поддержка исчезла, тело Ричи обмякло и с глухим, мокрым шлёпком рухнуло на бетон прямо перед ногами Бауэрса. Когда его лицо ударилось о шершавую поверхность, все снова услышали тот противный, влажный хруст — то ли очередной зуб, то ли окончательно ломающаяся переносица. И следом, из кровавой маски на асфальте, снова вырвался этот больной, непобедимый смех. Он был тише, с бульканьем, но от этого не менее жутким. Банда в полном составе — Крисс, Хаггинс, даже сам Генри — переглянулась. Не для координации действий. Это был взгляд полного взаимного непонимания и нарастающей, иррациональной опаски, граничащей с суеверным страхом. Они били его всем, что попадалось под руку: кулаками, ногами, битами. А он смеялся. И тогда эта окровавленная груда начала шевелиться. На трясущихся руках, хрипя и клокоча кровью в горле, Ричи стал переворачиваться на спину. Каждое движение давалось ему нечеловеческой ценой — мышцы дрожали, кости скрипели, — но он делал это медленно, нарочито, как актёр, играющий последнюю сцену. Зрелище было настолько жутким и противоестественным, что Белч невольно отступил на шаг, наступив на ногу Виктору. — Давайте, большие мальчики! — прохрипел Ричи, лёжа на спине и глядя на них снизу вверх тем самым уцелевшим глазом. В его зрачке горел тот самый огонь, который нравился Генри ещё в юношестве. — Я знаю, вы можете лучше! Я всё ещё способен мыслить! Будьте вы жёстче! Мне нравится когда со мной обращаются более грубо! — Он захлёбывался, кровь пузырилась у него в горле, но насмешка в его голосе была острее любого лезвия. Он дразнил их. Дразнил собственным страданием. Генри, стиснув зубы до хруста, чувствуя, как гнев смешивается с чем-то вроде отвращения к самому себе, наклонился над ним. Он схватил Ричи за разорванный воротник футболки, чувствуя под пальцами липкую от крови ткань и холодную кожу, и с силой притянул его изуродованное лицо к своему. — Неужели это стоило того? — прошипел он, и его дыхание, с запахом дешёвого пива и табака, обдало Ричи лицо. — Неужели ты готов сдохнуть здесь, в грязи, из-за него? Из-за этого трусливого задохлика Каспбрака? Он даже за тебя не сможет заступиться! Он сядет и будет плакать! Глаза Ричи встретились с его глазами. В глубине того единственного, не заплывшего кровью зрачка, не было и тени сомнения, страха или сожаления. Только усталая, бесконечная уверенность. — Готов, — ответ был простым, коротким и окончательным, как приговор. Он не спорил, не убеждал. Он просто констатировал факт. — Да только… — Ричи кроваво ухмыльнулся, обнажив поломанные зубы. — …сможете ли вы? Хватит тебе духу, Генри? Добить меня? На секунду воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь свистящим, прерывистым дыханием Ричи и далёким шумом города. А потом он снова рассмеялся. Тише, с бульканьем, будто тонул в собственной крови. Но это был смех победителя. Генри с рычанием, полным бессилия, отшвырнул его от себя. Тело Тозиера снова грузно шлёпнулось на землю. Бауэрс выпрямился во весь рост, его взгляд потерянно блуждал где-то в темноте над чёрной, маслянистой водой реки. Он чувствовал, как Крисс и Хаггинс смотрят на него. В их взглядах он читал не поддержку, а вопрос. И что теперь? Им всем эта месть, которую они вынашивали месяц, выслеживая подходящий момент, когда Ричи будет один, теперь казалась чудовищной ошибкой. Они почти уговорили Генри сегодня вечером, когда он снова завёл речь о Тозиере. «Оставь его, Генри. Он того не стоит. У всех свои дела». Но затем, по иронии судьбы, они чисто случайно заметили, как Тозиер и Каспбрак шли за руку по безлюдной улице, смеясь над чем-то. И старый яд ненависти, зависти и чего-то ещё, более тёмного, снова взыграл в их лидере. Теперь они могли только покорно следовать за ним и ждать, чем эта ночь закончится. Они были заложниками его безумия. И тут лицо Генри Бауэрса озарилось. Не улыбкой, а оскалом, в котором не было ничего человеческого, только первобытная жестокость. В его глазах, налитых кровью от напряжения, вспыхнул тот самый знакомый, безумный огонёк, от которого стыла кровь даже у его приспешников. — Я знаю, что делать, — его голос прозвучал почти певуче, заговорщически. — Я хотел дать тебе шанс, балабол. Последний. Ты сам отнял его у себя. Крисс и Хаггинс в ужасе перевели взгляд с Генри, который смотрел на тёмную, холодную воду под мостом, на окровавленное тело у своих ног. Они поняли одновременно. Это был конец. Не просто избиение. Это было нечто окончательное. Ричи тоже увидел направление его взгляда, и на долю секунды в его глазах, сквозь боль и бред, мелькнула настоящая, первобытная животная боязнь. Та самая, от которой холодеет внутри. Но тут же её вытеснила старая, упрямая, может быть, уже безумная вера. Патрик. Патрик увидел сигнал. Патрик придёт. Он уже близко. Он не оставит. Он найдёт. Он всегда находит. И Ричи, лёжа в луже собственной крови, чувствуя, как холод бетона проникает в кости, снова залился тем самым вызывающим, безумным смехом, своим последним и самым мощным оружием против них всех. ******************************************** Они двигались как два призрака, прижимаясь к холодным стенам домов, их шаги почти беззвучно шуршали по тротуару. Каспбрак и Хокстеттер. Невольные союзники в ночном кошмаре. Они шли медленно, методично, останавливаясь у каждого тёмного подъезда, заглядывая за каждый ржавый, покосившийся забор. Лучи фонариков их телефонов, слабые и дрожащие, резали темноту, выхватывая из небытия мусорные баки, спящих в картонных коробках котов, детские санки, забытые у забора. Каждый раз, когда свет падал на что-то тёмное и бесформенное, сердце Эдди замирало, а в горле подкатывал ком. Это он. Это он лежит. Но нет. То оказывалась куча старых тряпок, то блестящий на свету чёрный пакет. Они прошли, наверное, не больше пятисот метров от того первого пятна. Логика, холодная и безжалостная, подсказывала: Бауэрс с его бандой, таща на себе или волоча избитого человека, не могли уйти слишком далеко. Но с каждым пустым, безмолвным закоулком начинало казаться, что они просто испарились. Будто избили Ричи на том месте, оставили кровавую метку как вызов, а потом растворились в ночном воздухе, как призраки из его детских кошмаров. Тревога в груди Эдди была уже не острой, а тлеющей, разъедающей. Она смешивалась с физическим холодом, с дрожью в ногах, с сухостью во рту. И всё чаще, как назойливая муха, в голову лезла мысль, которую нельзя было произнести вслух, чтобы не сделать её реальнее, не придать ей форму и вес: А не ищут ли они уже не друга, а тело? Холодное, бездыханное тело Ричи Тозиера? Он яростно гнал эту мысль, но она возвращалась, облекаясь в жуткие, чёткие образы. — Так… — тихо начал Эдди, и его собственный голос прозвучал в этой давящей тишине оглушительно громко. Ему нужно было заполнить пустоту, отогнать картины, которые рисовало воображение. — Ты извинился… потому что Ричи попросил? Он надеялся, что разговор, даже такой, отвлечёт от мрачных предчувствий. Патрик, не отрывая взгляда от очередного тёмного проема между гаражами, ответил не сразу. — Частично, — наконец произнёс он, и его голос был низким, без интонаций. — В каком плане? — Эдди настаивал, цепляясь за эту нить нормальности. Патрик шумно выдохнул, и из его рта вырвалось маленькое облачко пара, тут же растворившееся в темноте. — Я больше не хочу тебя ненавидеть, — сказал он, и это прозвучало как признание, вырванное силой. — Допускаю, что ты и вправду просто… влюбился в него. — Он усмехнулся коротко, беззвучно. — А вот на него злиться я буду. Но уже не так… резко. Я действительно в какой-то момент забыл, что он больше не ребёнок. И, наверное, меня бесит то, что он меняется. Ну и… — он запнулся, подбирая слова, — …из-за тебя он меняет взгляды на какие-то вещи. Это… выбивает меня из колеи. Я не знаю, каким он станет. — Я не замечал, чтобы он как-то менялся… — неуверенно сказал Эдди. Для него Ричи всегда был постоянной величиной: шумной, дерзкой, непредсказуемой, но неизменной в своей сути. — Конечно, — Патрик коротко, почти беззлобно рассмеялся, и этот звук был резким в ночной тишине. — Он ведь другой с тобой. Ну, как пример… Ты ведь от Стэна узнал о том сайте, так? Эдди резко остановился, будто наткнулся на невидимую стену. Он уставился на профиль Хокстеттера, освещённый сбоку светом его же фонаря. Внутри всё похолодело. — Откуда ты знаешь? — голос Эдди прозвучал остро, режуще, полный внезапной подозрительности и страха. Эта тема все еще была его больным местом.  Патрик спокойно продолжил, подняв взгляд к звёздному, холодному небу, усеянному редкими точками. — Изначально этот сайт нашёл Рич, — его голос стал каким-то отстранённым, будто он рассказывал историю из далёкого прошлого. — Мы часто, когда сидели втроём, тупили там, разглядывая профили. Ржали, ведь там далеко не все такие… хорошенькие, как ты. Придумывали дурацкие истории о том, как эти люди вообще дошли до жизни такой… — Он на секунду замолчал, и в тишине Эдди слышал, как сильно бьётся его собственное сердце. — И больше всех, громче всех именно Тозиер орал, что люди, которые зарабатывают подобным образом, должны гореть в аду. Неважно, какие у них причины. Никаких оправданий. Патрик наконец посмотрел на Эдди, на его побелевшее, напряжённое лицо, на глаза широко раскрытые от шока. Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки, но в ней не было злорадства. Была какая-то странная, почти отеческая грусть. — А тут появляешься ты. И он мне объясняет, что ты не такой. Что ты другой… — Патрик покачал головой. — Я бы радовался на твоём месте, Каспбрак. Ты вызываешь в нём такие чувства, что для него ты способен быть чистым и идеальным. Даже если сам себя таким не видишь. Он для тебя… переписывает свои правила. Эдди молча смотрел на него. Слова Патрика, как острые осколки, впивались в самое сердце его страхов и комплексов, причиняя острую, почти физическую боль. Он презирал таких, как Эдди. Он считал их отбросами. Но потом осколки складывались в странную, целительную, невероятно хрупкую картину. Да, Патрик был прав. У этой монеты было две стороны. С одной — знание, что Рич когда-то испытывал к «таким» отвращение, причиняло жгучую, глубокую боль. Но с другой… именно он, Эдди Каспбрак, смог заставить этого упрямого, язвительного, чёрно-белого в своих суждениях парня передумать. Смог стать исключением. Исключением, ради которого можно отринуть целую систему взглядов. Это было одновременно и страшно, и невероятно лестно. — А какими… были Ричи и Стэн? — Эдди спросил почти шёпотом, отводя взгляд. Ему было страшно слышать ответ, но тишина и мрачные мысли в этот момент были страшнее. Нужно было говорить. О чём угодно. Патрик фыркнул, и этот звук в ночной тишине прозвучал почти оглушительно. — Эти-то? — Он снова засмеялся, на этот раз с какой-то ностальгической, горьковатой грустинкой. — Я бы сказал… шумными. О, боже, как же они ругались! Это было похоже на лучшие, самые драматичные моменты из дешёвых мыльных опер, которые обожала моя бабушка. Оба — с острыми, как отточенные бритвы, языками, и ни один не хотел уступать ни в чём. Ни в выборе фильма, ни в маршруте прогулки, ни в трактовке чужой шутки. Иногда становилось даже страшно, честное слово. Казалось, вот-вот дойдёт до рукоприкладства. Но не доходило. Только слова. Острые, ранящие слова. — Но… как они вообще могли быть вместе в таком случае? — Эдди не понимал. Его собственные отношения (если их можно было так назвать) с Ричи строились на чём-то ином: на осторожности, на нежных прикосновениях, на молчаливом понимании. — Ну знаешь… — Патрик пожал плечами, и в этом жесте была вся усталость мира. — В начале этот огонь, эти споры были частью притяжения. Это было ярко, страстно, казалось, что так и должно быть — не засыпать в неге, а постоянно подпитывать друг друга этой энергией конфликта. Это казалось… особенным. Взрослым. Но с каждой ссорой, с каждым невысказанным «прости» они просто всё больнее ранили друг друга и отдалялись. Не физически, а вот здесь, — он ткнул пальцем себе в грудь. — А сейчас они примерно как мы сейчас. Он неожиданно ткнул Эдди локтем в плечо, и в этом жесте внезапно было что-то почти дружеское, неуклюжее. — Ты же явно не мечтал болтаться со мной тет-а-тет в ночи, по тёмным переулкам, и предпочёл бы быть сейчас со Стэном, с которым ты тоже, по сути, в ссоре. Так? Эдди покраснел, почувствовав, как жар разливается по щекам. Он кивнул, не в силах отрицать очевидное. И они оба на секунду рассмеялись — коротким, нервным, сбивчивым смехом, который тут же замер в холодном воздухе. — Так и они, — заключил Патрик. — Только вот мы, кажется, смогли найти хоть какой-то… общий язык. А эти двое будут грызться, наверное, всю жизнь. Потому что не могут иначе. Это их… формат. — Общий язык? — Эдди резко остановился и уставился на Патрика, пытаясь прочитать его лицо в полумраке. Тот тоже замер. Потом медленно, почти церемониально, как рыцарь, предлагающий перемирие, протянул ему руку. В темноте его ладонь казалась очень бледной, почти светящейся. — Да, — сказал Патрик просто. — Нам дорог один и тот же человек. Мы оба хотим, чтобы с ним всё было хорошо. Не просто «чтобы он был жив», а чтобы он был счастлив. И я бы всё-таки предпочёл действовать с тобой в команде, как сейчас, чем быть по разные стороны баррикад и тянуть его каждый в свою сторону, разрывая на части. Это… изматывает. Согласен? Эдди смотрел на протянутую руку, потом на серьёзное, усталое лицо Патрика, на котором не было и тени привычной насмешки. Никогда, никогда он не думал, что услышит от Хокстеттера нечто подобное. Это было не сближение. Это было перемирие, основанное на трезвом расчёте и общей, огромной тревоге. Но в данный момент этого было достаточно. Больше чем достаточно. — Никогда бы не подумал, что соглашусь с тобой, — он выдохнул, и в его голосе прозвучало что-то вроде облегчения. Затем он крепко, уверенно пожал протянутую ладонь. Крепче, чем предполагал. — Согласен. Они несколько секунд просто стояли так, пожимая руки, их взгляды были прямыми и честными в темноте. Это не было началом дружбы. Это было военным союзом. Заключённым в ночи, под давлением общего страха и общей цели. Патрик первым опустил взгляд, разжал руку. Он уже собрался двинуться дальше, его взгляд скользнул мимо Эдди, и вдруг замер. Его глаза сузились, он нахмурился, всматриваясь в узкий, грязный переулок слева, заваленный мусорными баками. Не говоря ни слова, он свернул туда. Эдди, с замиранием сердца, последовал за ним. И его нога почти сразу наткнулась на что-то твёрдое и скользкое. Он посветил вниз. Картина, открывшаяся им, была ужасающей в своей конкретности. На грязном, заляпанном мазутом бетоне, среди разбросанного мусора и битого стекла, раскинулось большое, липкое пятно крови. Оно было тёмным, почти чёрным, но по краям ещё виднелся более свежий, алый оттенок. Оно не успело полностью впитаться. Рядом валялись клочья знакомой чёрной футболки с полустёртым принтом какой-то панк-группы — её Ричи носил сегодня. Ткань была не просто порвана, а изодрана, будто в когтях зверя. И чуть в стороне, словно брошенные за ненадобностью, лежали очки Ричи. Оправа была сломана пополам с треском, который Эдди почти физически услышал в воображении. Стёкла выбиты. Один из заушников отломился и валялся отдельно, жалко поблёскивая в луче фонарика. Патрик молча, как в замедленной съёмке, опустился на корточки. Он не касался земли коленями, будто боялся испачкаться в этой грязи и крови. Он взял в руки половинку оправы, повертел её в длинных пальцах. Его лицо в свете экрана стало каменным, пустым. В нём не было ни вспышки ярости, ни слёз отчаяния — только леденящая, абсолютная пустота. Как у человека, который увидел то, чего боялся больше всего на свете, и теперь его внутренний мир просто отключился, не в силах обработать эту информацию. Эдди же, с замиранием сердца и подкатывающей тошнотой, заставил себя думать. Он оторвал взгляд от очков и стал окидывать место происшествия взглядом, каким его учила мама-медсестра оценивать ситуацию: хладнокровно, детально. Кровь была тёмной, но на её поверхности, в неровностях асфальта, поблескивали отдельные, более светлые, алые капли. Они ещё не свернулись. Воздух здесь пахнет не просто городской грязью, а… железом. Запахом крови. И этот запах был свежим. — Они ушли совсем недавно! — вырвалось у него, и он, забыв об осторожности, дёрнул Патрика за плечо. — Смотри, кровь свежая! Она ещё не запеклась! Значит, они где-то близко! Есть шанс их догнать! Словно от удара током, Патрик вскочил на ноги. Он выбежал из переулка и замер посреди улицы, как зверь на охоте, втягивающий воздух. Его взгляд метался, пытаясь уловить хоть какую-то примету, понять логику движения, выбрать направление. Он уже сделал решительный шаг к дороге, чтобы пересечь её и проверить другой, более тёмный квартал, когда его слуха, а следом и слуха Эдди, достиг отдалённый, едва уловимый звук. Смех. Они синхронно, будто связанные невидимой нитью, повернули головы на звук. Он шёл со стороны старого, давно не ремонтированного пешеходного мостика через узкую речушку. На фоне чуть более светлого ночного неба, подсвеченного огнями города, чётко вырисовывались три силуэта. Один — высокий, прямой, с характерной стойкой — просто наблюдал, скрестив руки. Это был Бауэрс. Двое других, более массивных, кого-то держали, раскачивая над низким, ржавым, проржавевшим насквозь поручнем, явно собираясь швырнуть в чёрную, маслянистую воду внизу. Не нужно было слов. Даже взгляда хватило. Они поняли одновременно. И они рванули. Ноги сами понесли их, сбивая дыхание, спотыкаясь о неровности асфальта. Эдди чувствовал, как в груди колет, но он бежал, не обращая внимания на боль, на панику, на всё. Патрик бежал впереди, молча, как призрак возмездия. Услышав бешеный топот, фигуры на мосту засуетились. Был слышен короткий, отрывистый крик, затем — тяжёлый всплеск, и три тени стремительно бросились наутёк в противоположную сторону, растворяясь в лабиринте задних дворов и гаражей. Патрик даже не подумал их преследовать. Его цель была в воде. Он уже был у самого края, на скользких от тины камнях. Скинув с себя толстовку и бросив её Эдди со словами «Свети, не ори!», он, не раздумывая ни секунды, прыгнул в ледяную, тёмную, отвратительно пахнущую воду. Плеск, всплеск, и его голова скрылась под чёрной поверхностью. Эдди стоял на берегу, беспомощно освещая дрожащим лучом фонаря чёрное зеркало воды. Его сердце колотилось так бешено, так громко, что, казалось, его эхо отражалось от воды. Он видел, как в воде мечутся тени, слышал хриплое, прерывистое бормотание Патрика, бульканье, хлюпанье, чьё-то тяжёлое, захлёбывающееся дыхание. Показалась голова Ричи — бледная, мертвенно-белая в луче света, с тёмными прядями мокрых волос, липнущими ко лбу и впалым щекам. Он почти не двигался, лишь слабо, беспомощно барахтался, его движения были хаотичными, как у раненого животного, которое тонет. Патрик, пыхтя и ругаясь сквозь зубы страшными, незнакомыми Эдди словами, поднырнул, обхватил его грудью и, работая одной мощной рукой и ногами, поплыл к берегу, к свету. Вытащить на сушу оказалось невероятно тяжело. Ричи был без сознания, мокрый, скользкий и невероятно, неестественно тяжёлым. Патрик, стоя по пояс в ледяной воде, подталкивал его, а Эдди, ухватившись за мокрую одежду, тянул изо всех сил. Когда наконец Ричи лежал на гравийной отсыпке берега, оба парня застыли над ним в полном, оглушающем оцепенении, пытаясь осознать масштабы увиденного, впитать ужас этой картины. Ричи дёрнулся. Его тело содрогнулось в спазме. Он закашлялся — глухо, изнутри, — и из его рта хлынула мутная речная вода, смешанная с тёмными сгустками крови. Он тяжело, свистяще задышал, его веки задрожали, а потом медленно, с невероятным усилием, приподнялись. Взгляд был мутным, не фокусирующимся, блуждающим где-то между небом и лицами склонившихся над ним друзей. Он скользнул по Эдди, одетому в нелепую пижаму с лягушками и накинутую на неё промокшую клетчатую рубашку, и вдруг уголок его разбитой, опухшей, посиневшей губы дрогнул. Взгляд на секунду прояснился, в нём мелькнула искорка чего-то узнаваемого. — Классный… прикид, — прохрипел он, и голос был похож на скрип ржавой двери. Но в нём, сквозь боль и хрипоту, пробилась знакомая, едва уловимая нота шутки. Слабый, жалкий, но всё-таки огонёк того самого Ричи. Он попытался опереться на локоть, чтобы подняться. Но как только вес переместился на руку, он вскрикнул — коротко, резко, по-звериному — и зашипел, сквозь стиснутые зубы втягивая воздух со свистом. Звук был настолько жёстким, полным такой чистой, невыносимой агонии, что отрезвил обоих, вырвав их из оцепенения. — Я… я вызову скорую, — голос Эдди дрожал, пальцы никак не могли попасть по иконкам на мокром, чуждом экране телефона Патрика. Он тыкал в «экстренный вызов», но палец соскальзывал. — А ты… без машины? — с трудом, преодолевая боль, выдавил Ричи, не открывая глаз. Он лежал на спине, и каждое слово давалось ценой нового спазма. — С машиной, но она возле дома Каспбрака, — быстро, отрывисто, уже приходя в себя, сказал Патрик. Его руки дрожали от холода и адреналина. — Ну и… в чём проблема? — Рич снова попытался оттолкнуться от земли. На этот раз, стиснув зубы и зажмурившись от боли, ему удалось встать на колени, а затем, шатаясь, как глубоко пьяный, и прижимая, видимо, сломанную руку к груди, подняться на ноги. Он стоял, согнувшись почти вдвое, его тело тряслось мелкой дрожью — от холода, шока, потери крови. Он сделал пару неуверенных, шаркающих шагов вперёд, прищуривая единственный видящий глаз, пытаясь поймать равновесие. — Пойдёмте… до машины. — Ты сам себя слышишь?! — Патрик метнулся к нему, его лицо исказилось от смеси ярости и беспомощности. Он снова попытался взять Ричи под руку. — Ты на ногах еле стоишь! У тебя, блять, полный букет! Ты сейчас рухнешь! — Хок… — Ричи снова, со слабым, но упрямым движением оттолкнул его. Движение было несильным, но полным решимости. — Я в состоянии идти. Не надо… нянькаться. Пойдёмте. И он пошёл. Выглядело это ужасающе, сюрреалистично, как кадр из самого кошмарного фильма ужасов. Каждый шаг давался ценой нечеловеческих усилий. Он хромал на правую ногу (видимо, что-то с коленом или лодыжкой), левая тоже подгибалась. Разорванная футболка болталась лохмотьями, обнажая синюшные, страшные синяки на рёбрах и спине, из которых сочилась сукровица. Всё его лицо было сплошной, пульсирующей раной: заплывший глаз, разбитые, опухшие до неузнаваемости губы, сломанный нос, из которого сочилась алая кровь, скула, распухшая и покосившаяся. Он сплёвывал кровь и воду, его дыхание было хриплым, свистящим, с пузырями. Но он шёл. Будто силой одной только чудовищной, титанической воли заставлял своё избитое, полуразрушенное тело двигаться вперёд, к цели, к спасению. Патрик и Эдди переглянулись. В глазах долговязого читалась ярость, бессилие, отчаяние и… глубокое, безоговорочное уважение. Они оба поняли: спорить бесполезно. Даже опасно. Любая попытка помешать ему сейчас могла сломать тот последний хрупкий стержень, что держал его на ногах. Патрик закатив глаза, подавил тяжёлый, безнадёжный вздох, догнал Ричи и, на этот раз не спрашивая и не предлагая, просто накрепко, но осторожно обхватил его за талию, взяв на себя большую часть веса. Ричи на секунду замер, всем телом выражая протест, но потом его мышцы обмякли, сдавшись. Он лишь коротко, почти невидимо, кивнул. Принял помощь, но не сдался. Троица заковыляла по ночной, безлюдной улице. Тишина вокруг была гулкой, давящей, нарушаемой лишь тремя звуками: их тяжёлым, неровным дыханием (Ричи хрипел, Патрик пыхтел, Эдди ловил воздух короткими глотками), шарканьем ног Ричи по асфальту и подавленными, сдавленными стонами, которые он всячески пытался заглушить, стискивая зубы так, что было слышно, как они скрипят. Эдди шёл рядом, сбоку, украдкой, с болью, разрывающей сердце, поглядывая на того, кого любил. Каждая царапина, каждый синяк на этом теле, отзывались в нём острой, почти физической болью, как будто били его самого. Он вспомнил тот день, когда Бауэрс избил его самого. Тогда ему было страшно, больно, унизительно. Но сейчас, глядя на Ричи, он чувствовал нечто иное — всепоглощающее, тошнотворное чувство вины. Это из-за него. Это он его втянул. Он получил в десятки раз хуже за то, что просто защитил его, за то, что посмел быть с ним. И больше всего на свете ему хотелось сейчас обнять его, прижать к себе так же крепко, как тогда Ричи сделал для него, шептать на ухо бессмысленные слова утешения, что всё кончится, что он здесь, что он не отпустит. Но он боялся даже прикоснуться, зная, что каждое прикосновение сейчас — это боль. Его руки повисли плетьми, бесполезные. — Всё? — хриплый, прерывистый голос вывел его из оцепенения. Ричи смотрел на него тем единственным глазом, в котором, сквозь боль, туман и усталость, теплилась привычная насмешливая искорка. — Больше не такой… привлекательный? — Нет! — вырвалось у Эдди слишком громко и резко, эхом отозвавшись в тишине. Он сглотнул ком в горле, чувствуя, как слёзы снова подступают. — Просто… — Он не знал, что сказать. Как словами выразить этот вихрь ужаса, боли, вины, благодарности и безумной любви, который крутился внутри, рвался наружу и не находил выхода? Он мог только смотреть, и в его взгляде, наверное, было всё. — Эй… — Ричи медленно, преодолевая сопротивление собственного тела и упрямство Патрика, который держал его, высвободил свою левую руку и протянул её Эдди. Его длинные, изящные, пианистические пальцы были покрыты ссадинами, ногти почернели от запёкшейся крови и грязи, суставы распухли. Рука дрожала. — Всё… будет хорошо. Доедем… меня починят. Там… хороший паренек. Не переживай. Эдди посмотрел на эту протянутую руку, на это проявление невероятной силы духа и нежности, и что-то в нём надломилось. Он взял его руку в свои. Его немного пухлые пальцы, обхватили окровавленные пальцы Ричи. И он сжал их. Сжал так крепко, как только мог, стараясь передать через это пожатие, через эту единственную точку контакта, всё, что не мог высказать: «Я здесь. Я с тобой. Я не отпущу. Прости. Спасибо. Я люблю тебя. Держись. Пожалуйста, держись». Ричи ответил. Слабым, едва ощутимым, почти призрачным сжатием. Но он ответил. И в этот момент, в этом крошечном, почти незаметном жесте, в их сплетённых, окровавленных пальцах, было больше нежности, понимания и взаимности, чем в тысячах громких слов и страстных признаний. ******************************************** Приемное отделение больницы встретило их ослепительно-белым, бездушным светом люминесцентных ламп, который резал уставшие за ночь глаза. Воздух был густым и неподвижным, пропитанным запахом хлорки, старой крови и сладковатым, тошнотворным ароматом больничной еды. Этот запах навсегда врезался в память Эдди, ассоциируясь с детской астмой, страхом и беспомощностью. И вот он снова здесь. Патрик, скинув на пластиковый стул свою мокрую, смердящую речной водой футболку, начал ходить. Короткими, нервными, отрывистыми шагами — от стойки регистратуры до стеклянной двери и обратно. Его длинные пальцы, обычно столь уверенные, теперь бессознательно перебирали что-то в воздухе, сплетались в замки, ломались, снова сплетались. Он был похож на крупного хищника, запертого в клетке. Его взгляд, острый и пустой, скользил по стенам, по часам, по лицам сонных санитаров, но ни на чём не задерживался. Он просто двигался, потому что оставаться на месте было невыносимо. Эдди сидел на таком же холодном пластиковом стуле, прижавшись спиной к стене, покрытой бледно-зелёной краской. Он сжался в комок, пытаясь стать меньше, невидимым. Его нога, независимо от воли, непрерывно, быстро-быстро тряслась, отбивая нервную дробь по линолеуму. Этот монотонный стук был единственным звуком, который он мог контролировать в этом мире, где всё вышло из-под контроля. Он фокусировался на нём, пытаясь заглушить внутреннюю какофонию: стук сердца, свист в ушах, навязчивые картинки — пятна крови, разбитые очки, чёрная вода. Прошло уже почти два часа. Бесконечный, мучительный час. Их отфутболили от стойки регистратуры к дежурной медсестре — суровой женщине с усталыми глазами, которая, даже не взглянув на них, пробурчала: «Ждите, врач занят». От неё — к санитару, который вяло пообещал «сообщить». Им только говорили: «Вас вызовут», «Врач с ним», «Всё будет в порядке». Эти успокаивающие, шаблонные фразы не успокаивали, а лишь сильнее раскаляли тревогу, превращая её в тихую, тлеющую, всепоглощающую панику. Каждое «всё в порядке» звучало как насмешка над тем, что они только что видели. Эдди знал, что, скорее всего, ничего смертельного: переломы, ушибы, сотрясение. Разумом, той частью, что переняла материнскую медицинскую хладнокровность, он это понимал. Но сердце, это предательское, иррациональное сердце, билось так, будто Ричи все еще был на волоске от смерти. Он чувствовал глухую, ноющую, почти физическую потребность быть рядом, держать его за ту самую руку, говорить с ним, смотреть в его глаза и убеждаться, что тот здесь, что он не уплыл в ту чёрную воду навсегда. И полную, абсолютную невозможность это сделать. Эта беспомощность съедала его изнутри, как кислота. — Хэй, Эд! — Голос прозвучал слишком бодро, слишком жизнерадостно для этого места вечного ожидания и страха. К ним подходил Паркер, один из молодых травматологов, с которым иногда общался Стэн. Парень с коротким ежиком тёмных волос, в мятом медицинском халате и с усталыми, но по-прежнему добрыми карими глазами. Он часто подкармливал Эдди печеньем из своего ланч-бокса в те дни, когда Урис просил подождать его с работы. — Рад тебя видеть, — сказал Паркер, и его улыбка была искренней. Но его взгляд скользнул на Патрика, который в это время как раз делал очередной виток, и бодрость немного сникла, сменилась понимающей серьезностью. — А вот тебя не очень. — Это ещё почему? — пробурчал Патрик, не прекращая своего марш-броска по коридору, даже не глядя на врача. — А ты же сюда приходишь только когда твой болтливый друг при смерти, — парировал парень, но в его тоне не было злобы, лишь констатация знакомого, печального факта. — А вы, кстати, вместе к нему? — Он кивнул в сторону закрытых дверей в конце коридора, откуда доносились приглушённые голоса. — Да, — встал Эдди, и только поднявшись, почувствовал, как дрожат и подкашиваются его ноги, будто после марафона. Он ухватился за спинку стула. — С ним… с ним всё в порядке? Правда? — О да, — Джексон усмехнулся, махнув рукой в сторону той самой двери. — Особенно с голосовыми связками. Вы его прям не вовремя привезли. — Он понизил голос. — Я там со Стэном только что был, так у них там сейчас целый спектакль, поэтому я бы не советовал соваться. Нарветесь на шквал. — Он озорно подмигнул, но тут же его взгляд стал хитрым. — Хотя, знаете что? Я бы на вашем месте подслушал. Патрик, ты же знаешь, как это бывает интересно, когда они сходятся. Не дав им опомниться или отказаться, Паркер ловко приоткрыл дверь в палату и протолкнул обоих парней внутрь, сразу же уводя за высокую белую ширму из плотной ткани, которая скрывала запасные койки и медицинский столик с инструментами. Оттуда, как из театральной ложи, через щель между ширмой и стеной открывался идеальный вид на основную часть палаты. И «спектакль» был в полном разгаре. Ричи, уже переодетый в чистую футболку и спортивные штаны из машины Патрика, стоял посередине комнаты, слегка пошатываясь и держась одной рукой за спинку стула для равновесия. Его лицо было очищено от грязи и запёкшейся крови, и теперь синяки и ссадины проступали ещё отчётливее, багровые, лиловые, жёлтые пятна на фоне мертвенно-бледной кожи. Напротив него, в безупречно белом, накрахмаленном халате, стоял Стэнли Урис. Его лицо было бледным не от страха, а от сдержанного, холодного гнева, который копился, судя по всему, не один день. — Я просто ненавижу тебя, придурок! — крикнул Стэн, и его рука, словно сама по себе, инстинктивно схватила со столика ближайший предмет — пузырёк с медицинским спиртом — и швырнула его в Ричи. Тот, хоть и медленно из-за сотрясения и общей заторможенности, но успел прикрыть лицо согнутой в локте рукой. Стеклянная бутылочка ударила его по предплечью с глухим стуком и с звоном упала на кафельный пол. — Твою же мать! — заорал Ричи, прикладывая ладонь ко лбу, куда, видимо, долетели брызги спирта, и вздрогнув от жжения в царапинах. — То есть то, что я в сердцах швырнул в тебя пустой шприц, это ненормально, а здраво так, с размаху, кинуть в меня целым бутыльком, когда у меня, на минуточку, сотрясение мозга — это окей?! Это по твоим медицинским канонам, док?! — Да лучше бы тебя утопили как слепого котёнка, а не просто немного поранили! — парировал Стэн, и в его голосе, сквозь злость, звучала не просто досада, а какая-то древняя, накопленная за годы совместного существования боль и разочарование. — Хоть бы польза какая-то была от этих придурков! — Ох, прости, сладкий, что я выжил и мозолю тут тебе глаза своим существованием! — Ричи театрально, с пафосом, всплеснул руками и тут же схватился за бок, зашипев от боли, но продолжил. Выдохнул через нос, что вылилось в болезненный хрип. — Но поздравляю! Я принял решение. Я ухожу! — Он резко, демонстративно развернулся и, явно превозмогая головокружение и боль в ногах, направился к выходу, даже не взглянув в сторону ширмы. — Ты никуда не пойдёшь! — Стэн метнулся вперёд с неожиданной скоростью, схватил Ричи за запястье. Тот замычал — низко, по-звериному, — от неожиданной острой боли. Урис тут же ослабил хватку, но не отпустил, а, наоборот, притянул его к себе, вцепившись другой рукой в ткань футболки на его груди. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Ты прямо сейчас, сию секунду, разденешься и ляжешь на эту чёртову койку! Ты в себя не пришел ещё как следует! Ричи замер. Его глаза, один полузакрытый, другой — ясный, злой, полный той самой упрямой искры, встретились со взглядом Стэна. На его опухших, разбитых губах появилась та самая, знакомая до боли, язвительная, кривая улыбка. — Сладкий, а твой новый бойфренд, тот симпатичный интерн, он же где-то тут? — Ричи сказал фальшиво-сладким тоном. — Как думаешь, что он подумает, если, вернувшись, увидит нас в такой… интимной позе? Ревность — страшная штука. Стэн открыл рот, чтобы парировать, но Ричи резко, с неожиданной для его состояния силой, оттолкнул его. Урис потерял равновесие и грузно сел на край пустой кушетки. Ричи выпрямился, отряхнулся. — Ну, и привилегии видеть меня голым у тебя, увы, больше нет. Разговор окончен. Спектакль завершён. Всем спасибо, все свободны. Он снова, уже более уверенно, направился к двери. Походка была неровной, но решительной, будто он вышел не из больничной палаты, а со съёмочной площадки. — Ах, вот в чём дело, — голос Стэна стал вдруг тихим, холодным и очень, очень опасным. Он медленно поднялся, отряхнул безупречный халат и скрестил руки на груди. Поза была абсолютно закрытой, защитной. — Ты всё ещё обижаешься, что я променял тебя на другого? Бедненький, несчастный мальчик. Не можешь смириться с тем, что тебя бросили. Ричи остановился как вкопанный. Его плечи напряглись, стали квадратными. Он медленно, с трудом, будто преодолевая не только боль, но и какое-то внутреннее сопротивление, повернулся. Кулаки были сжаты так, что костяшки побелели, а старые шрамы на костяшках натянулись. — Я до сих пор не понимаю, — его голос был низким, сдавленным, будто слова выдавливались из него прессом. — Как можно два года быть с человеком и не знать о нём СОВСЕМ НИЧЕГО по-настоящему! — Он втянул воздух через стиснутые зубы, будто ему не хватало кислорода, и провёл дрожащей ладонью по лицу, стараясь унять дрожь и прояснить мысли. — Ты помнишь вообще, как мы познакомились? Или это тоже стёрлось, как ненужные клинические данные? — Если ты хочешь поговорить о том хорошем, что нас связывало, то спешу тебя огорчить, — Стэн говорил с ледяным, почти хирургическим спокойствием, и каждое его слово падало, как отточенный скальпель, оставляя невидимые, но глубокие порезы. — Я не помню ничего хорошего, что было между нами. Ни одного светлого момента, ради которого стоило бы терпеть весь этот ад. — Прекрати язвить, Стэн, — голос Ричи вдруг сломался, в нём появилась не злость, а глубокая, всепоглощающая усталость, та самая, которую не скроешь ни за какой бравадой. Он опустил глаза, будто изучая рисунок кафеля на полу. В палате повисла густая, тяжёлая тишина. Её можно было потрогать, взвесить на ладони. Эдди затаил дыхание. Паркер стоял, прикрыв рот рукой, чтобы не выдать себя смехом. Патрик смотрел, не мигая, его лицо было невыразительным. Эдди уже собрался выйти из-за ширмы, чтобы прекратить этот мучительный диалог, когда заговорил Стэн. Теперь его голос был совершенно другим. Без злости. Без сарказма. Почти задумчивым, отстранённым, как будто он вспоминал историю болезни постороннего пациента. — Отец заставил меня весь месяц, наказание за что-то, помогать Паркеру в этом крыле. Стерилизовать инструменты, разносить карты, убираться. И в один из дней… тебя привёз Патрик. — Он говорил медленно, глядя не на Ричи, а сквозь него, в прошлое, в ту самую палату, может быть, в эту же. — Ты был в ещё худшем состоянии, чем сейчас. Паркер, осмотрев тебя, сказал, что нужно ещё побыть под наблюдением хотя бы сутки, исключить внутреннее кровотечение… — Стэн усмехнулся, но это была горькая, безрадостная усмешка. — Ты послал его, сорвал с руки катетер так, что брызнула кровь, и просто… вышел из палаты. Босиком, в разорванной одежде. А он кричал тебе что-то в спину, что ты идиот, что вернёшься в ещё худшем виде… Но ты даже не обернулся. Просто ушёл. — Да… — Ричи прислонился спиной к прохладной, стерильной стене, будто ища в ней опору, точку устойчивости в колеблющемся мире. Он прикрыл глаза. — Потому что у меня не было времени валяться тут. Дело не в тебе, Стэнли. Мне уже всё равно. И ты сам прекрасно знаешь причину. Ты её видел своими глазами. — Прости. Слово прозвучало тихо, чётко, негромко, но оно повисло в воздухе, как хлопок. Все замерли. Даже Патрик перестал напряжённо наблюдать. — За то, что я наговорил тебе тогда. В последний раз. Я был не прав. Правда. Я был… на эмоциях. Но я до сих пор не понимаю, — Стэн посмотрел на Ричи прямо, — зачем ты тогда попросил меня приехать. В тот самый раз, после которого всё и закончилось. Ричи открыл глаза. В них было искреннее, неподдельное недоумение. — Я не звал. — Что? — Стэн сделал шаг вперёд, его брови поползли вверх. — Я могу показать тебе сообщение! Оно до сих пор у меня сохранено! Ты что, сейчас издеваешься? — В том-то и дело, что нет, — Ричи оттолкнулся от стены и начал медленно расхаживать по комнате, его хромота теперь была особенно заметна, каждое прикосновение ноги к полу казалось осторожным. — Я тогда, когда очнулся, тоже думал, что, может, в бреду написал что-то или позвонил. Но… я позже пересматривал историю звонков, сообщения. Ничего. Ни одного исходящего. Да и… — он остановился и прищурился, глядя на Стэна с внезапной догадкой, — …меня тогда занёс Хоки. И Рейч почти сразу забрала мой телефон, а потом, когда я валялся в комнате, отдала… Рейч. В этот самый, максимально неудобный момент, Патрик, пытаясь лучше рассмотреть, неловко двинулся и задел локтем металлический столик со стеклянными банками и инструментами. Звонкий, оглушительный грохот разнёсся по палате. Банки зазвенели, что-то упало на пол. Ширму от неожиданности дёрнули, и трое «шпионов» предстали перед изумлёнными, а затем разгневанными взорами враждующих сторон. Паркер не выдержал и фыркнул, закатив глаза. Ричи, увидев Эдди и Патрика, сначала округлил глаза, а потом схватился за бок и зашипел, пытаясь подавить приступ смеха, который явно причинял ему адскую боль в рёбрах. Смех вышел сдавленным, болезненным, но настоящим. — Хреновые из вас шпионы, — сквозь зубы, с гримасой боли, процедил он, медленно выпрямляясь. — Профнепригодны. — Ооох, ну я не мог пропустить такое представление! Я вас слишком давно не видел вместе, мальчишки! — с неподдельным, почти детским восторгом произнёс травматолог, выходя на «сцену» и разводя руками. Его взгляд стал профессионально-серьёзным, когда он перевёл его на Ричи. — У тебя, на минуточку, сломано четыре ребра, нос, множество ушибов, синяков, сотрясение, которое я бы оценил как средне-тяжёлое. Я, конечно, всё вправил, наложил, зашил что нужно, вколол обезболивающее, но оно действовать вечно не будет, а ты ходишь тут как ни в чём не бывало. Ты уверен, что уйдёшь? Одно неловкое движение, чих, кашель — и осколок ребра может повредить лёгкое или плевральную полость. Это не шутки. — Да, — Ричи ответил без тени сомнения, даже не задумываясь. Его взгляд был устремлён на дверь. — Что?! — хором, с одинаковым негодованием, выкрикнули Патрик и Эдди. — Какой же ты невыносимый, — Стэн закатил глаза, но в его тоне уже не было прежней злости, только привычное, почти родственное раздражение. — Ладно. Ты победил. Я напишу тебе. Раз в какое-то время ты обязан отчитываться о своём состоянии: температура, боль, отёки. Текстом. Фото, если что. И игнорировать ты это не будешь, иначе я приеду и приколочу тебя к койке лично. — Ну и я буду к тебе захаживать иногда, проверять всё лично, — добавил коллега Уриса, уже направляясь к двери с видом человека, который сделал всё, что мог. — А сейчас я пойду, поработаю ещё. Тихо тут у вас, а? Не деритесь сильно, а то нашумели уже на всё отделение. Когда дверь за ним закрылась, в палате снова повисла тишина, но теперь она была другой — не враждебной, а неловкой, наполненной невысказанным. Эдди нерешительно посмотрел на Ричи. Тот стоял, слегка покачиваясь, прислонившись к стене, и выглядел одновременно жутко из-за синяков, бинтов и неестественной бледности — и невероятно живым. Эдди боялся сделать шаг, зная, где именно у него сломаны рёбра, куда наложены швы. — Да иди ты уже сюда, детка, — Ричи сам протянул к нему руку. Его голос стал мягче, усталее, лишённым прежней театральности. — Только, ради всего святого, очень аккуратно. Я сейчас как фарфоровая кукла. Эдди переступил порог расстояния между ними. Он сделал шаг, потом ещё один, осторожно, как по тонкому льду. И затем, боясь причинить боль, но не в силах удержаться, приник к его груди. Он прижался щекой к ткани футболки, услышал под ухом громкое, немного сбивчивое, но уверенное сердцебиение. Это был самый прекрасный звук на свете. Он почувствовал тепло тела сквозь тонкую ткань, запах больничного антисептика, смешанный с его собственным, знакомым, домашним запахом — мыла, кожи, чего-то ещё. И лёгкие, осторожные, почти робкие прикосновения длинных пальцев к его волосам, к затылку. Мир сузился до размеров этого объятия, до этого звука сердца, до этого запаха. Всё остальное — больница, Бауэрс, страх, даже присутствие Патрика и Стэна — отступило на второй план, стало фоном. В этот момент важно было только это: он жив. Он здесь. Он держит его. — Эд… — голос Стэна, тихий и осторожный, вернул его к реальности, как будильник. — Можем… поговорить? Наедине? Пару минут. Эдди медленно, нехотя, поднял глаза, вопросительно глядя на Ричи. Тот, не отпуская его сразу, посмотрел на Стэна, потом снова на Эдди. Затем коротко, почти незаметно, кивнул. Он опустил руки, освобождая Эдди, и, подхватив под руку молчаливого и всё наблюдающего Патрика, направился к двери. Его движение было немного театральным: «Уводите меня, я мешаю». — Мы будем за дверью. Не наглеть, — бросил он на прощание, и они вышли, оставив бывших друзей наедине со своим давним, запутанным конфликтом. Эдди смотрел, как Ричи, превозмогая боль, пытается идти ровно, как он делает вид, что всё под контролем, как он даже в таком состоянии находит силы для этой мелкой бравады. И его сердце сжалось от чего-то тёплого и острого одновременно. Даже сейчас, избитый, едва стоящий на ногах, он давал ему пространство, уходил, чтобы не мешать, чтобы Эдди мог разобраться в своих делах. Эта невысказанная, почти инстинктивная забота ранила своей неожиданностью и согревала. — Я так посмотрю, у вас всё хорошо, — с лёгкой, немного грустной, но искренней улыбкой сказал Стэн, когда дверь закрылась. — Да… Думаю, да. Мы… мы не пара, всё ещё, — осторожно, обдумывая каждое слово, ответил Эдди, отходя от него на шаг. Он не хотел ложных надежд. — Ты положил ему руку, — Стэн сказал тихо, подходя ближе, — прямо на огромную гематому на спине, под лопаткой. И даже немного, непроизвольно, сжал её, когда обнимал. Поверь мне как врачу: это было очень больно. — Он посмотрел Эдди прямо в глаза. — Но он даже не дрогнул. Не отшатнулся. Только крепче прижал тебя к себе и закрыл глаза. — Стэн положил руку Эдди на плечо, и его прикосновение было дружеским, без претензий. — Он любит тебя. Намного, намного сильнее и… иначе, чем когда-либо любил меня. Поэтому с уверенностью могу сказать — у вас всё будет хорошо. Если, конечно, этот идиот себя до этого момента не угробит окончательно. Они встретились взглядами, и оба не выдержали — рассмеялись. Сначала тихо, потом громче. Ситуация была до абсурдности сюрреалистичной: бывший парень, с которым они только что яростно ругались, теперь стоит и, по сути, убеждает нынешнего влюблённого в силе чувств их общего объекта прошлого или нынешнего обожания. В этом был какой-то извращённый, горький, но очищающий юмор. — Билл рассказывал тебе о Бев? Что она улетает, — сказал Эдди, когда смех утих, и они снова могли говорить. — Конечно. Я знаю намного больше, чем ты думаешь, — Стэн сел на край кушетки, снова став тем самым усталым, немного циничным, но умным парнем, которого Эдди знал и ценил. Он вздохнул. — И как же меня, знаешь ли, забавляет вся эта ситуация. Все мы теперь, так или иначе, связаны с человеком, которого я был готов убить еще недавно. — Он фыркнул, качая головой. — Ну, правда! Рейч — его сестра. Билл, наш общий друг, считает его теперь чуть ли не лучшим другом. Бев — его старая подруга детства, с которой у него свои тараканы. А ты… ты в него влюблён по уши. Этот мир, Эдди, он точно сошёл с ума. Или это город такой. Не знаю. Они снова рассмеялись, и на этот раз смех был более естественным, снимающим остаточное напряжение, разряжающим атмосферу. Эдди сел рядом с ним, оставив между ними расстояние в полметра — почётное, безопасное. — Слушай… Мне жаль, — заговорил Стэн уже без улыбки, глядя на свои аккуратные, чистые руки. — Правда жаль. За всё. Я не хочу быть с тобой в конфликте. Не хочу, чтобы мы враждовали. Но… — он поднял взгляд, — …общаться как раньше мы уже не будем. — Эдди открыл рот, но Стэн поднял руку, останавливая его. — Не будем. И не потому, что я злюсь. Я давно хотел уйти из этой… нашей детской компании. Уйти в работу, в учёбу, в свою взрослую жизнь. Она не совместима с… со всем этим. — Он жестом обвёл комнату, будто под «этим» имел в виду и больницу, и драмы, и самого Ричи. — И… не говори об этом Ричи, ладно? Как бы мы ни относились друг к другу сейчас, я искренне желаю ему всего самого лучшего. И тебе тоже. Честно. — Но как это связано с нашим общением? — спросил Эдди, не понимая логики. Можно же желать добра и при этом оставаться друзьями. — А как ты себе это представляешь? — Стэн вздохнул, как взрослый, объясняющий ребёнку сложную истину. — Конечно, он никогда не скажет тебе ни слова против. Даже если ты захочешь и будешь продолжать со мной общаться, он будет молчать. Будет улыбаться, кивать. Но ему будет неприятно. Дискомфортно. А молчать и копить в себе, делать вид, что всё окей, он умеет мастерски. Пока не взорвётся. Я не хочу быть яблоком раздора. Не хочу, чтобы мы запомнили друг друга как врагов, которые при встрече отворачиваются. Мы можем остаться… близкими знакомыми. Людьми, которые друг друга уважают. Я всегда помогу, если будет нужно — советом, связями, чем угодно. Но полноценно, как раньше, болтать каждый день, делиться всем сокровенным, тусить вместе… Я не готов. И тебе, думаю, это тоже будет тяжело. Согласен? Эдди молчал, обдумывая его слова. И понимал, что Стэн прав. До боли прав. Он и сам чувствовал эту растущую пропасть последние месяцы, видел, как Стэну всё тяжелее давались их общие встречи, как он отстранялся, уходил в телефон, говорил о вещах, которые другим были неинтересны. Это был естественный, взрослый путь. И это предложение — не быть врагами, но и не быть прежними неразлучными друзьями — было единственно верным, честным и здоровым для всех. Он улыбнулся. Улыбка была немного печальной, но принятой. Он кивнул. Потом обнял Стэна. Это было не порывистое, дружеское объятие, а скорее объятие прощания со старой, детской дружбой и приветствие чему-то новому, более взрослому, отстранённому, но уважительному. — Тогда… на связи, — сказал Стэн, когда они разъединились. Его голос был тёплым. — А теперь тебе лучше идти. Этому идиоту нужно лечь горизонтально, а не стоять в коридоре, как столб. И тебе спать. Ты выглядишь ужасно. Они ещё раз коротко, по-дружески обнялись, и Эдди, с более лёгким, хотя и сложным, горько-сладким чувством на душе, вышел в коридор. Его сразу же, словно магнит, окружили Ричи и Патрик. Ричи, всё так же прислонившись к стене, но теперь с более расслабленной позой, положил ему руку на плечо. Его лицо было серьёзным, взгляд — пристальным, вопрошающим. — Зачем ты пришёл тогда? — спросил он без предисловий, сразу в лоб. — Что? — Эдди не понял, о какой конкретно ситуации идёт речь. В голове был хаос. — В тот раз. Когда меня пьяного, в стельку, приволок Хок. И я при тебе устроил этот цирк, этот позорный скандал со Стэном. — Ричи говорил чётко, его глаз не отрывался от лица Эдди. — Почему ты пришёл? Кто тебе сказал?  Эдди моргнул. Вспомнил. Тот вечер. Паника подруги. Его собственный страх. Звонок. — Мне… мне Рейчел позвонила, — ответил он, и тут же увидел, как лица обоих парней исказились одинаковой гримасой — смесью крайнего удивления, мгновенной настороженности и глубокого подозрения. Патрик нахмурился, Ричи прищурился. — Что? Что вообще происходит? Ричи и Патрик переглянулись. Молчаливый, быстрый диалог взглядов. Затем Ричи провёл рукой по лицу, смахнув с него маску усталости и серьёзности, и когда ладонь опустилась, на его губах уже играла привычная, лёгкая, уклончивая улыбка. Но глаза оставались напряжёнными. — Всё в норме. Ничего страшного, — сказал он, и его голос звучал нарочито спокойно, будто он отмахивался от назойливой мухи. — Просто… странное совпадение. Давай как-нибудь потом разберёмся, ок? Сейчас голова не варит. Он сплёл свои пальцы с пальцами Эдди — осторожно, чтобы не задеть ссадины, — и потянул его за собой к выходу из больницы, оставляя неудобные вопросы висеть в воздухе, тяжёлыми и неразрешёнными. ******************************************** Машина Патрика, старый, но ухоженный «Форд», мягко шуршала шинами по ночному, пустынному асфальту. В салоне было тихо, только гул двигателя и свист воздуха из чуть приоткрытого окна. Ричи сидел на пассажирском сиденье, откинув голову на подголовник, глаза закрыты. Но Эдди, сидевший сзади и не сводивший с него взгляда, видел, как время от времени его веки дёргаются, как он силой воли заставляет себя не проваливаться в сон, в который так настойчиво зовёт тело. Их руки, протянутые в щели между сиденьями, были сплетены. Пальцы Ричи были горячими и сухими. Чтобы не заснуть, Ричи периодически начинал рассказывать какую-нибудь бессвязную, бредовую историю из прошлого — голосом хриплым, прерывистым, но упорным. Про то, как они с Патриком воровали пироги с вишней у булочной миссис Керш, и их чуть не поймал её огромный мэн-кун. Про то, как однажды, для смеха, напугали до полусмерти какого-то забредшего туриста, изображая призраков в старом, заброшенном особняке, и тот с криком убежал, забыв дорогой фотоаппарат. Он говорил, чтобы занять чем-то мозг, чтобы разрядить напряжение, чтобы отвлечь и себя, и их от тяжёлых мыслей. Эдди лишь сжимал его руку в ответ, понимая это. Каждая история была глотком воздуха, доказательством, что его Ричи всё ещё тут, под всеми этими синяками. Они ехали к дому Эдди. До этого десять минут спорили вполголоса: Патрик настаивал, чтобы сначала отвезли Ричи к нему домой, где за ним будет присмотр. Но Рич упрямо, с той же невероятной силой воли, что и на берегу, твердил: «Сначала Эдди». И, как всегда, когда Тозиер что-то решал, его упрямство было подобно скале. Оно победило. У знакомого, тёмного теперь дома Каспбраков Патрик затормозил. Он обернулся к Эдди, и в его глазах читалась усталость, но и какое-то новое, молчаливое признание. — Всё, шатен. Вылезай. Спокойной. Постарайся уснуть, — сказал он. А затем глянул на Ричи, и в его взгляде зажёгся стальной огонёк. — У тебя пять минут. Ровно. Потом едем. Не обсуждается. Если за пять минут не вернешься, зайду и выволоку за шкирку. Ричи лишь отмахнулся слабым жестом, и они, два силуэта — один низкий и подтянутый, другой высокий и хромающий, — вышли в прохладную, предрассветную мглу. Они стояли у калитки, под скудным светом уличного фонаря, который мигал, нашептывая что-то мольбами летающих мошек. Ричи прислонился к столбику забора, стараясь не переносить вес на травмированную ногу. Его лицо в жёлтом свете казалось ещё более измождённым, тени от синяков лежали глубокими, тёмными впадинами. — Ты думаешь, Рейчел тогда всё специально подстроила? — снова, как заноза, вылез тот неотвеченный, тревожный вопрос. Эдди не мог оставить его. Слишком много совпадений. Слишком много намёков. — Не знаю, — ответ Тозиера прозвучал резко, с внезапной вспышкой раздражения, будто Эдди ткнул пальцем в открытую рану. — Прошу, давай не будем говорить об этом сейчас. Потом. — Он отвёл взгляд, уставившись в тёмное окно соседского дома. — Не будем? — Эдди почувствовал, как внутри что-то сжимается, холодеет. — Рич, это же важно! Если она что-то натворила, если она манипулирует… — Я понимаю, что это важно! — Ричи вдруг выкрикнул, и его голос сорвался, стал громким и резким в ночной тишине. Он тут же зажмурился, сделав глубокий, болезненный вдох. — Прости… — прошептал он уже тише, — просто… я не знаю, что на это сказать. И это последнее, о чём я хочу думать прямо сейчас. Моя голова… она вся в тумане. Всё болит. Я не могу. — Да, я понимаю, что ты устал, что тебе больно, но… — Эдди дёрнулся вперёд, вспоминая тот странный, полный двусмысленных намёков разговор с Рейчел, когда они искали Ричи. Её слова, её обещания. — Она же говорила с тобой? Насчёт… нас? Она обещала мне, что обязательно поговорит с тобой, объяснит, что она не против… что она понимает. Она же знает о наших чувствах. Она сказала, что видела, как ты на меня смотришь. — Чего?! — Ричи резко выпрямился, оторвавшись от столба. Его лицо исказила гримаса настоящего, неподдельного шока. Он уставился на Эдди широко раскрытыми глазами, в которых читалось полное непонимание. Затем он закрыл лицо руками, пальцы впились в кожу на висках. — О чём ты… О чём ты вообще говоришь? Какие разговоры? — Рич… — Эдди сделал шаг вперёд, преодолевая робость, и положил руку ему на плечо, чувствуя, как тот вздрагивает всем телом под прикосновением. — Поговори со мной. Пожалуйста. Может, Рейчел всё-таки что-то… Я не знаю, может, она не всё сказала, или… — Не знаю… — Ричи резко, почти грубо сбросил его руку и отшатнулся, будто обжёгшись. Его глаза, снова широко раскрытые, были полны смятения, боли и чего-то ещё — страха? — Ты не знаешь. Не надо врать мне, Эдс. Не надо. Пожалуйста. — Но я не вру тебе! — крикнул Эдди, и его собственный голос задрожал и сорвался от отчаяния и обиды. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног. Почему Ричи не верит ему? Почему он смотрит на него, как на лжеца? — Она говорила! В моем доме! Я тебе всё перескажу, каждое слово! — Значит, это ты что-то не так понял! — пробормотал Ричи, его взгляд стал стеклянным, отсутствующим, он смотрел куда-то сквозь Эдди, в пустоту. Он отступил ещё на шаг, развернулся. Его фигура в свете мигающего фонаря казалась вдруг невероятно хрупкой, одинокой и… отдаляющейся. — Мне… мне нужно идти. Пока. Выспаться нужно. И тебе. И он пошёл. Не к дому Эдди, не к калитке, а обратно, к машине, ждавшей в тени, с включенными габаритными огнями. Шёл, не оборачиваясь, превозмогая хромоту и боль, но с такой скоростью, будто убегал. От разговора. От вопросов. От Эдди. — Рич! — Голос Эдди сорвался в надрывный, дрожащий, полный слёз крик. Он сделал шаг вперёд, но ноги словно вросли в землю. — Поговори со мной, прошу! Не уходи так! Мы же можем всё выяснить! Но Ричи даже не замедлил шага. Он не обернулся. Он дошёл до машины, открыл пассажирскую дверь и скрылся в салоне. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Через секунду фары вспыхнули ярко, двигатель взревел, и автомобиль тронулся с места, резко развернулся и растворился в ночи, увозя с собой все ответы, все невысказанные слова и оставляя лишь ледяное, гробовое молчание и запах выхлопных газов. Эдди стоял посреди тротуара, не в силах пошевелиться, словно парализованный. Слёзы, которые он сдерживал всю эту бесконечную, кошмарную ночь, хлынули наружу, горячими, солёными ручьями, оставляя на щеках ледяные дорожки в ночном воздухе. Он сглотнул ком в горле, который душил его. Его взгляд упал на валявшийся на тропинке камень. Со всей душевной боли и бессилия он пнул его ногой изо всех сил. Камень с сухим, злым стуком отскочил, ударился о металлический забор и с глухим звоном покатился в канализационную решётку. Потом, вытирая лицо рукавом уже грязной и мятой рубашки, он медленно, как очень старый человек, побрёл к двери. Пальцы нашли ключ в кармане (он всё-таки взял его, выходя с Патриком). Дверь открылась с скрипом. Тишина дома, обычно такая уютная и безопасная, показалась ему теперь зловещей, давящей, полной эха только что произошедшего. Он запер дверь на все замки, прислонился к ней спиной и закрыл глаза. В голове стучала одна мысль, как навязчивая, успокаивающая мантра: Это просто ссора. Он устал. Он в шоке. Он не соображает. Эд давил на него в неподходящий момент. Им нужен отдых. Выспаться. Завтра. Завтра, когда он отдохнёт, когда боль утихнет, они всё выяснят. Они поговорят. Он всё объяснит. И всё будет в порядке. Обязательно будет в порядке. Он повторял это про себя, шагая в тёмную комнату, падая на кровать, не раздеваясь. Главное — верить. Верить, что завтра наступит новый день, и в нём будет место для разговора, для объяснений, для их хрупкого «мы». Но глубоко внутри, под слоем самоубеждения, копошился холодный, чёрный червячок сомнения. И от него не было спасения.