Между нами ничего не будет

Воздух в квартире Беверли был густым от пыли, поднимаемой с полок, и нервной энергии надвигающегося отъезда. Сам ритм пространства изменился — некогда уютное гнёздышко теперь пульсировало в такт предотъездной лихорадке. И во главе этого хаоса, его безусловным дирижёром и движущей силой, была она — Беверли Марш, рыжий ураган в поношенных джинсовых шортах и майке с выцветшим принтом. Она не ходила — она носилась. От стопки книг у окна к груде одежды на диване, от кухни с незакрытой коробкой посуды к прихожей, где уже ждали своего часа два увесистых чемодана. В руке — блокнот с потрёпанными страницами, испещрёнными её быстрым, угловатым почерком. Каждый предмет она мысленно взвешивала: «Взять? Выкинуть? Подарить?» Палец с обкусанным ногтем вычёркивал пункты с такой силой, что бумага грозила порваться. Параллельно, не останавливаясь, она метала короткие, отрывистые команды в сторону Бена: — Бен, милый, эти ракушки не по эпохам раскладывать! Всё в одну коробку! «Ностальгия», подписана! И эти дурацкие магниты с ёжиками, тоже туда! Её голос звенел не раздражением, а сосредоточенной яростью против материальности мира, который внезапно потребовал упаковать в картонные коробки всю её жизнь. В эпицентре этого шторма, за кухонным столом из светлого дерева, существовал островок абсолютной, почти противоестественной статики. Эдди Каспбрак сидел, сгорбившись, обхватив ладонями большую керамическую кружку с остатками остывшего кофе. Ложка, забытая на блюдце, лежала под странным, неряшливым углом. Он лениво, почти механически листал новостную ленту на телефоне. Большой палец скользил вверх, вверх, вверх, но взгляд, остекленевший, не фокусировался ни на заголовках о политических скандалах, ни на ярких рекламных баннерах. Он смотрел сквозь экран. Смотрел в пустоту, наполненную образами последних двух недель. Четырнадцать дней. 336 часов. Бесконечная череда утра, которые начинались с немого вопроса «Напишет ли?», и ночей, заканчивавшихся в тишине без уведомлений. Их общение, когда-то похожее на живой, шумный, постоянно обновляющийся чат, теперь напоминало заброшенный канал с редкими, сухими сигналами. Формальность каждой фразы резала его, как бумажный порез. «Как дела?» — «Норм. Сам?» — «Тоже». И точка. Исчезли внезапные голосовые сообщения, набранные на бегу, с фоновым шумом улицы и смехом Ричи. Пропали фотографии абсурдных граффити или странных облаков с подписью «Видишь дракона? Это ты, когда паникуешь». Затихли стоны о «дебилах-коллегах» и восторженные тирады о новой выставке какого-то никому не известного художника в соседнем городке. Диалог превратился в пустынную равнину, где изредка встречались лишь сухие, безжизненные кактусы коротких фраз. Мысль о том, чтобы предложить встретиться, даже за чашкой кофе, казалась теперь дерзким, почти невозможным покушением на незримую стену. Эдди злился. Злился на эту несправедливость, на это бегство, на то самое «Ты не знаешь», которое повисло между ними нерушимой преградой. А Ричи, как он знал от редких, скупых сообщений Патрика, всё ещё физически страдал — сломанные рёбра напоминали о себе при каждом глубоком вдохе, а травмированная нога не давала ходить без боли. Он отлеживался в своей берлоге, и эта добровольная изоляция казалась Эдди не просто восстановлением, а дополнительным наказанием для них обоих. И вот он здесь. Загнанный в глухой угол собственных мыслей, отчаявшийся найти выход в этом лабиринте обид и недомолвок. Он пришёл не только помогать с коробками (хотя и это было хорошим предлогом). Он пришёл как к последней инстанции — к Бену и Беверли. Их союз, такой прочный, спокойный и основанный на абсолютной прозрачности, был для него живым укором и одновременно надеждой. Они умели разговаривать. Умели слушать. Им не нужно было играть в игры. А ещё… Рейчел. Её внезапная, подозрительная «занятость» и нежелание встречаться добавляли в и без того мутную воду густого, тёмного сиропа паранойи. Вся эта ситуация висела над ним тяжёлым, гнетущим покрывалом, от которого вскипала и ныла голова, а в висках начинала пульсировать знакомая, давящая боль. Перед ним с лёгким скрипом дерева опустился на стул Бен, слегка запыхавшийся. Его широкая спина, казалось, на мгновение затмила свет от окна. Следом, ловко обогнув стопку коробок с надписью «КУХНЯ (ОСТОРОЖНО, СТЕКЛО!)», подсела Беверли. Она смахнула со стола крошки в ладонь, сдула их, а затем скрестила руки в замок, положила на них подбородок и уставилась на Эдди. Не с любопытством. С пристальным, хирургическим вниманием. Её зелёные глаза, обычно такие живые и смеющиеся, сейчас были серьёзны и спокойны. — Ну-ка, — начала она, отбросив со лба рыжую прядь, прилипшую от пота. — Выкладывай всё по полочкам. Ты ходишь тут как привидение уже который день. Что в итоге случилось? Ричи фотки скидывал — это было страшно. Но что произошло у вас? Эдди сделал долгий, медленный глоток из кружки. Кофе был холодным и горьким. Он поставил кружку, выигрывая секунды, чтобы собрать в кучу разрозненные мысли, превратив их в связный рассказ. И начал. Сначала голос был монотонным, ровным, как будто он зачитывал чужие, безразличные ему факты. Но по мере того, как он погружался в повествование, в нём прорезались трещины — слышалось дрожание на слове «не доверял», сдавленность на «он просто ушёл». Он рассказал о том дне с Рейчел, о её странных, полных недосказанностей фразах: «Я с ним поговорю», «Он должен понять». О маленькой Роуз, её испуганных глазах и шёпоте: «Рейч делает что-то плохое. Она обижена на Ричи, но не говорит». О леденящей догадке, которая пришла позже, в бессонную ночь: а что, если их с Стэном появление в в тот самый раз не было совпадением? Что, если это тоже чей-то расчёт? И, наконец, о кульминации — о ссоре у калитки. Он пытался передать не только слова, но и атмосферу: холодный свет фонаря, искажённое болью и непониманием лицо Ричи, его отстранённый, стеклянный взгляд, хлопок двери машины, который прозвучал как выстрел. Он говорил медленно, скрупулёзно выстраивая хронологию, как следователь, и одновременно сам пытался взглянуть на эти разрозненные кусочки со стороны, сложить их в единую, пугающую мозаику. Закончив, он откинулся на спинку стула, чувствуя странную пустоту — будто вывернул наизнанку свою душу. Его взгляд, полный немого вопроса и усталой надежды, забегал по лицам друзей. Беверли сидела, откровенно шокированная. Её брови взметнулись вверх, губы слегка приоткрылись. Для неё, выросшей в атмосфере лжи и манипуляций, эта история пахла чем-то до жуткого знакомым. Бен же был погружён в глубокую, аналитическую задумчивость. Его доброе лицо было сосредоточенным, пальцы медленно барабанили по столу, будто перебирая невидимые аргументы. — Ну, — начал Бен, взвешивая каждое слово. — Я, честно, всегда чувствовал, что у Ричи есть… тёмная комната. Место, куда он никого не пускает. Поэтому и держал дистанцию. Он взрослый, сам разберётся. Но это… — он провёл рукой по лицу, — …это звучит уже не просто как его личные демоны. — Рейчел? — перебила Беверли, её голос звучал резко, почти с вызовом. — Мы говорим о той самой Рейчел, которая на каждом углу клялась, что он для неё всё? Что она «чувствует его, как саму себя»? И эта же девушка теперь может плести какие-то интриги, подстраивать встречи, врать? Это не сходится. Ни по одному параметру. Это не она. — Либо она не та, кем мы её считали, — осторожно возразил Бен. — Либо мы чего-то фундаментально не знаем. Роуз упомянула обиду. Настоящую, глубокую обиду. Может, Рейч действительно злится на брата за что-то такое, о чём мы не в курсе? За что-то, что она не может ему простить и о чём боится сказать прямо? — Но зачем тогда врать мне? — Эдди встал, его движения были резкими, нервными. Он подошёл к стойке, чтобы заварить новый кофе, но руки слегка дрожали. — В чём смысл давать мне эти… намёки? Обещать поговорить с ним? Ради чего? — Он прижал пальцы к вискам, где боль пульсировала с новой силой. — Может, ты что-то не так истолковал? — предположил Бен, стараясь быть голосом разума. — Слышал то, что хотел услышать? — Но даже если она и правда обижена, — парировала Бев, качая головой с таким скепсисом, будто обсуждала теорию плоской Земли, — ты веришь, что из-за своей обиды она станет намеренно калечить его отношения? Делать больно тебе, который ни в чём не виноват? Это… это уровень какой-то психологической триллер-драмы. Не в её характере. По крайней мере, не в том, который она нам показывала все эти годы. Эдди вернулся к столу с дымящейся кружкой. Аромат свежего кофе смешался с запахом пыли и картона. Все трое погрузились в тягостное, густое молчание. Пазл отказывался складываться. Картина получалась сюрреалистичной, кривой, будто нарисованной рукой сумасшедшего. Но разобраться, кто этот сумасшедший и какая у него цель, казалось невозможным. — Ладно… — Бен решительно хлопнул в ладоши, и звук был похож на хлопок паруса на ветру, разрывающий зловещую тишину. — Отставим детективы. Конкретика. По Ричи. Тебе, Эдди, нужно его вытащить. Не на допрос, а на простой человеческий разговор. Очистить поле. Вернуть хоть какую-то почву под ногами. Помириться. А уже потом, когда между вами снова будет хоть капля доверия, можно втроём — ты, он и Рейчел — устроить очную ставку. И выяснять, кто где соврал, по-взрослому, глядя в глаза. Лицо Беверли озарилось — не просто улыбкой, а сиянием одобрения и надежды. Она закивала так энергично, что её рыжие волосы заплясали. — Да! Именно! — воскликнула она. — Без этого первого шага всё остальное — просто шелест бумаги. Под их ободряющими, тёплыми взглядами Эдди почувствовал, как внутри что-то сдаётся. Сопротивление, страх нового отказа, гнев — всё это на мгновение отступило. Он с глубоким, шумным выдохом, будто готовясь к прыжку с высоты, взял телефон. Экран был холодным. Его большой палец замер над клавиатурой. Он видел отражение своего усталого лица в чёрном стекле. Затем пальцы начали двигаться, набирая короткое, простое сообщение, лишённое намёков, претензий или пафоса: «Надо поговорить. Только поговорить. Когда сможешь?» Под «аккомпанемент» их молчаливой, но ощутимой поддержки он нажал «отправить». И ощутил прилив такого облегчения и такого же страха, что его рука сама разжалась, и он буквально швырнул телефон на середину стола. Устройство, скользнув, ударилось о дерево с глухим тук и замерло, безмолвное и чёрное, как обвинение. Эдди снова выдохнул, сцепил пальцы в белый от напряжения замок, костяшки побелели. Он уставился в пространство перед собой, не видя ничего. Бен и Бев красноречиво переглянулись. Взгляд их был полон понимания. Теперь главное — не дать ему сойти с ума в ожидании. Бен первым нарушил тишину, начав рассказывать о вчерашнем дне в семье Денбро. О том, как Хэнски, обычно такой замкнутый, тихо сидел за обеденным столом, а потом неожиданно помог миссис Денбро донести продукты, и в её глазах на мгновение мелькнуло что-то тёплое, почти материнское. История была простой, бытовой, целительной в своей нормальности. Эдди слушал, и постепенно железные тиски вокруг его грудной клетки начали ослабевать. А потом наступил вечер. Коробки были сдвинуты в угол, создав подобие сцены. Беверли нашла на полке забытый динамик, подключила его, и пространство заполнил зажигательный, победный бит Lady Gaga. Бен с торжествующим видом достал из холодильника бутылку красного вина — недорогого, но купленного специально «на последний вечер». И троица, с внезапным, почти детским азартом, решила устроить «прощальный пир» из стейков, хотя их кулинарный опыт ограничивался макаронами с сыром. Кухня в мгновение ока превратилась в поле для импровизации: Бен, нахмурив лоб, вчитывался в рецепт на экране телефона, Беверли с вызовом разогревала огромную чугунную сковороду до дымка, а Эдди, наконец сбросив оцепенение, с хирургической точностью нарезал помидоры и листья салата. Они носились, сталкивались, шуточно обсыпали друг друга солью и перцем, подпевали на всю глотку, абсолютно не заботясь о чистоте звука. Их смех был громким, искренним, очищающим. В этом простом, шумном, абсолютно настоящем веселье Эдди нашёл своё спасение. Он смотрел на них — на Бена, такого огромного и нежного, осторожно переворачивающего стейк, и на Беверли, такую сияющую и свободную, дирижирующую ложкой как микрофоном, — и его охватило волной такой глубокой, щемящей благодарности, что на мгновение перехватило дыхание. Два таких разных мира, две половинки его жизни — тихая, преданная дружба с Беном и яркая, спасительная связь с Беверли — сошлись и создали нечто невероятно прочное, тёплое, непотопляемое. Они были живым доказательством. Доказательством того, что доверие, честность и поддержка — не абстракции. Он редко бывал с ними вот так, втроём, но в этот вечер, в этой пахнущей чесноком, вином и счастьем кухне, он чувствовал себя частью чего-то большего. Частью семьи, которую выбрал сам и которая выбрала его. Их кулинарный эксперимент, на удивление, увенчался успехом. Стейки, хоть и разной степени прожарки, пахли съедобно и даже аппетитно. Голод, разожжённый физической активностью и вином, был звериным. Они с шумом и смехом разложили мясо и салат по тарелкам, открыли вторую бутылку и уселись за стол, заваленный упаковочным скотчем и этикетками. Но даже волчий аппетит не мог заглушить их болтовню. Они жевали, говорили, спорили о безделицах, и смех с набитыми ртами был настолько дурацким и заразительным, что есть становилось почти невозможно. Слёзы от смеха катились по щекам. Разговор, естественно, вернулся к Нью-Йорку. Огромный, сияющий всеми огнями мира, пугающий и невероятно манящий мегаполис. Для Эдди он оставался картинкой из журнала, далёкой, почти фантастической мечтой. Для Бена и Беверли он уже был очерченным на карте маршрутом, билетами на самолёт и списком первых дел по прилёте. Они говорили о нём с таким светом в глазах, с такой уверенностью, что это было не просто понятно — это было очевидно: мальчик и девочка, выросшие в самом душном и тёмном углу Америки, своими руками строили лифт на самый её верхний этаж. — Слушай, Эд… — Бен прокашлялся, слегка смущаясь, и его большая, тёплая ладонь нашла руку Беверли на столе, сомкнувшись вокруг её пальцев. Этот простой жест был наполнен такой бездонной нежностью и преданностью, что у Эдди в груди ёкнуло что-то сладкое и грустное одновременно. — Мы… мы звали Билла с нами. Но он хочет остаться. С отцом. Хотя бы пока не закончит колледж. — Он обменялся с Беверли долгим, понимающим взглядом, без слов передавая ей эстафету. — Ну, а мы… мы не можем не спросить, — сказала Беверли, и её зелёные глаза смотрели на Эдди прямо, без тени сомнения или жалости, только с искренним, горячим предложением. — Может, поедешь с нами? Каспбрак выронил вилку. Металл с глухим лязгом ударился о край тарелки. Кусок мяса отскочил на стол. Он поперхнулся не едой, а слоем неожиданности, который перекрыл дыхание. — Ч-что? — выдавил он, и его голос прозвучал тонко, по-детски. — В Нью-Йорк, Эд! — Бен улыбнулся своей доброй, открытой улыбкой. — Я устрою тебя к себе в клуб. Ты же в диетологии, в ЗОЖ — как рыба в воде. Это прямо твоё. А если будут вопросы, я помогу, мы все поможем. Мы справимся. И тут на Эдди нахлынуло. Сперва — просто физическая реакция: горячие, неконтролируемые слёзы навернулись на глаза, затуманив глаза. Он смотрел то на Бена, то на Беверли, и его мозг отказывался обрабатывать информацию. Он никогда. Никогда не позволял себе мечтать о таком. Нью-Йорк был декорацией, фоном для фильмов про успех, который случался с другими людьми. Не с Эдди Каспбраком из Дерри, сыном ипохондрички, вечным паникёром с ингалятором в кармане. Это предложение пахло не просто переездом — оно пахло бегством, перерождением, шансом стереть прошлое и начать с чистого листа. Большой город, где можно затеряться и в то же время — найти себя. Где воздух, наверное, не пропитан страхом и сыростью старых дренажных канав. Он вскочил. Стул отъехал назад с резким скрипом. Они поднялись синхронно с ним, будто связанные невидимой нитью. И вот они уже стоят втроём в тесном, душном, невероятно тёплом объятии посреди кухни, заваленной коробками. Их смех — громкий, освобождающий, полный чистой радости — заполнил комнату. На мгновение Эдди почувствовал, как все его тревоги, вся тяжесть последних недель отступают, растворяются в этом вихре дружбы, поддержки и веры в него. Но стоило ему закрыть глаза, расслабиться в их объятиях, дать себе секунду чистой радости, как его накрыло другим чувством. Более глубоким, более острым, более привычным. Он почувствовал на своей спине не широкие, дружеские ладони Бена и Беверли, а другие руки. Длинные, с тонкими пальцами пианиста и шершавыми костяшками боксёра. Руки, которые могли быть невероятно нежными и смертельно цепкими. Перед внутренним взором всплыло лицо — бледное, с резкими скулами, обрамлённое чёрными, вьющимися, вечно непокорными прядями. Глубокие, почти чёрные глаза, в которых всегда танцевала насмешка, а в последний раз горел холодный, ранящий недоверием огонь. Эта бесшабашная, кривая улыбка, появлявшаяся даже когда было больно. Смех, который звучал как вызов всему миру. Запах — кожи, дорогого одеколона, сигарет. Все эти образы, звуки, ощущения пронеслись в его сознании вихрем, и у каждого было одно, единственное имя. Ричард Тозиер. — Я не могу, — прошептал Эдди, и его голос прозвучал хрипло, срываясь. Он отстранился от друзей, и в его широко раскрытых глазах снова вспыхнула знакомая тревога, теперь смешанная с острой, режущей глупостью. — Всё в порядке, — тихо, без малейшего упрёка, сказала Беверли. Она смотрела на него с таким пониманием, что ему стало стыдно за свою слабость. — Мы всё понимаем. Правда. — Но если когда-нибудь… в любой момент… захочешь, — мягко закончил за неё Бен, — дверь будет открыта. Всегда. Мы будем только рады. Только рады. И Беверли снова, мягко, но настойчиво, притянула его к себе. На этот раз он не сопротивлялся. Он растворился в этом объятии полностью. Без сожалений, без внутренней борьбы. Он просто стоял, чувствуя тепло их тел, стук их сердец где-то рядом, и знал — знал на уровне костей — что у него есть эти люди. Люди, которым он будет нужен и важен несмотря ни на что. Не за что-то, а просто потому, что он — Эдди. Даже если он никогда не купит билет в Нью-Йорк, даже если этот город так и останется красивой открыткой на его холодильнике, сама возможность, само предложение, факт того, что его хотели взять с собой в будущее, были бесценным даром. Даром, который согревал изнутри. **************************************************************************** Воздух в комнате Ричи Тозиера был спёртым, пропитанным запахом старой боли (мази, таблетки), пыли и застоявшейся ярости. Шторы были полузадернуты, отбрасывая на полосы грязно-жёлтого света, в которых клубилась пыль. А в центре этой камеры, как раненый тигр, метался её хозяин. — Да это же полный, абсолютный, конченый бред! — рявкнул Ричи, и его голос, сорванный криками и недавними травмами горла, прозвучал хрипло, болезненно громко. Со всей силы, на которую ещё были способны его воспалённые, но сильные мышцы плеч, он швырнул диванную подушку в стену. Та ударилась о гипсокартон с глухим, удовлетворяющим буфф, оставив лёгкую вмятину, и сползла на пол в облаке пыли. На его кровати, служившей своеобразными трибунами для этого бесконечного матча саморазрушения, сидели зрители — Билл Денбро и Рут Тозиер. Они провели здесь весь день, наблюдая, как их друг и брат ходит кругами по своей клетке. Его походка была неровной, с заметной хромотой на правую ногу — отёк с колена ещё не сошёл полностью. Каждый резкий поворот, каждый неосторожный жест заставлял его лицо искажаться гримасой, и он издавал сдавленное, животное мычание — то от стреляющей боли в прооперированных рёбрах, то от ноющей ломоты в травмированной руке. Подушки, книги, мятая одежда — всё летело в стены с завидной регулярностью. Они оставались, потому что читали в его глазах то, что он никогда не сказал бы вслух: «Не уходите. Я не справлюсь один». Они видели, как под броней бравады он медленно, но верно трещит по всем швам под гнётом противоречий, чувства предательства и каши в голове. Они боялись, что в припадке ярости он и вправду может неосторожным движением загнать осколок ребра в лёгкое. И, возможно, впервые за долгие годы, Ричи Тозиер молчаливо, своим упрямым молчанием, принял их присутствие как помощь. — Стэн же строго-настрого запрещал тебе так двигаться, — тихо, почти шёпотом, как будто боясь спровоцировать ураган, вмешался Билл. — Говорил, покой — главное для заживления. И нога, и рёбра… — Да пошёл к чёрту этот зануда в белом халате! — огрызнулся Ричи, наклонился, схватил следующую подушку с пола и запустил ею в уже морально приготовившегося Билла. Тот лишь инстинктивно прикрыл лицо руками, и подушка мягко шлёпнулась рядом. — Нам потом не ной, что тебя опять отчитали как школьника Стэн и Паркер, — с деловым, почти материнским видом сказала Рут, поднимая подушку. — И что процесс заживления из-за твоей гиперактивности откатился на неделю назад. — И без лишних церемоний, с силой метнула её прямо в голову брата. — Ай, чёрт! — Ричи инстинктивно схватился за висок, где подушка угодила точно по старому синяку, а другой рукой, где треснула кость в запястье, резко опёрся о стену, чтобы не упасть. Боль пронзила его яркой вспышкой. — Напомню, сотрясение у меня тоже ещё не прошло, на минуточку! Можешь убить! Рут лишь безразлично пожала плечами, её лицо выражало «сам виноват». Этот её жест, такой знакомый и домашний, вызвал у Билла сдержанную, но тёплую улыбку. Он всё ещё смотрел на неё как заворожённый, забыв на секунду о драме вокруг. Ричи, поймав этот взгляд, лишь с выражением крайнего, почти карикатурного раздражения закатил глаза к потолку и снова зашагал, будто выбивая ногами яростный ритм своей внутренней бури. — Ладно, хватит цирка, — Рут хлопнула в ладоши — резко, как судья, открывающий заседание. — Давай структурно. Подведём черту под этим бардаком. Факт первый: ты все эти месяцы, как послушный щенок, вёл себя по указке своей близняшки. Верил ей на слово, не задавая вопросов. Факт второй: только после разговора с Эдди у тебя в голове, наконец, щёлкнуло, что она могла что-то недоговаривать. — Она сделала паузу, давая словам впитаться. — И на основании этих двух фактов ты всё ещё пытаешься уверить себя и нас, что ты не конченый… ну, в общем, не самый сообразительный человек на свете? — Можно без перехода на личности? — Ричи наконец остановился, скрестив руки на груди в классической защитно-вызывающей позе. Но в его глазах, помимо раздражения, читалась усталость. — Это не переход, Рич. Это констатация по фактам. Прими и живи дальше. Продолжим. — Рут хрустнула шеей, готовясь к длинной, логической атаке. — После твоей эпической ссоры с Эдди ты, в попытке найти хоть какую-то опору, выложил всю историю Патрику. И что мы наблюдаем? Ровно следом — Рейчел исполняет номер с исчезновением. Не берёт трубку, не приходит домой, на прямой вопрос отвечает уклончиво или агрессивно. Ииии… — она подняла указательный палец, медленно описывая им в воздухе круг, и в итоге указала им прямо на Ричи, как орудием обвинения, — …ты всё ещё позволяешь себе сомневаться в том, что она что-то замышляет! — Она развела руки в стороны, будто демонстрировала очевидную, вопиющую истину. — Итог: ты проигрываешь в соревновании по сообразительности даже этому углу. У угла, по крайней мере, есть чёткие границы и он знает, где его место. Ричи в ответ лишь наклонил голову набок, показал ей средний палец — жест грубый, подростковый, но в данной ситуации почти братски-нежный, знак того, что он её услышал, но сдаваться не намерен. И снова зашагал, теперь уже по более узкому кругу. — И сколько ты планируешь держать эту паузу с Эдди? — осторожно, как сапёр, спросил Билл, обменявшись с Рут быстрым взглядом. Та молча обвела руками его фигуру, без слов говоря: «Даже он понимает!». — Может, сначала всё-таки найти в себе силы поговорить с ним? Просто помириться. А уж потом, когда между вами снова будет мост, все вместе... — А что я ему скажу? — вопрос вырвался у Ричи не как вызов, а как тихий, исчерпанный стон. Он остановился, повернулся к ним, и в его глазах, наконец, не было ни бравады, ни злости. Только пустота усталости и растерянности. — Я же дал слово Рейч. Клятвенно обещал ей не говорить ему ничего. Ни слова. Как я могу это нарушить? Это же... предательство. — Это, между прочим, ещё один жирный, вопиющий, мигающий неоновыми буквами звоночек, — на выдохе, почти шепотом, процедила Рут и повалилась на кровать, раскинув руки, как после тяжелейшего морального боя. — Когда тебя заставляют давать такие обещания... это не о защите. Это о контроле. — Я бы ещё слова Роуз не сбрасывал со счетов, — добавил Билл, его пальцы нервно перебирали край одеяла. — Она чувствует пространство между словами. — Она ребёнок, Билл! — Ричи отмахнулся, но жест был слабым, лишённым прежней уверенности. — Чувствительный, да. Но ребёнок. У неё своя детская логика. — Очень умный и до жути чувствительный ребёнок! — Рут снова поднялась на локтях, её глаза горели холодным, аналитическим огнём. — Я не припомню ни единого случая за все эти годы, чтобы её «ощущения» оказались просто фантазией! Именно она первая, ещё когда все умилялись, сказала мне: «Твой парень смотрит на других девушек, как на вещи. Он делает тебе больно словами». И оказалась на сто процентов права! — У тебя есть парень? — Билл повернулся к ней, и в его голосе прозвучала не просто любопытная нотка, а что-то вроде тихой паники, смешанной с внезапной ревностью к незнакомому призраку из прошлого. — Уже нет, — Рут подмигнула ему, и этот лёгкий, игривый жест заставил краску залить его щёки и уши. Она снова уставилась на брата. — И ты сам прекрасно знаешь, как часто она оказывается права! Вы же с ней проводили кучу времени вместе! Она тебя любит больше всех! — Итого, — Ричи устало взвыл, звук вышел из его груди хриплым, полным бессилия. Он медленно, с трудом, будто каждое движение причиняло боль, опустился в кресло у окна. Пыль вспорхнула облачком. — У меня есть смутные «ощущения» семилетней девочки и слова парня, который... который мог что-то не так понять. Против слов моей сестры. Моей сестры-близнеца, с которой я делил всё с самого начала. С которой я чувствую, когда ей плохо, даже за мили. Просто супер. Идеально сбалансированная ситуация. — Да! — воскликнула Рут, хлопнув ладонью по матрасу. — И в этой, с позволения сказать, «сбалансированной» ситуации, даже если на весы бросить всю вашу мистическую близнецовую связь и прочую эзотерику, чаша решительно перевешивает в сторону не Рейчел! — Во-первых, она и твоя сестра тоже, не забывай. Во-вторых, — Ричи говорил это, глядя в потолок, будто обращаясь к невидимому судье, — Рейчел бы никогда. Слышишь? Никогда не стала бы намеренно, осознанно врать мне. Не в её это природе. Значит, здесь какое-то чудовищное недопонимание. Напутанность. И я её... я её только сильнее запугал, наверное. Надо было быть осторожнее. — Боже ты мой... — Рут закатила глаза с такой силой, что казалось, они сейчас выкатятся и покатятся по полу. — Жаль, пистолет остался на хранении у Рея. Я бы с огромным, неподдельным удовольствием сейчас из него постреляла. — Она сложила пальцы в виде пистолета, прицелилась, «выстрелила» в брата беззвучным «пыщ!», а затем, с театральным, уставшим вздохом, приставила «ствол» к собственному виску. — Ты умеешь стрелять? — Денбро раскрыл рот от изумления, его глаза стали круглыми. — Да, Рей учил, — кивнула Рут, и в её глазах мелькнул тот самый озорной, опасный огонёк, который так притягивал и пугал Билла одновременно. — Хочешь как-нибудь со мной съездить на наше стрельбище? Могу показать азы. — Я бы... я бы с огромным удовольствием! — выпалил Билл, и тут же смущённо опустил взгляд, понимая, как это прозвучало. — Уильям Денбро! — Ричи резко оторвал ладони от лица, на котором застыла гримаса смеси боли, раздражения и какой-то отцовской обеспокоенности. — Не мог бы ты свои романтические порывы, направленные на мою несовершеннолетнюю сестру, осуществлять где-нибудь в другом месте? В идеале — вне моего поля зрения? В некоторых, особо пуританских штатах, за такое могут и не похвалить! Рут рассмеялась — звонко, беззаботно, её смех был как всплеск чистой воды в этой затхлой комнате. Билл, заливаясь краской смущения, от которого, казалось, загорелись даже его веснушки, резко отвернулся к окну, делая вид, что его невероятно интересует вид на покосившийся забор соседа. Ричи, наблюдая эту сцену, не смог сдержать короткую, уставшую, но всё же настоящую ухмылку. Он покачал головой, закатил глаза, как бы говоря «молодёжь пошла», и, опираясь на подлокотник, снова поднялся на ноги. Боль в боку пронзила его острой иглой, и он на мгновение замер, стиснув зубы. — Вы, по сути, предлагаете мне стать последним ублюдком в глазах собственной сестры, — констатировал он, глядя куда-то в пространство между ними. — Предать её доверие. Ради... чего? — А она тебе предлагает стать ублюдком в глазах Эдди! — неожиданно твёрдо, почти горячо парировал Билл, отворачиваясь от окна. Его застенчивость куда-то испарилась, осталась только праведная убеждённость. — Который тебе ничего такого не сделал! — Тебе вообще обязательно кого-то слушаться слепо? — Рут встала с кровати и подошла к брату ближе. Она смотрела на него не свысока, а глаза в глаза, пытаясь достучаться. — Если уж на то пошло, то почему именно Рейчи? Почему не меня? Почему не голос собственного разума, который, я уверена, там где-то тихо пищит? — Ооох, да всё просто, — с театральным, усталым вздохом закончил за неё Билл, откидываясь на подушки и глядя в потолок. — Потому что ты не его сестра-близнец, с которой он связан невидимой пуповиной. Которую он «чувствует», но при этом упорно отказывается видеть, что его водят за нос! Ричи уже собрался что-то парировать — язвительное, колкое, чтобы отгородиться, — развернулся к ним, открыл рот... Но в этот самый момент, когда слово уже готово было сорваться с его губ, дверь в его комнату с силой распахнулась. Она не открылась — её швырнули. Дверь ударилась о стену с оглушительным, пугающим в тишине БАМ!, и от удара задрожали стёкла в оконной раме. На пороге стояла Рейчел. Но это было некое жуткое подобие той Рейчел, которую все знали. Её лицо было мертвенно-бледным, кожа под глазами — синюшной и прозрачной, будто она не спала несколько суток. Глаза, обычно такие ясные и умные, сейчас были опухшими, заплывшими от слёз, краснота прожилок контрастировала с белизной склер. Следы смытой туши чёрными подтёками сползали по щекам. Волосы, всегда уложенные с небрежной аккуратностью, сейчас были сбиты в дикий, растрёпанный пучок, из которого выбивались пряди. Она стояла, слегка покачиваясь, будто её удерживало на ногах только напряжение всех мышц. Её взгляд, полный немой, животной агонии, скользнул по Биллу, задержался на Рут на долю секунды (в ней мелькнуло что-то вроде укора), чтобы в итоге впился в Ричи. В её глазах бушевала буря — обиды, гнева, отчаяния и чего-то ещё, более тёмного, похожего на панический страх потери контроля. — Я так больше не могу, — её голос был хриплым, надтреснутым, будто она долго и беззвучно кричала. Слова выходили шёпотом, но отчётливо, как лезвие по стеклу. — Ты... ты обещал. — Рейч... — Ричи сделал шаг вперёд, забыв о боли, о хромоте, обо всём. Вся его бравада, всё раздражение, вся усталость мгновенно испарились, сменившись приливом чистой, неотфильтрованной тревоги. Он видел её боль, и его собственная разбитость отступила перед этим зрелищем. — Давай поговорим. Нормально. Спокойно. Сядем, я всё объясню, ты всё объяснишь... Мы... — НЕТ! — она крикнула так громко и пронзительно, что все трое в комнате вздрогнули, как от удара током. В припадке ярости, бессилия и отчаяния она ударила кулаком в деревянный косяк двери. Удар был несимволическим — он прозвучал глухим, плотным тук, от которого по костяшкам её пальцев, наверняка, побежала волна острой боли. Но она даже не моргнула. — Выбирай, Ричи. — Она бросила эту фразу не как ультиматум, а как приговор. Голос её дрожал, но слова были чёткими, отточенными. — Просто выбирай. И затем, не дожидаясь ответа, не глядя больше ни на кого, она резко развернулась и хлопнула дверью. Не просто закрыла. Захлопнула с такой силой, что по стене пробежала лёгкая дрожь, а в комнате на секунду воцарилась оглушающая тишина, будто после взрыва. — Рейчи, стой! Объясни что ты имеешь в виду! — Ричи, забыв всё на свете, рванулся за ней в коридор. Его голос, полный растерянности, страха и мольбы, затих в глубине дома, заглушаемый быстрыми, удаляющимися шагами. В комнате остались только они двое. Тишина была теперь тяжёлой, густой, как сироп. Рут и Билл переглянулись. В этом долгом взгляде не было ни удивления, ни вопроса, ни даже осуждения. Было только холодное, горькое, окончательное понимание. Понимание того, что они только что стали свидетелями не ссоры, а театрально поставленной сцены. Сцены, где Рейчел играла роль жертвы, а Ричи был назначен и палачом, и судьёй. — Никогда... никогда в жизни не думала, что скажу такое про собственную кровь, про сестру, — прошептала Рут, и её голос был тихим, но в нём звучала не злость, а глубокое, леденящее разочарование. Она с тяжёлым, будто обречённым выдохом опустилась рядом с Биллом на край кровати. Пружины жалобно заскрипели. — Но какая же она... манипулятивная, эгоистичная... тварь. Какая отъявленная тварь. — Полностью... полностью согласен, — Билл повернулся к ней, и в его глазах читалась не только поддержка и сочувствие к ней, но и что-то большее — глубокая, тихая нежность. Он видел, как это её ранит, и это ранило его. — Это было... как в плохом фильме. — Он тихо выдохнул и увел взгляд в сторону. — Как только во всём этом хоть что-то прояснится... — он запнулся, собираясь с духом, — ...сходим в кино? На что-нибудь... — Отпросишь разрешение у моего драгоценного, слепого и упрямого братца — пойдём куда захочешь, — она попыталась подмигнуть, сделать вид, что всё в порядке, но улыбка получилась кривой, хрупкой. Вместо шутки она закрыла лицо ладонями, её тонкие плечи слегка вздрогнули. Она погрузилась в переживания за брата, за ту пропасть, в которую он теперь летел, зажат между молотом собственной честности и наковальней сестринской манипуляции. И Билл, не говоря ни слова, просто осторожно, почти неслышно, положил свою большую, тёплую руку ей на спину, между лопаток. Просто положил и оставил там, как якорь.