Между нами ничего не будет

Город спал непробудным, болезненным сном августовского полудня. Воздух был не просто горячим — он был плотным, вязким, как сироп, наполненным запахом раскаленного асфальта, пыли и увядающей в палисадниках зелени. Казалось, само время застыло в этой золотистой, тягучей массе. Эдди Каспбрак шел, не поднимая глаз от тротуара, и его кроссовки с каждым шагом издавали легкий шуршащий звук, который казался ему невыносимо громким в общей гнетущей тишине. Он смотрел на трещины в серой плитке — одни тонкие, как паутинки, другие — широкие и глубокие, с пробивавшейся сквозь них упрямой, выжженной травой. Его мозг, привыкший к анализу и поиску угроз, бессознательно считывал этот узор, находя в нем зловещие знаки: вот трещина, похожая на молнию — предвестник бури; вот круглое пятно от давно высохшей жвачки — ловушка; вот сеть мелких расходящихся лучей — паутина, в которой можно запутаться. Он избегает меня, — эта мысль стучала в его висках в такт шагам, монотонная и неумолимая, как капель воды. Две недели. Четырнадцать дней. Каждый из этих дней был наполнен нарастающей тревогой, которая начиналась как легкий, едва уловимый зуд где-то под грудной клеткой и к вечеру превращалась в настоящую боль, сжимавшую легкие. Ричи Тозиер, его Ричи, человек-ураган, источник бесконечного шума и энергии, внезапно стал призраком. Его звонки, обычно сыпавшиеся как из рога изобилия, теперь были редкими, короткими и странно отстраненными. «Эдс, не сегодня, голова раскалывается просто в дребезги, ты не представляешь», — голос по телефону звучал приглушенно, будто Ричи говорил, зарывшись лицом в подушку. «Завал на работе, клиенты, дедлайны, сам не свой», — это уже звучало более гладко, но в интонации проскальзывала фальшивая нота, которую Эдди, знавший каждую модуляцию этого голоса, слышал совершенно отчетливо. Ложь. Это слово жгло изнутри. Не грубая, топорная ложь, а виртуозная, отточенная, с легкой дрожью в голосе, призванной вызвать жалость. И от этого было еще больнее. А Билл… Верный, надежный Билл Денбро, который обычно первым предлагал собраться всем вместе, чтобы «разрулить проблему за пиццей», вдруг ушел в глухую оборону творческого процесса. «Пишет, Эдди. Новый сценарий. Говорит, вдохновение накрыло, нельзя тревожить», — сообщила ему Беверли, и в ее голосе тоже слышалось легкое недоумение. Слишком чисто. Слишком гладко, как отполированная маска. Подозрения, темные и липкие, как деготь, начали заполнять сознание Эдди. Они рисовали картины одна нелепее другой: а что, если Ричи просто устал от него? Может, он нашел кого-то нового? Кого-то более… простого. Нормального. Мысль была настолько ядовитой, что Эдди физически поморщился, как от удара. Но хуже было другое: а что, если они вместе? Ричи и Билл? Скрываются ото всех, строят какие-то свои, новые планы, в которых для Эдди Каспбрака просто не нашлось места? Эта картина казалась одновременно нелепой и невероятно болезненной. Отчаявшись, он позвонил Стэнли Урису. Стэн, голос разума, человеческий компас, чья честность порой граничила с жестокостью. Если кто и скажет правду, так это он. Звонок длился недолго. «Эдди, Ричи действительно не в порядке. У него… все очень плохо заживает. Билл? А, ну работает. Он плохой лжец, тебе ли не знать». Голос Стэна был ровным, спокойным, не оставляющим сомнений. Но где-то в самой глубине, в том самом месте, где жила параноидальная интуиция Эдди, шевельнулось что-то холодное. Слишком гладко. Слишком готовый ответ. Как будто Стэн тоже… повторял заученную легенду. Поверить было проще. Гораздо проще, чем допустить, что Урис лжет, выгораживая человека, которого терпеть не может. Но это простое решение не принесло облегчения. Оно оставило после себя горький осадок недосказанности и тягостное чувство, что его, Эдди, мягко, но твердо вывели за скобки чего-то важного. Совет Беверли Марш и Бенджамина Хэнскома стал последней соломинкой. Они выслушали его сбивчивые, полные тревоги речи за ужином, и Бев, положив свою теплую ладонь поверх его холодных пальцев, сказала просто: «Просто приди, Эдди. Без звонков, без предупреждений. Увидишь всё своими глазами. Иногда забота выглядит как вторжение, но это все равно забота». Бен лишь кивнул, его мудрый, спокойный взгляд говорил: «Это единственный способ». Идея казалась Эдди варварской, нарушением всех границ. Он ненавидел непрошеных гостей и содрогался при мысли стать одним из них. Но отчаяние и та самая забота, о которой говорила Бев, перевесили. Он провел полчаса в кондитерском отделе дорогого магазина, сжимая в потных ладонях коробку швейцарского пралине — жалкий, неуклюжий белый флаг, символ мирных намерений, за которым скрывалась целая армия страхов. И вот он шел. С каждым шагом его уверенность таяла, как мороженое на этой адской жаре. «А что, если он правда совсем плох? Лежит бледный от чего синяки выглядят еще болезненнее на его коже, а я ворвусь к нему с глупыми конфетами? Я буду выглядеть как полный идиот. А что, если он просто выгонит меня? Скажет то, чего я боюсь больше всего: «Отстань, Эдди»». Ноги становились тяжелыми, будто налитыми свинцом, а в груди снова начало сжиматься знакомое, ненавистное кольцо. Но глубоко внутри, под всеми этими слоями страха и сомнения, тлел маленький, упрямый уголек. «Он не отступил. Ни разу. И я не могу. Не сейчас». Погода была не просто фоном — она была активным участником его мрачной драмы. Солнце не светило — оно истязало город, выжигая краски до блеклых, выцветших тонов. Воздух был неподвижным и тяжелым, им было трудно дышать даже здоровым легким. Эдди чувствовал, как каждую порцию этого раскаленного воздуха его бронхи принимают с трудом, как незваного гостя. Ни малейшего дуновения, ни намёка на прохладу, которую обещали где-то далеко на горизонте свинцовые тучи. Даже мысли о скорой, дождливой осени, обычно навевавшей на него тоску, сейчас казались сладким, недостижимым спасением. Весь мир замер в предсмертной агонии этого лета, и Эдди чувствовал себя его частью — застывшим, беспомощным, медленно выгорающим изнутри. Он остановился перед знакомой дверью дома Тозиеров. Дерево было теплым на ощупь, почти горячим. Его рука, сжатая в кулак, замерла в нескольких сантиметрах от поверхности, будто между ним и дверью существовало невидимое силовое поле. И тут его накрыло. Волна паники пришла не с криком, а с тихим, ледяным ужасом, заполнившим всё тело. Знакомое стальное кольцо сдавило грудь, легкие судорожно сжались, отказываясь впускать воздух. Сердце заколотилось с такой силой, что он услышал его стук в ушах. Он прислонился лбом к прохладной деревянной панели, чувствуя, как пот стекает по вискам. Его пальцы, дрожа, нащупали в кармане штанов гладкий пластик ингалятора. Вытащить его, снять защитный колпачок, поднести ко рту — эти движения были отработаны до автоматизма, но сейчас каждое давалось с трудом. Шипение. Глубокий, дрожащий, спасительный вдох. Горьковато-металлический вкус сальбутамола разлился по языку. Он закрыл глаза, плотно прижав веки, и начал считать, как учила мать в далеком детстве: «Раз… два… три… четыре…» Сердцебиение медленно, неохотно, начало сбавлять свой бешеный ритм. «Ты выжил в Дерри. Ты выжил после Бауэрса. Это просто дверь. Он за этой дверью. И он… он твой друг. Он должен быть твоим другом». С огромным усилием воли он оттолкнулся от косяка, расправил плечи — жест, полный показной бравады, за которой не стояло ничего, кроме желания не упасть здесь, на пороге. Ричи бы уже двадцать раз постучал, позвонил в дверь и заглянул в окно. Он сделал последний, самый глубокий вдох, поднял руку — и в этот миг дверь отворилась сама, с легким скрипом петель. — Воооу, привет, Эдди-спагетти! Робин. Она стояла в проеме, заслонив собой коридор, одна рука на бедре, другая — на косяке. Ее появление было настолько неожиданным, что Эдди на миг онемел, его мозг лихорадочно обрабатывал данные, как компьютер, получивший неверную команду. Её улыбка была широкой, открытой, возможно, даже слишком открытой. Её карие глаза, похожие на глаза Ричи, но с более острым, хитрым выражением, бегали: смотрели на него, на коробку в его руках, потом куда-то за его спину. Почему? Её рука уже тянулась к конфетам, быстро, почти хватающе. Он не мог понять, почему она их забирает, не давая войти с подарком. Было ощущение ритуала, отвлечения. Она явно что-то скрывала. — О, Робин, привет! — его собственный голос прозвучал неестественно высоко и хрупко, как тонкое стекло. Он попытался заглянуть за её спину, в полумрак коридора, выискивая хоть какую-нибудь знакомую деталь: сбитую с вешалки куртку Ричи, его разбросанные по тумбе ключи, звук из комнаты — музыку, смех, что угодно. — А Ричи… — Ричи не дома. — Фраза была выброшена быстро, отточенно, будто заученная наизусть строчка. Её пальцы уже обхватили коробку, и Эдди почувствовал легкое сопротивление, когда инстинктивно не отпустил её сразу. Она явно и настойчиво забирала подарок, не давая ему войти с ним, как с паролем. — Он, между прочим, сладкое не жалует, аллергия у него, — продолжила она, и её слова прозвучали как оправдание, которого Эдди не просил и которое породило новую волну подозрений. — Оу… — он сделал паузу, заставляя свой мозг работать, анализировать. — А где он? — Он нахмурился, пытаясь придать своему лицу выражение не просто любопытства, а лёгкой, но настойчивой требовательности, которую он когда-то видел у Билла. — Судя по всему, укатили куда-то пострелять. Он тебе срочно нужен? — Слово «пострелять» вызвало в голове Эдди кавалерийскую атаку нелепых и пугающих образов. Стрельба? Из чего? В кого? Ричи? Робин уже достала телефон, её тонкие пальцы порхали по экрану. — Стрелять? — Его собственный голос показался ему чужим, тонким и перекошенным от напряжения. Он мотнул головой, пытаясь физически стряхнуть наваждение, очистить мысли. «Соберись, Каспбрак. Ты не просто обиженный друг, ты детектив сейчас. Собирай улики. Анализируй». — Да… да, вообще-то, очень срочно, — сказал он, вкладывая в голос как можно больше убедительности. — Что ж, тебе повезло, что у меня сегодня окно. — Она снова спрятала телефон, движение было резким, почти нервным. Прошла мимо него, и волна её дерзких духов с нотами пачули на миг перебила удушливый запах асфальта. Она захлопнула дверь с таким уверенным щелчком, будто навсегда отрезала его от мира нормальности. — Я уже вызвала такси. Съездим, заберём твоего блудного барашка. Нужно только дождаться. Она встала напротив, сложив руки на груди, и её оценивающий, изучающий, бесцеремонный взгляд пополз по нему, как физическое прикосновение. Эдди почувствовал, как жар разливается по щекам и шее. Он стоял под этим взглядом, как экспонат под софитами, и ему хотелось провалиться сквозь землю. Ему казалось, что она смотрит на него как на странное насекомое или потенциального члена семьи, которого нужно оценить. Он отвернулся, сконцентрировавшись на глубокой трещине в плитке, но её звонкий, искренний смех заставил его вздрогнуть. — Наконец-то выпал шанс рассмотреть тебя поближе. — Не очень-то этично разглядывать человека, как экспонат в музее, — выдавил он из себя, и его голос прозвучал слабее, чем он хотел. — Ладно, ладно, не кипятись, — она подняла руки в шутливой капитуляции, но её губы всё так же были растянуты в улыбке. — А что у вас, ребята, вообще стряслось? Рейчел дома не ночует, Ричик ходит, будто на похоронах, в себя не придет, Рут и твой Билл сутками с ним в комнате торчат, запершись, шепчутся о чем-то… Её слова лились потоком, и Эдди цеплялся за каждое, как утопающий за обломки. Факт, что Рейчел не ночевала дома, указывал на серьезный конфликт. То, что Рут и Билл были заперты с Ричи, означало совещание, обсуждение проблемы. Картина начала складываться в тревожный, сюрреалистичный коллаж, где все знакомые элементы вместе не имели смысла. — Билл? — он перебил её резко, почти грубо. — Билл здесь? Каждый день? На её лице промелькнула тень — быстрое, едва уловимое изменение: легкое округление глаз, мгновенное поджатие губ. Она явно проговорилась и сейчас пыталась выкрутиться. — Оооо, блин… — Она насупилась, сделав преувеличенно виноватое лицо. Но спектакль был уже виден. — Так ты и правда в неведении… Я думала, ты в курсе, раз уж вы с Ричи… Ну, в общем. И тут в Эдди что-то прорвалось. Не вспышка ярости, а холодная, тошнотворная волна осознания, поднявшаяся от желудка и затопившая всё тело ледяным ознобом. Стало ясно: они все в курсе. Все, кроме него. Урис врал. Денбро врал. Они что-то затеяли, какой-то опасный план, и его просто вывели за скобки, сочли ненадежным, слишком хрупким и тревожным, тем, кто «не справится». Эта мысль жгла сильнее любого солнца, оставляя внутри ощущение выжженной пустыни. Он чувствовал, как пальцы сжимаются в кулаки, а ногти впиваются в ладони. А он стоял здесь наивный, доверчивый идиот, думавший, что ему нужно всего лишь извиниться. Он больше не слышал Робин. Звук её голоса превратился в далёкий, раздражающий фон. Его мир сузился до внутренней боли и холодного, расчетливого гнева. С невероятным усилием он заставил мышцы лица расслабиться, сделал глубокий, ровный вдох. Он кивнул на её приглашающий жест к подъехавшему такси и двинулся следом, чувствуя, как каждый шаг отдаётся глухой, ноющей болью в груди — не от астмы, а от предательства и ощущения себя лишним. Машина была душной, тесной ловушкой. Молчание в ней было густым, почти осязаемым. Робин смотрела в окно, но Эдди кожей чувствовал её боковой взгляд. Он сам уставился в свое окно, но не видел ничего. Его внутренний взор был занят мучительной картинкой: Ричи, Билл и Рут вместе, в комнате, приглушив свет, обсуждают что-то важное без него. Они решают что-то, что касается его, но решают без него. И самое унизительное — он не мог понять, почему та незначительная ссора обернулась такой стеной. Такси вынырнуло на пустынную окраину. Вид заброшенного здания, высившегося на фоне багрового заката, довершил ощущение дурного сна. Это были руины, скелет дома с пустыми глазницами окон. Мысль, что они приехали сюда «стрелять», заставила всё внутри Эдди сжаться в ледяной ком. Робин уверенно вышла первой. Эдди вышел следом, и его ноги на мгновение прилипли к месту. Он окинул взглядом это место смерти, и рука потянулась к ингалятору в кармане. — Не задерживайся, Эд! — её властный голос нарушил ступор. Она уже шла к черному провалу входа. Внутри пахло плесенью, пылью, мочой и разбитыми надеждами. Они поднялись по полуразрушенной лестнице, где скрипели и проваливались под ногами ступеньки. Эдди инстинктивно хватался за шаткие перила. Сверху доносились голоса. Смех. И затем… выстрел. Одиночный, чёткий, сухой, с металлическим эхом. Не из игрушечного пистолета. Настоящий. Эдди инстинктивно пригнулся, сердце ушло в пятки. Робин лишь ухмыльнулась в полумраке и, уже наверху, резко завела его за угол, в укрытие за грубой бетонной колонной. — Слууушай, — прошептала она, прикладывая холодный палец к его губам. Её глаза в полутьме горели азартом детектива. — Ты же тоже не понимаешь, что происходит? Давай немного посмотрим, послушаем. Они всё равно ничего не расскажут. Как всегда. Эдди хотел отказаться. Ему претила сама мысль снова подглядывать, быть шпионом, унизительно выискивать правду по крупицам из-за угла в жизни человека, которого он… Но этот огонёк в её глазах — смесь дерзости и любопытства — остановила его. Он молча кивнул, чувствуя, как учащается пульс. И они оба, как воры, притаились и выглянули. Воздух в заброшенном зале был не просто пыльным — он был густым, как бульон из забытья, пропитанным запахом старой штукатурки, влажного кирпича и чего-то кислого, возможно, разлитого десятилетия назад вина или мочи. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь зияющие дыры окон и разбитые стекла, были не лучами, а тупыми золотистыми ножами, которые рассекали полумрак, выхватывая из тьмы клубящиеся мириады пылинок, похожих на жизнь в микроскопе. Свет падал на Ричи Тозиера, стоящего у стены, и делал его похожим на главного героя самого дешёвого, самого абсурдного спектакля. Он был привязан. Не просто так, а с театральной, почти ритуальной тщательностью. Руки, поднятые над головой, были зафиксированы грубой верёвкой к торчащей из потолка ржавой балке — когда-то, может быть, здесь висела люстра, а теперь висел он. Верёвка врезалась в запястья, оставляя красные, зудящие полосы. Каждое сухожилие, каждая мышца в его плечах и спине кричала от статического напряжения. Он не мог по-настоящему расслабиться, не мог опустить руки — только висеть на них, как марионетка, чьи нитки намотали на гвоздь. Но хуже рук были глаза. Вернее, их отсутствие. Чёрный лоскут из плотной ткани, вероятно, выдранный из старой куртки Рея, был затянут туго, перекрывая не только свет, но и само ощущение пространства. Под повязкой веки судорожно вздрагивали, пытаясь хоть что-то увидеть, а ресницы бились о влажную от пота ткань. Эта слепота была абсолютной, унизительной и вселяющей первобытный ужас. Весь мир сузился до звуков, запахов и ощущений собственного тела. А на голове, прямо на макушке его чёрных, уже влажных от испарины кудрей, с нелепым, оскорбительным балансом лежало яблоко. Зелёное, твёрдое, с восковым блеском. Он чувствовал его каждым корнем волос — холодное пятно тяжести, точку прицеливания, эпицентр всего безумия. Его шея затекла от постоянного, инстинктивного желания оставаться неподвижным. Напротив, в десяти шагах, стоял его младший брат, Рассел. Десятилетний мальчик, чьи тонкие руки с трудом, но решительно сжимали рукоятку револьвера калибра 22. Пистолет в руках ребёнка казался чудовищно большим и невероятно тяжёлым. Рассел стоял в неустойчивой, но старательной стойке, которую ему только что поправили Рей и Рут. Его лицо, обычно озорное и смешливое, было искажено гримасой сверхконцентрации. Язык, розовый кончик, высовывался из уголка рта — детский, абсолютно искренний жест полной поглощённости задачей. Его глаза, широко раскрытые, смотрели не на брата, а на яблоко. Только на яблоко. Это была для него игра. Сложная, взрослая, страшноватая, но игра. Экзамен на меткость, где в роли мишени выступал его кумир. Рей и Рут стояли чуть в стороне, как тренеры на ринге или режиссёры, наблюдающие за репетицией. Рей, старший, скрестил руки на груди, его лицо было серьёзным, почти научным. Он оценивал угол, расстояние, устойчивость Рассела. Рут, напротив, не могла скрыть весёлого, почти ликующего возбуждения. Она переминалась с ноги на ногу, её глаза блестели азартом. Это была их идея — «терапия страхом». И они наблюдали за её воплощением со смесью профессионального интереса и той особой, бесцеремонной братско-сестринской любви, которая часто граничит с лёгким садизмом. На подоконнике, в рамке разбитого стекла, как в театральной ложе, сидел Билл Денбро. Он свесил ноги наружу, но его взгляд был прикован к происходящему внутри. Его смех, который и вырвал у Ричи первую реплику, был нервным, сбивающимся, но абсолютно настоящим. Это был смех сброса напряжения, смех абсурда. Потому что иначе в этой ситуации можно было только кричать. И Ричи закричал. Вернее, его голос вырвался из сдавленной груди, хриплый, надтреснутый, лишённый привычной бархатистой дерзости. — Если он попадёт мне в голову, я клянусь, задушу вас всех, по одному! В этой угрозе не было настоящей ярости. Ярость требует ощущения силы, контроля. А он был лишён и того, и другого. В его голосе звучало отчаянное, истеричное веселье. Смесь чистого, животного ужаса и странного, почти экстатического катарсиса. Он должен был шутить. Иначе пришлось бы признать, что он, Ричи Тозиер, стоит связанный, слепой, с яблоком на голове, пока в него целится его же младший брат. Это был крик загнанного в угол зверя, который решил, что его последним актом будет не рык, а клоунада. Рей, не меняя позы, ответил с ледяным, убийственным спокойствием. Его голос прозвучал как голос разума в бредовом сне. — Во-первых, для этого кому-то нужно тебя отвязать. — Он сделал небольшую, театральную паузу, давая логике уложиться в сознании. — Во-вторых, если Рассел попадёт тебе в голову, то ты, наверное, просто умрёшь и не сможешь уже ничего сделать. Говорил же, сотрясение мозга делает мыслительные процессы вязкими. Этот тон, этот безразличный, констатирующий факты тон, вывел Ричи из себя больше, чем сама ситуация. Он дёрнулся всем телом в сторону голоса брата, верёвки впились в запястья больно, яблоко на голове качнулось, и сердце на мгновение замерло. — Я проклинаю тот день, когда я подарил тебе эту пушку! — зарычал он, и в его голосе впервые прорвалась настоящая, жгучая досада. — И тебя, ублюдок, который решил втянуть в это ещё и этих двоих! — «Эти двое» — это, очевидно, были Рут и Рассел, его сообщники. Рей лишь слегка пожал плечами, хотя Ричи этого видеть не мог. — Ну, вы же с Риком наотрез отказываетесь стрелять, — заметил он, как будто обсуждал расписание дежурств по кухне. — Вот и приходится привлекать молодое поколение. Что поделать. Эволюция, так сказать. Ричи что-то невнятно, сквозь стиснутые зубы, пробурчал — поток матерных слов и угроз, потерявших членораздельность. Он снова дёрнулся, на этот раз случайно, от судороги в затекшей ноге. Яблоко на его голове опасно накренилось, едва не скатившись. — А ты дёргайся больше, и Рассел точно попадёт тебе в голову! — крикнула Рут, и в её голосе звенело неподдельное, почти детское наслаждение. Она не просто наблюдала — она играла. Для неё это была лучшая драма, разыгрываемая в реальном времени. Она отошла и встала рядом с Реем, приняв такую же позу строгого, но увлечённого наблюдателя. — Целься, малыш! Не в яблоко, а в то, что под ним! Шучу, шучу! — добавила она, увидев, как побелели костяшки на пальцах брата, сжимающих пистолет. — Какого чёрта в меня вообще стреляет ребёнок, а не кто-то из вас, трусливых ублюдков? — голос Ричи сорвался, в нём заплясали высокие, почти визгливые нотки отчаяния и злости. — И как, блять, это должно помочь мне развеяться? Объясните мне, о великие психотерапевты! На этот раз ответила Рут, толкнув Рея локтем в бок, будто делясь шуткой. — Мы не стреляем, потому что ты до жути похож на Рейчел, особенно когда злишься и морщишь лоб, — сказала она, и в её голосе скользнула тень чего-то настоящего, неигрового. — И мы боимся, что рука дрогнет. Слишком сильные ассоциации. Убьём не того Тозиера. — Она снова засмеялась, но смех был уже чуть приглушённым. Рей, вернувшись к своей роли главного теоретика, добавил, как учёный, докладывающий о результате эксперимента: — А когда ты боишься, что десятилетний пацан вот-вот выстрелит тебе в лоб, твой мозг, Рич, волшебным образом перестаёт пережёвывать все остальные свои проблемы. Они никуда не исчезают, нет. Но на первый план выходит базовый инстинкт выживания. Вот тебе и развлечение. Терапия страхом. Очищение через предельную концентрацию на одной, простой угрозе. Ричи собрался что-то ответить, найти ещё один аргумент, ещё одно оскорбление… Но в этот момент мир сузился до точки. Раздался выстрел. Звук в пустом каменном зале был не просто громким. Он был физическим. Ударная волна ударила в барабанные перепонки, отозвалась тупой болью в висках, заложила уши воющим звоном. Эхо, как бешеный мячик, понеслось от стены к стене постепенно затихая в дальних углах. Ричи не почувствовал боли. Только странный, резкий хлопок где-то прямо над головой, будто лопнул огромный мыльный пузырь. Потом — лёгкий душ, мелкие, влажные, липкие кусочки, упавшие ему на волосы, на плечи, на ресницы поверх повязки. Сладковатый, терпкий запах раздавленного яблока ударил в ноздри. Яблока не стало. Оно просто взорвалось, разлетевшись на мякоть, кожуру и сок. На его голове теперь была только влажная, липкая пустота. Он замер. Всё его тело обмякло на верёвках, будто из него выдернули стальной стержень, на котором всё держалось. Дыхание перехватило. Потом оно вернулось — прерывистое, хриплое, судорожное. Лёгкие глотали воздух жадно, с присвистом. Он осознавал. Медленно, с чудовищной задержкой, как через густой сироп, мысль доползла до сознания: Выстрел. Яблоко. Голова… цела. Я жив. Со стороны послышались хлопки. Нет, не выстрелы — аплодисменты. Рей и Рут хлопали, не скрывая одобрения. Рассел, широко, до ушей, улыбаясь, опустил пистолет. На его лице было чистейшее, сияющее торжество. Он сделал это! Он попал! Он не подвёл! Билл, наконец, спрыгнул с подоконника. Его смех теперь звучал иначе — в нём было огромное, дрожащее облегчение. Он первым шагнул к Ричи, клубком нервов и верёвок, всё ещё висящему на балке. Когда верёвки развязали, Ричи не устоял на ногах. Ноги, затекшие и онемевшие, не слушались. Он не упал, а сполз. Медленно, как в кошмарной замедленной съёмке, его спина скользнула по шершавой, пыльной стене, и он осел на бетонный пол, поджав под себя ноги. Длинные, музыкантские пальцы впились в волосы, сжимая их так сильно, что боль в коже головы была единственным реальным, понятным ощущением. Его плечи тряслись. Со стороны это можно было принять за рыдания. Но звука не было. Потом из его груди вырвался странный, сдавленный звук — не то всхлип, не то короткий, истеричный смешок. Это была разрядка всего накопленного напряжения, выброс адреналина, который искал выхода хоть в чём-то. Потом, словно вспомнив что-то, он поднял голову. Чёрная повязка всё ещё скрывала его глаза, делая лицо безликой, обращённой к ним маской. Но подбородок был поднят. — Вы мне обещали, — его голос был тихим, осипшим от крика и напряжения, но в нём прозвучала железная, уставшая требовательность. — В конце концов, сказать, что мне делать. Я отыграл свою роль в вашем цирке. Говорите. Из-за бетонной колонны, за которой прятались Эдди и Робин, они переглянулись. Наконец-то. Финальный акт. Суть всего этого безумия. Рей первым подошёл, преодолевая расстояние с спокойной, тяжёлой поступью. Он не стал помогать Ричи встать, а просто опустился рядом на корточки и положил руку ему на напряжённое плечо. Жест был не братским, а почти отцовским — тяжёлым, успокаивающим, полным грубой нежности. — Я всё ещё предлагаю оттягивать. До последнего. Пока не поймём, как вывести сестру на чистую воду, — сказал он тихо, но чётко. Его слова были не советом, а констатацией единственной имеющейся стратегии. Рут, тем временем, деловито подошла к Расселу. Она аккуратно, с привычным движением забрала у него пистолет, проверяя предохранитель и разряжая его. Звук падающей на бетон пустой гильзы был удивительно громким в наступившей тишине. Только теперь она добавила: — Ну а если до этого не получится оттянуть… то ты делаешь, как она хочет. Играешь по её правилам. А там… посмотрим. Может, сыграем в свои. — В её голосе звучала неопределённость, которую она пыталась скрыть под маской бравады. — А я всё ещё хочу напомнить, — вмешался Билл, наконец-то добравшись до них. Он наклонился, пытаясь взять Ричи под локоть, — что тебе нельзя так сидеть! На холодном, да ещё и скрючившись! Урис мне скоро голову оторвёт, клянусь! Он же сказал — покой и только покой! У тебя же ещё не до конца срослись рёбра, идиот! Ричи оттолкнул его руку, но без прежней силы. Он облокотился спиной о стену, всё ещё сидя на полу. Снял, наконец, мокрую от пота и яблочного сока повязку. Его глаза, привыкшие к темноте, болезненно щурились в тусклом свете. — Бедный еврейский мальчик, — хрипло процедил он, и в голосе пробился первый слабый росток привычной дерзости. — Он точно не переживёт, если я умру. Будет мучиться угрызениями совести. — Он вытер лицо рукавом, оставляя грязную полосу. — Ну а если всё есть так, как оно есть? Вы предлагаете просто… отпустить? Сдаться? Принять её условия, как данность? Рут закатила глаза с таким выражением, будто ей показали самое тупое существо на планете. Она даже зашипела от досады. Не раздумывая, она нагнулась, подобрала с пола небольшой, запылённый булыжник и, не целясь, с какой-то почти материнской досадой швырнула его в голову брата. Камень несильно щёлкнул Ричи по лбу. — Да почему ты такой идиот?! — почти взвизгнула она. — Нельзя же быть настолько слепым! — Ай, чёрт! — Ричи схватился за лоб, но в его глазах не было боли, только раздражение. — А потом удивляетесь, почему у меня до сих пор не прошло сотрясение! Ненормальная малолетняя психопатка! — Но она права, — Рей не улыбнулся, но уголки его глаз смягчились. Он слегка пихнул Ричи в плечо. — Других вариантов, если хочешь усидеть на двух стульях, у нас нет. Нужно выбирать. Ты не можешь одновременно угодить ей и спасти то, что важно для тебя. Придётся чем-то жертвовать. Или искать третий, хитрый путь. Тяжёлую, гнетущую паузу, наступившую после этих слов, разрезал тонкий, но удивительно твёрдый голосок. — А вы, может, объясните, что происходит вообще? Все, как по команде, обернулись. Рассел стоял в нескольких шагах, его сияние от меткого выстрела сменилось полной потерей. Он смотрел на них по очереди — на Рея, на Рут, на Билла, на Ричи. В его больших, доверчивых глазах читались искреннее, детское недоумение и глубокая обида. Обида на то, что его, такого важного участника «представления», снова отстранили, держат за малыша, не посвящают в главную тайну. — Почему вы все так плохо отзываетесь о Рейч? — спросил он, и голос его задрожал. — Что она сделала? Она же наша сестра. Взрослые замерли. Между ними пробежал мгновенный, красноречивый, виноватый взгляд. Это был взгляд заговорщиков, пойманных на месте преступления ребёнком. Они опустили глаза. Рей потёр переносицу. Рут закусила губу. Билл смотрел в пол. Ричи выдохнул — долгий, усталый выдох, в котором, казалось, выходил весь воздух из его лёгких. Он оттолкнулся от стены, преодолевая слабость и головокружение, и медленно, очень медленно подошёл к младшему брату. Не нависая, а присев перед ним на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Он положил свои большие, в верёвочных отметинах и синяках, руки на худенькие плечи Рассела. — Слушай, малыш, — начал он, и его голос стал неожиданно мягким, каким он бывал только с самыми младшими. — Мы обязательно всё объясним. Клянусь. Но… потом. Ладно? Сейчас просто… сейчас не время. Это взрослые, сложные дела. В глазах Рассела заблестели слёзы обиды, но не отчаяния. Он был Тозиером — упрямым и готовым бороться. — А может, я могу чем-то помочь? — он вложил в этот вопрос всю свою детскую надежду и желание быть нужным, быть частью команды не только в игре, но и в настоящем деле. — Я маленький, и Рейч мне доверяет, она меня очень любит… Может, мне стоит попробовать поговорить с ней, Рич? Объяснить, что вы все ссоритесь? Я хочу помочь. По-настоящему. И в этой наивной, чистой готовности помочь, в этом желании маленького солдата вступить в битву взрослых, была такая щемящая, невыносимая правда, что у всех, наблюдавших за этой сценой, сжались сердца. Именно в этот момент из-за колонны и вышла Робин, взорвав хрупкое перемирие своим решительным, обвиняющим: «У неё в комнате лежит дневник…» Резкий звук шагов на бетоне, звенящий в наступившей тягостной тишине, заставил всех вздрогнуть. Из-за грубой бетонной колонны, где минуту назад царила лишь тень и пыль, выступила Робин Тозиер. Она вышла не робко, не крадучись. Она вышла властно, её шаг был жёстким, отчётливым ударом каблука об пол, будто она ступала на сцену, отведённую ей по праву. Вся её осанка, обычно слегка сутулая, сгорбленная под грузом собственной неуверенности, теперь была прямой, как штык. Она сделала это резко, решительно, одним движением разорвав паутину шёпотов, недосказанностей и молчаливых договорённостей, в которую был втянут её старший брат. Все, стоявшие в центре зала — Рей, Рут, Билл, Ричи, даже маленький Рассел — повернули к ней головы. Это был не плавный поворот, а резкий, судорожный рывок, будто их головы дернули за невидимые верёвочки, как у марионеток. На их лицах застыла смесь шока, испуга и немого вопроса: «Как долго она здесь? Сколько она слышала?» Робин не заставила себя ждать. Она вскинула подбородок, и её голос, обычно тихий и запинающийся, прозвучал громко, чётко, почти вызывающе, отчеканивая каждое слово, будто вбивая гвозди в крышку гроба их секретов. — У неё в комнате лежит дневник, — объявила она, и её слова упали в тишину, как камни в стеклянный колодец. — Я знаю, где он лежит. За нижней полкой книжного шкафа, под старыми нотами. Она думает, что никто не знает. — Она сделала маленькую, но выразительную паузу, давая информации осесть. — Я знаю, как его достать, когда её нет дома. Я следила. Затем она медленно, с холодной театральностью, обвела их всех тяжёлым, обвиняющим взглядом. Её глаза, обычно прячущиеся за чёлкой, сейчас горели холодным, ясным огнём обиды и гнева. В этом взгляде было всё: «Я вижу вас. Я вижу ваши тайны. И мне надоело быть в стороне». — Может, и нам, наконец, расскажете, что происходит? — её голос дрогнул, но не от страха, а от накопленного напряжения. — А то нам роли шпионов не по душе. Сначала подглядываем за вашим идиотским цирком с яблоками, а теперь вот стоим и слушаем, как вы строите из себя тайное общество. Надоело. Надоело быть последней, кому всё рассказывают. Надоело, что меня, как и Эдди, держат за дурочку. Имя «Эдди», произнесённое вслух, словно сняло невидимые оковы. Из-за той же колонны, будто вынырнув из тени самой Робин, вышел Эдди Каспбрак. Он вышел не как союзник, а как отдельная, грозовая туча. Его лицо было бледным, но не от страха. От ярости. Холодной, выдержанной, страшной в своей абсолютной тишине. Он не смотрел ни на Рея, ни на Рут, ни на смущённого, покрасневшего Билла, который не мог выдержать его взгляда и отвёл глаза. Взор Эдди был пригвождён только к одному человеку — к Ричи. И в его глазах, обычно таких ясных и выразительных в своей тревоге, сейчас стояла не просто обида, а абсолютная, ледяная, беспощадная злость. Это была не горячая вспышка, а осколок арктического льда, пронзивший его насквозь. Прозрение накрыло Эдди леденящей, болезненной ясностью. Это была не просто личная тайна. Не ссора с сестрой, где он явно был корнем. Это оказалась большая, грязная, семейная тайна. И о её подробностях, судя по всему, знали все. Его взгляд, всё ещё пригвождённый к Ричи, мысленно скользнул по остальным — по невозмутимому Рею, по насмешливой Рут, по смущённому Биллу. Все. Каждый из них. Кроме него. Горькая ирония этой мысли обожгла сильнее любого прямого оскорбления. И он, Эдди Каспбрак, должен был выуживать правду по крупицам, как нищий, подбирающий объедки с чужого стола. Подглядывать из-за угла. Всё потому, что Ричи Тозиер — тот самый, что целовал его и клялся в чувствах, — не мог или не желал просто сказать ему правду в лицо. Последний укол оказался самым точным и смертельным: ему доверяли меньше, чем десятилетнему Расселу. Мальчишке хотя бы пообещали рассказать «потом». А ему? Ему достались лишь ложь, молчание и этот жалкий спектакль с яблоками. Наступил хаос. Как только шок от появления Робин рассеялся, все наперебой начали что-то выкрикивать, но уже не тайно, а громко, панически, пытаясь заглушить её, остановить, отвлечь. — Не лезь, Робин! — это был Рей, его обычно спокойный голос сорвался на повышенные тона. — Ты ничего не понимаешь! — выпалила Рут, её игривость испарилась, сменившись настоящей тревогой. — Какая разница, всё равно ничего не поймёшь из этих записей! — крикнул Билл, отчаянно жестикулируя. Но Рич, казалось, не слышал этого хора. Он прошёл сквозь этот шум, как призрак, не задевая никого. Его взгляд был заблокирован. Он не видел ни панику братьев и сестры, ни испуг Билла. Он видел только Эдди. Только его лицо, искажённое болью и гневом. И когда их взгляды наконец встретились, Эдди увидел в глазах Ричи не вину, не извинение, а чистую, животную, неконтролируемую панику. Ту самую панику, что была у него, когда над головой взорвалось яблоко. Но сейчас она была в тысячу раз сильнее. Это был взгляд загнанного в абсолютный тупик зверя, который понимает, что его последнее укрытие раскрыто. И в этом взгляде не было лжи. Это было молчаливое, но оглушительное признание. Признание в том, что тайна есть. Что она огромна. Что она касается Эдди. И что Ричи безумно боится последствий. Этого было достаточно. Сердце Эдди, уже разбитое, сделало последний, судорожный толчок и замерло. Всё. Любые надежды, любые оправдания рассыпались в прах. Он развернулся. Резко, некрасиво. И, чувствуя, как предательские, горячие слёзы жгут веки, угрожая прорваться наружу, он зашагал к чёрному провалу лестницы. Он не побежал — бег был бы признаком слабости, паники. Он не закричал — крик был бы мольбой. Он просто пошёл прочь. Каждый его шаг по пыльному бетону отдавался в звенящей тишине зала, отбивая финальный, неумолимый отсчёт. Раз. Два. Три. Это был звук конца. Его нагнали уже внизу, на первой площадке, где царил почти полный мрак и пахло сыростью и разложением. Сильная, привычная рука — та самая, что держала микрофон на сцене, что нежно касалась его лица, — с железной хваткой схватила его за запястье и с грубой силой развернула к себе. — Прозвучит как полный бред, знаю, но ты всё неправильно понял! — слова вырвались у Ричи одним сдавленным, хриплым потоком, будто он задыхался, вытаскивая их из самой глубины своих зажатых, переломанных рёбер. В его голосе не было убедительности, только отчаянная, слепая попытка остановить неотвратимое. — А что я вообще должен понять? — Эдди рванул руку, но та держала крепко, как в тисках. Его собственный голос дрожал, срываясь на высокой ноте, в нём клокотала ярость и стоял комок слёз. — Ты вечно что-то скрываешь! Говоришь, что у вас с Рейчел личный конфликт, но он явно касается и меня! Говоришь, что чувствуешь себя плохо, а сам тут развлекаешься с Биллом, который тоже, оказывается, врет мне в глаза, прикрывая тебя! — Он отвернулся, смахивая ладонью предательскую влагу со щеки, оставляя на коже грязную полосу из пыли и соли. — А Стэнли, твой заклятый «друг», неожиданно вас всех покрывает! Что мне думать, Рич? Что вы все просто решили потешиться надо мной? Сначала Бауэрс играет со мной в кошки-мышки, теперь вы? Игра такая? — последние слова он выкрикнул, и они прозвучали как самый страшный приговор. — Эдс, я правда не мог… — начал Ричи, но его тут же оборвали. — Нет! — крикнул Эдди, оборачиваясь к нему в последний раз, и его голос сорвался, став пронзительным и надломленным, как треснувшее стекло. — Ничего не говори! Я столько времени думал, что я тебя обидел, что я надавил, что-то сделал не так! Но я даже не понимаю, почему это задело тебя так сильно! Я ничего не понимаю! — Его дыхание стало прерывистым. — Ты стал каким-то другим — загруженным, грустным, закрытым, а я не знаю почему! — Он сделал шаг вперёд, и из глаз, наконец, потекли слёзы — не тихие, а яростные, обжигающие, слёзы гнева, беспомощности и невыносимой боли. — Ты знаешь про меня почти всё — про астму, про маму, про все мои дурацкие страхи, про тот чёртов сайт! А я о тебе что знаю? Я не знаю, что тебя ранит! Я не знаю, о чём ты молчишь! Я даже не знал, что ты не ешь сладкое, Рич! — Он горько, истерично рассмеялся, и этот звук был больше похож на стон, на вопль раненого животного. — Я искренне хотел поговорить, помириться, извиниться. Купил эти дурацкие конфеты, которые ты, оказывается, даже не ешь! Я пришёл, как последний идиот, готовый на всё! А ты… ты где? Ты с ними! — Он махнул рукой наверх, в темноту лестницы, откуда доносились приглушённые голоса. — Что с тобой происходит, Тозиер? Куда делся тот парень, который смотрел на меня, как на… на что-то важное? Почему ты будто перестал быть искренним со мной? Что я сделал, что ты отгородился от меня этой стеной? Он замолчал, тяжело дыша, грудь вздымалась под тонкой тканью футболки. Он ждал. Ждал любого ответа. Оправдания, лжи, крика, даже удара — чего угодно, кроме этого молчания. Ричи стоял перед ним, бледный, в грязи, пыли и остатках яблочной мякоти на волосах. Его губы дрожали, он хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, его горло сжимал спазм. Он пытался сформулировать, вытолкнуть слова, любые слова. Но из него не вышло ни звука. Только это молчание. Глубокая, всепоглощающая, убийственная тишина, которая была хуже любой брани. Она говорила громче любых слов: «Да, есть стена. Да, я не могу. Да, ты прав». Сердце Эдди упало и разбилось на тысячи острых осколков, которые впились в него изнутри. Всё. Это был конец. — Я понял, — прошептал он. Голос его был пустым, выгоревшим, как пепел после пожара. — Хорошего дня. Он развернулся, чтобы уйти. Навсегда. В этом движении не было театральности, позы — только ледяная, окончательная решимость человека, переступившего через последнюю черту. — Я не хочу сваливать свои проблемы на тебя! — крик Ричи прозвучал сзади, дрожащий, надломленный, вырванный силой из самой глотки, из самой глубины отчаяния. — Я вообще это ненавижу! Ненавижу, что я настолько запутался, что мне пришлось просить помощи у братьев и сестёр, чтобы просто разобраться в своей жизни! Ненавижу всё, что сейчас происходит! Эдди остановился. Не обернулся. Но его ноги, готовые было сделать следующий шаг в вечность, приросли к месту. — Правду? — голос Ричи стал тише, превратился в болезненный, срывающийся на шёпот монолог, который, казалось, вытекал из него против его воли, как кровь из открытой раны. Эдди медленно, почти противно, повернул голову, не давая себе развернуться всем телом. Ричи сидел на нижней ступеньке, поджав под себя ноги, в позе совершенно детской беспомощности. Его лицо было зарыто в ладонях, плечи снова тряслись — теперь уже не от смеха, а от сдерживаемых рыданий. — А какая может быть правда? — его шёпот был хриплым, обрывистым. — Мой единственный за всю жизнь друг творит не пойми что, а я не могу буквально дышать без него, но и простить не могу его проступков! Я отдалился от него, чтобы преподать урок, а в итоге меня находит Генри Бауэрс! Как Хоки и предупреждал! Он же говорил, чёрт возьми, что месть его сделает сумасшедшим! — Он ударил кулаком по кирпичной стене, и Эдди вздрогнул от глухого, влажного, болезненного звука костяшек о камень. Когда Ричи поднял лицо, оно было искажено гримасой такой боли, какой Эдди никогда у него не видел. Это была не игра, не манипуляция. Это было лицо человека, разрываемого изнутри. По грязным, исцарапанным щекам текли ручьи слёз, смывая пыль и оставляя чистые, бледные дорожки. — Я был уверен, что умру в тот день. И да, мне было страшно. Чертовски страшно, впервые в жизни. Потому что передо мной стоял не мой старый знакомый Генри, а больной псих, который сам не осознаёт, что творит. А знаешь, что самое страшное? — Он дико, истерично рассмеялся, с силой натягивая свои волосы, будто хотел вырвать их с корнем, причинить себе боль, чтобы заглушить другую. — Никто даже не догадывается, почему именно он меня так ненавидит! А всё просто! Он был влюблён в меня, представляешь? В старшей школе. А я его отшил, сказал, что мне противно от одной подобной мысли. Грубо, жестоко, по-дурацки. А потом он увидел, как я целую парня на улице! Это я создал монстра Генри Бауэрса! Это я сделал его таким! Из-за моей глупости и жестокости он считает себя мерзким, а свою ненависть и стыд вымещает на окружающих! И в этом мире нет человека, которого он хотел бы уничтожить больше, чем меня! — Он уставился на свои трясущиеся, покрытые синяками и ссадинами руки, будто впервые видя их, видя на них отпечаток собственной вины. — А в больнице я встречаю своего бывшего, с которым мы устраиваем цирк, но он внезапно превращается в заботливую наседку, и мне теперь приходится с ним общаться, хотя я всё ещё на него зол! Я имею на это право! А он делает вид, что всё нормально! Я тону в этом дерьме, а моим единственным выходом всегда был алкоголь… — Он поднял на Эдди распухшие, красные глаза, полные такой бездонной, первобытной боли, что у того перехватило дыхание. — Но я не притрагиваюсь к бутылке. Ни к одной. Потому что я должен стоять на ногах. Ради семьи и… ради тебя. — Он отвел взгляд, снова сжавшись в комок, словно пытаясь стать меньше, незаметнее. — Я настолько сильно, до потери пульса, до боли в рёбрах, влюбился в тебя, что делаю всё, лишь бы не огорчать тебя своими проблемами. Ведь у тебя своих хватает. А мне так нравится твоя улыбка. Я обожаю твой смех. Я готов слушать твои лекции об аллергенах часами, просто чтобы видеть, как горят твои глаза. — Он горько, сдавленно усмехнулся. — И я не хочу, чтобы ты парился из-за моих пустяковых проблем. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Несмотря ни на что. На работе — проблемы, с группой — проблемы, дома — проблемы… А ещё Рейчел… И я не могу тебе сказать, как есть, что происходит! Не могу! Я между двух огней — самым близким, родным человеком и парнем, за которого я был готов умереть тогда, в переулке. Я не знаю, что делать. Я потерялся, Эд. Полностью. И последнее, чего я хочу, — чтобы ты падал вместе со мной на это дно. Я хочу хотя бы оттуда, со дна, весь переломанный, в слезах и грязи, смотреть на тебя — там, наверху, сияющего, улыбчивого и счастливого. Даже если я сам никогда до этого счастья не доползу. Он снова закрыл лицо руками, и его тело сотрясалось уже не от сдерживаемых, а от беззвучных, глухих, удушающих рыданий. Это были не театральные, не демонстративные слёзы, рассчитанные на жалость. Это было крушение. Полное и окончательное крушение той самой крепкой, дерзкой, непробиваемой маски «Ричи Тозиера — балабола, души компании, голоса группы и каменной стены». Под ней оказался просто израненный, запутавшийся, безумно уставший молодой человек, который нёс на своих плечах слишком много: вину, ответственность, страх и любовь, которая казалась ему непозволительной роскошью. Эдди стоял, не в силах пошевелиться, парализованный этим зрелищем. Его собственная злость, обида, непонимание — всё это рассыпалось в прах, сметённое этой нагой, абсолютной агонией, которая была перед ним. Он думал, что знает Ричи. Что видит его. А видел только ширму, крепкий фасад, за которым тот прятал весь этот хаос. Он поверил в его бесконечную силу и забыл простую, жестокую истину — даже у самых сильных есть предел. И теперь он, Эдди, своим давлением, своими требованиями «искренности», чуть не добил его, не давая и шанса просто быть слабым, быть человеком. Но в этой осознанной вине, в этом пронзительном сострадании, родилось нечто новое. Не жалость. Твёрдая, спокойная уверенность. Ричи вытаскивал его из тьмы снова и снова — из страхов, из одиночества, из-под кулаков Бауэрса. Теперь настал его черёд. Черёд быть не обузой, а опорой. Не тем, кого защищают, а тем, кто защищает. Он медленно, чтобы не спугнуть это хрупкое, обнажённое существо перед ним, подошёл и опустился перед ним на колени на грязный, холодный, пыльный бетон пола. Он не думал о грязи на своих светлых штанах, только о человеке перед ним. Аккуратно, как с хрупчайшим стеклом, как с раненым животным, он взял его запястья и отнял его руки от лица. Его пальцы были мокрыми и горячими от слёз, кожа под ними — огненно-красной. — Ты ведь сам мне говорил, — начал Эдди, и его голос звучал иначе — не привычно взвинчено или испуганно, а тихо, очень мягко, но без тени снисхождения или слабости. Это был голос человека, который понял. — … что тебе тяжело видеть страдания родных. Разве ты можешь быть счастлив, видя, как мучаются твои близкие? Смог бы ты просто «быть счастливым», если бы, например, Рей или Рут были в такой же ситуации, а ты знал, но не мог помочь? — Он сделал паузу, глядя прямо в его мокрые, испуганные, потерянные глаза, стараясь пробиться через пелену боли к тому, кто был внутри. — Нет. Не смог бы. А я разве могу? Разве я смогу стать счастливым, как ты хочешь, зная, что ты там, внизу, один, страдаешь, и я даже не попытался тебя вытащить? Ты сделал для меня так много. Разве я могу просто стоять в стороне и принимать это как данность, как подарок, который не требует ответа? — Он слабо, но искренне улыбнулся, и в этой улыбке была вся его решимость. — Никто не может, Рич. Это противоестественно. Посмотри вокруг. Рут с тобой каждый день, хотя она могла бы просто уйти и жить своей жизнью. Рей помогает, как может, организует эти безумные «терапии», потому что не знает, как ещё до тебя достучаться. Робин, с которой ты вечно споришь, предлагает свою помощь, лезет в самое пекло, рискуя. Даже маленький Рассел, который ничего не понимает, хочет помочь своему кумиру. Мы все хотим помочь тебе. Потому что ты всегда, всегда помогал нам. Даже когда тебя не просили. Даже когда мы отталкивали. — Ричи тихо всхлипнул, и его пальцы, холодные и дрожащие, слабо сжали руку Эдди, будто ища точку опоры. — Ты очень сильный, раз тянешь на себе столько. Но знаешь что? Даже самым сильным нужно позволять другим быть их опорой. Иначе они сломаются. Понимаешь? Ты не обязан тащить это один. Дай и нам понести это с тобой. Хоть маленькую часть. Хоть краешек. Тозиер закивал, не отрывая от него взгляда. В его глазах, сквозь слёзы и боль, читалось смятение, благодарность и что-то ещё — почти благоговейное удивление. Эдди в этот момент казался ему не просто парнем, а чудом, явлением из другого, чистого, упорядоченного мира. Его серо-голубые глаза, такие разные и такие тёплые; мягкие, аккуратные коричневые волосы, всегда идеально, по-домашнему пахнущие шампунем с мятой; кожа, которая даже здесь, в этой грязи и пыли, казалась фарфоровой, хрупкой и прекрасной. Он был воплощением того света и покоя, которых Ричи отчаянно хотел, но так боялся запятнать своей грязью, своим хаосом. И он не смог удержаться. Не думая о последствиях, не думая о грязи вокруг, о времени, о данных обещаниях, о возможных наблюдателях наверху, он схватил Эдди за затылок — не нежно, а крепко, отчаянно — и втянул его в поцелуй. Этот поцелуй не был идеальным. Ни один кадр из романтического фильма не мог бы с ним сравниться — не было замедленной съёмки, блёсток и нежных мелодий. Вместо этого был солёный, едкий вкус на губах — смесь слёз, пота и той горькой правды, что только что излилась наружу. Он был отчаянным — губы Ричи прижались к губам Эдди с такой силой, будто пытались впитать в себя жизнь, воздух, спасение. Он был голодным — после долгого поста непонимания и отчуждения. И прежде всего, он был спасающим. Для Ричи это был поцелуй тонущего человека, который внезапно, вопреки всему, нащупал под ногами твёрдую землю. Не островок, а целый континент понимания и принятия. Эдди ответил ему. Не пассивно, не удивлённо. Он ответил всей своей накопленной нежностью, что копилась все эти дни разлуки. Он ответил страхом за него, острым, как лезвие, и желанием оградить его от любой боли. Он ответил любовью, чистой и яростной. И поверх всего — новой, жгучей решимостью, которая только что родилась в его груди: быть его опорой. Его якорем. Его тихой гаванью в этом шторме. Их руки впились друг в друга с такой силой, что костяшки побелели. Пальцы Эдди запутались в спутанных, влажных от пота и яблочного сока кудрях Ричи, прижимая его ближе, не давая отступить ни на миллиметр. Руки Ричи вцепились в плечи и спину Эдди, в складки его футболки, будто пытаясь вжаться, слиться, стать одним целым — единой крепостью против всего мира, который с такой яростью на них давил. Поцелуй стал глубже, отчаяннее. В нём сплелись в один клубок весь невысказанный ужас последних недель — страх потери, леденящее недоумение, горечь обмана — и вся хрупкая, но яркая надежда, что теперь, после этого извержения боли, всё может наконец измениться. Они дышали друг другом, их дыхание смешивалось, неровное и горячее. Они забыли, где находятся: в грязном подъезде заброшенного дома. Забыли, что наверху могут быть свидетели. Забыли, что будет завтра. В этом поцелуе был заключён договор молчаливей, прочней и страшней любых слов. Они разомкнули губы медленно, неохотно, как будто разрывая живую плоть. Но даже разделившись, они не отдалились. Их лбы остались прижатыми друг к другу, образующей липкую, тёплую точку контакта. Они тяжело дышали в унисон, их выдохи смешивались в маленькое облако в холодном воздухе подъезда. — Я не могу сказать тебе всего, — прошептал Ричи, и его губы, потрёпанные и солёные, едва касались губ Эдди, передавая слова через это крошечное расстояние. — Пока что. Обещаю, объясню всё. Каждую деталь, каждую мерзкую мелочь. Но позже. — Он сделал глоток воздуха, и в его глазах читалась мучительная необходимость следующей просьбы. — Сейчас… ты можешь кое-что сделать для меня? Самую важную вещь. — Всё что угодно, — ответ Эдди прозвучал немедленно, безоговорочно, твёрдо. В его голосе не было и тени сомнения, только абсолютная готовность. Он уже сделал выбор. Ричи закрыл глаза на секунду, собираясь с силами. — Нам нужно сделать вид, что мы перестали общаться. Полностью. Ни звонков, ни сообщений, ни случайных встреч на улице. Ничего. И вести себя… естественно. Будто я сам сказал тебе, что мы не можем больше. Что я не могу быть с тобой. — В его голосе, помимо усталости, слышалась тихая, но отчаянная мольба и животный страх перед тем ответом, который может последовать. — Справишься? Эдди сглотнул. Комок в горле был огромным. Его разум, всегда склонный к анализу и панике, уже выдавал десятки вопросов: «Зачем? Как долго? Что за план? Насколько это опасно?» Они клокотали на языке, требуя выхода. Но он заставил их замолчать, подавил в себе тревогу. Сейчас нужен был не допрос, а доверие. Безоговорочное и слепое. Ради него. Ради них. — Д-да, — выдохнул он, и это было больше, чем согласие. Это была клятва. — Обещаю. Я сделаю это. — Спасибо, — Ричи слабо улыбнулся, и в этой улыбке была бесконечная усталость человека, дошедшего до края, но также и первый, робкий лучик надежды, пробивающийся после урагана. — Всё будет хорошо. Верь мне. Я люблю тебя, Эдвард Каспбрак. — И тут, как эхо из прошлой, более простой жизни, он хрипло, с налётом старой, защитной привычки рассмеялся. — Детка. — И я люблю тебя, Ричард Тозиер, — ответил Эдди, и в его глазах тоже блеснула улыбка, несмотря на всё. — Слэш балабол. И они оба рассмеялись — тихо, с надрывом, но искренне. Этот смех был глотком воздуха, знаком того, что они всё ещё живы и всё ещё вместе, пусть и тайно. Их сердца, ещё недавно бившиеся вразнобой — одно от гнева, другое от паники, — теперь нащупали общий, странный, но мощный ритм. Ритм надежды и тайного заговора против невидимого врага. — Твою мать, Тозиер! — сверху, с лестничного пролёта, донёсся голос Билла. В нём слышалось уже не веселье, а нервное облегчение и привычная озабоченность. — Ну нельзя же тебе так сидеть на холодном! Сам же на ногу жалуешься постоянно! Он сбежал вниз, и его движения были резкими, почти по-матерински суетливыми. Он наклонился и, применив силу, поднял Ричи на ноги, отряхивая его, как непослушного щенка. — Ах, Урис точно задушит меня своими длинными, тощими врачебными пальцами, если узнает, что я допустил такое! Он же вычитает по рентгену! — И только тут, отчитав друга, Билл заметил. Заметил их близость, покрасневшие, чуть опухшие от поцелуя губы, особое напряжение в воздухе. Он застыл на месте, закусив собственную губу, и на его лице смешались смущение, растерянность и неподдельная, тёплая радость за них. — Чёрт. Я, кажется, помешал, да? — Немного, Денбро, немного, — рассмеялся Ричи, и этот смех уже звучал почти естественно. Он приобнял Билла одной рукой за плечи, демонстрируя лёгкость, которой не было, а другой рукой всё ещё не отпускал Эдди, как будто боялся, что тот испарится. — Не переживай. Вот когда пойдёшь с моей сестрой в кино и в самый романтический момент, под звуки скрипки, захочешь её поцеловать, я тебе отомщу, будь уверен. Как-нибудь изысканно. Испорчу всё. — С сестрой? — удивлённо пробормотал Эдди, наконец поднимаясь с колен и отряхивая с брюк серую бетонную пыль. Он посмотрел на Билла, потом на лестницу, откуда уже доносились другие шаги. — Ты клеишься к Рут? Билл? — Как минимум пытается, и, кажется, небезуспешно, — раздался голос самой Рут. Она спускалась по лестнице во главе целой делегации: за ней шли невозмутимый Рей, смущённо улыбающаяся Робин и сияющий, как новогодняя ёлка, Рассел. — Мы вот с моими тремя старшими братьями ещё решаем, достоин ли он чести быть с одной из Тозиер. — Она игриво толкнула покрасневшего, как варёный рак, Билла в плечо, и тот чуть не споткнулся. — Я! — пискнул Рассел, выскочив вперёд и с детской непосредственностью взяв Билла за руку, демонстрируя свою полную и безоговорочную поддержку. — Я на правах младшего брата одобряю тебя, Билли! — Все, все! Хватит! — закричал Билл, пряча глаза и отчаянно жестикулируя, пытаясь остановить этот поток смущения. — Паркер уже десять раз звонил! Он ждёт в больнице на процедуры! Рич, двигай, а то он мне тут все нервы потреплет! — Да, хорошо, хорошо, — кивнул Ричи, и его лицо снова стало серьёзным. Он обменялся быстрым взглядом с Реем. — Рей, довезёшь Эдди и весь наш шумный детский сад? Чтобы они не потерялись по дороге? — Есть! — Рей отдал что-то вроде шутливого честного салюта, его губы тронула улыбка. — Все за мной! На выход строем! Кто отстаёт — остаётся ночевать с призраками! Толпа — шумная, разношёрстная, перебивающая друг друга — стала двигаться к выходу, к серому свету улицы. На мгновение, в полумраке первого этажа, остались только они двое. Ричи переплел свои пальцы с пальцами Эдди — крепко, сильно, на прощание и как залог. — Я постараюсь решить всё как можно скорее, — прошептал он, и в его глазах горела решимость, смешанная с тревогой. — Очень постараюсь. Дай мне немного времени. — Я подожду, — ответил Эдди, сжимая его руку в ответ. Его голос был спокоен. Доверие было полным. — Сколько потребуется. Они ещё раз улыбнулись друг другу — не широко, а так, уголками губ. Это была улыбка заговорщиков, соучастников в одной опасной и важной тайне. И прежде чем окончательно разойтись, Ричи снова поцеловал его — коротко, нежно, но со всей сконцентрированной силой своего чувства. Это была не страсть, а печать. Печать на их странном, пугающем, но необходимом обещании. Затем, не отпуская руки до последнего возможного момента, он повёл Эдди к выходу, на свет, к шуму и хаосу его семьи. Прощание у машины было быстрым, деловым, без лишних слов. Никаких долгих взглядов, никаких намёков, чтобы не создавать впечатления, что они прощаются надолго. Только короткие кивки, только необходимость. Эдди сел на заднее сиденье, Робин и Рассел втиснулись по бокам, а Рут забралась на переднее пассажирское, развернувшись к ним всем коленями. Дверь захлопнулась, и мир разделился на «до» и «после». И как только машина, скрипя амортизаторами, тронулась с места, на Эдди обрушились взгляды. Не один, а три пристальных, изучающих взора. Рей ловил его отражение в зеркале заднего вида, его взгляд был спокойным, оценивающим. Рут, развернувшись на сиденье, подперла голову рукой и уставилась на него без тени стеснения, её глаза блестели неудержимым любопытством. Робин смотрела сбоку, украдкой, но тоже не отрываясь. Эдди почувствовал, как тепло разливается по щекам и шее, но на этот раз это был не жар злости, а смущение, смешанное с какой-то новой, незнакомой теплотой принятия. — Вы почему так смотрите? — спросил он, и в его голосе прозвучало лёгкое, почти растерянное удивление, но уже без раздражения. — Ну и как, целоваться с нашим братцем? — без обиняков, с места в карьер, выпалила Рут. В её тоне не было злобы, только ненасытный, сестринский интерес. Робин и Рассел, будто отрепетировав, хором, с преувеличенным отвращением выдохнули: «Фууу!» — но их улыбки выдавали истинные чувства. Рей, не отрывая глаз от дороги, тихо рассмеялся, и в этом смехе звучала глубокая, усталая нежность. — Вы все такие бестактные в этой семье? — поинтересовался Эдди, качая головой. — О, нет! — оживилась Рут, её глаза сверкнули. — Бестактная только я. Остальные — просто мои недостойные подражатели. — Она подмигнула Эдди и через спинку сиденья потрепала его по щеке, как маленького. — Ну а мне что, одной интересно? Ты такой миленький, аккуратненький, вся эта… хрупкость. А наш Ричи — полная противоположность, ходячий беспорядок в душе и в жизни. Контраст просто убийственный. — И? — Эдди приподнял бровь, принимая правила этой игры. — А вот говорят, — Рут откинулась на сиденье с видом знатока, — по тому, как люди целуются, о них всё можно понять. Всё просто! Искренность, страсть, нежность… — Она увидела, как Эдди снова краснеет, и махнула рукой. — Ладно, ладно, не буду тебя смущать. Рич же говорил, что ты стеснительный, как монашка. Боишься лишний раз слово сказать. — Я, честно, поражаюсь, как Билли влюбился именно в тебя, — сказал Эдди, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление. — Я просто слишком крутая, — бросила Рут с лёгкостью, не терпящей возражений. — Не то что некоторые заучки. — Она кивнула на брата и сестру. — Эй! — возмутились Робин и Рей почти хором, но в их тоне не было злобы, только привычная, ритуальная обида. — Ну а что? — пожала плечами Рут. — Рей вот смирился, что он типичный ботан в офисном кресле и пиджаке. И ты, Роб, смиришься, будете работать в одной конторе и обсуждать таблицы и графики. Скукотища. — Ни за что! — фыркнула Робин, но улыбка выдавала её с головой. Она и правда, вероятно, мечтала о другом, но и её отрицание было игрой. — У вас все в каких-то дуэтах? — поинтересовался Эдди, чувствуя, как начинает постепенно разбираться в этом живом, шумном хаосе, как учатся понимать язык новой страны. — О да! — глаза Рут загорелись азартом экскурсовода, раскрывающего главную тайну семейной вселенной. — Мы все, конечно, детки Ричарда, как он нас вечно называет, когда хочет пристыдить. Но есть парочки. Я с Риком — мы крутые тату- и пирсинг-мастера. Все из себя брутальные, независимые, с кучей металла в лицах и чёртовски крутые. А на деле — самые большие душки и сентименталы во всей этой ораве. Только Рик снаружи — серьёзный и ответственный каменный идол, а я — безбашенная и импульсивная, завожу его, как мотор. — А мы с Робин — их полная противоположность, — мягко, с лёгкой улыбкой сказал Рей, ловко объезжая очередную яму на разбитой дороге. — Отличники, тихони. Я — нелюдим, люблю порядок, тишину и когда всё по полочкам. А Роб… Роб тянется к людям, хочет общаться, но вечно ляпает что-то не то в самый неподходящий момент и не умеет с ними общаться, вот и прячется за своими книгами и наушниками. — Ну и наши близняшки — Ри и Ре, — продолжила Рут, и её голос потерял долю прежней игривости, став более плоским, констатирующим. — Безбашенные музыканты на своей волне. Ри — заботится обо всех, как наседка, всех накормит, пожалеет, успокоит. Она помолчала, её взгляд стал отстранённым, будто она разглядывала что-то неприятное в прошлом. — А Ре… Ре — это та самая волна, которая может перевернуть лодку. Вечно со всеми конфликтует не потому, что горячая, а потому что любит ковыряться в слабых местах. В детстве это были очень… изобретательные и обидные шутки. Не такими, которые потом вместе обсмеивают, а такими, после которых хочется спрятаться и плакать. Особенно если ты младше и не можешь дать сдачи. — Серьёзно? — удивился Эдди. — Она… Рейчел никогда не рассказывала… — А кто захочет в этом признаваться? — усмехнулась Рут, но в её улыбке не было веселья, только тень давней, недетской обиды и усталого разочарования. — Ричи её всегда защищал от всех, как рыцарь из сказки, который верит, что дракон — это просто непонятая ящерица. А она за его спиной не просто язык показывала. Она продумывала. Высчитывала. Искала, куда и как ударить, чтобы было больнее всего. А он… он свято верил, что его близняшка, его вторая половинка, не может быть по-настоящему плохой. Что она — его отражение, только чуть более… резкое. Наивный до боли. Все трое старших — Рей, Рут, Робин — синхронно, без команды, глубоко вздохнули. Это был не просто вздох, а один и тот же, вымученный, усталый звук, наполненный годами сложных чувств: любви, потому что это всё же сестра, и горечи, потому что эта любовь так часто обжигала. И следом — тихо, безрадостно рассмеялись. Это был не весёлый смех, а короткий, горький выдох — звук абсолютного, выстраданного понимания. Они знали её до костей, со всеми её тёмными изломами и редкими проблесками света. Они принимали этот факт. Но принятие это было тяжёлым, как камень на сердце. Всё. Такова она есть. — Эй! А мы с Роуз — пустое место? — пискнул Рассел, обиженно надув губы. Его чувство справедливости было уязвлено. — Вы ещё дети, — щелкнула его по носу Робин, но в её голосе звучала нежность. — Посмотрим, что из вас вырастет. Может, тоже разделитесь на парочки. — Я уже знаю! — сказал Рей, мельком взглянув на младшего брата в зеркало. — Две ходячие копии Ричарда Тозиера! Такие же болтливые, харизматичные и упрямые. Мир не готов. — А меня это радует! — надулся Рассел, но его глаза сияли от гордости и предвкушения. — Он всё равно круче вас всех! — Он вдруг ткнул пальцем в Эдди, переключая внимание. — Ты же согласен? Ты его любишь! Вопрос был детским, прямым и обезоруживающим. И в нём не было подвоха, только потребность в подтверждении своей картины мира. — Да, конечно, согласен! — засмеялся Эдди, и этот смех вырвался легко, почти счастливо. Он был лёгким, как тот самый первый глоток воздуха после долгого нырка. И в этот самый момент, в этой шумной, тесной, душной от дыхания и тепла тел машине, полной перебивающих друг друга голосов, взрывов смеха, толчков на ухабах и этого особого, непередаваемого, тозиеровского хаоса, Эдди Каспбрак почувствовал нечто новое, глубокое и тёплое. Он почувствовал себя своим. Его не просто терпели. Его приняли. Не как гостя, не как странноватого парня их проблемного брата, а как часть этого сумасшедшего, неудобного, тёплого, живого, бесцеремонного и бесконечно родственного мира. У него, всегда бывшего немного в стороне, всегда «другим», появилась… своя банда. Только другого рода. Не «Неудачники», а нечто более дикое, более шумное и безоговорочное. Семья. **************************************************************************** Позже, уже дома, в тишине и идеальном порядке своей комнаты — резком контрасте тому хаосу, — сидя перед холодным сиянием ноутбука, он набрал в общем чате сообщение. Одно-единственное. Простое. И от того — страшное, как приговор самому себе. Эдвард Каспбрак. 21:09 Ребята, я был у Ричи. Он сказал, что мы не можем больше общаться. Всё. Вот так. Он перечитал его. Фраза казалась чужой, мёртвой, лживой. Она висела на экране, как яд, который ему предстояло добровольно принять и предложить другим. Он глубоко вздохнул, ощущая в груди знакомый холодок тревоги, но рядом с ним — новую, твёрдую, как гранит, решимость. Он вспомнил глаза Ричи в полумраке подъезда — полные паники, но и надежды. Вспомнил его слёзы, горячие и настоящие. Вспомнил поцелуй в пыли — солёный, отчаянный, спасающий. Его палец завис над клавишей Enter на долю секунды, которая растянулась в вечность. Потом он нажал. — Ну что ж, — тихо, самому себе, прошептал он в гробовой тишине комнаты, глядя на уведомление «сообщение отправлено», которое всплыло на экране, будя совесть. — Надеюсь, это последняя игра, которую мы затеяли, балабол. И ты точно знаешь, во что играешь. Он откинулся на спинку стула. И впервые за долгие, мучительные две недели в его сердце, рядом с привычной, но теперь приглушённой тревогой, поселилось не просто надежда, а уверенность. Тихая, непоколебимая. Они были в одной команде. Пусть весь мир — друзья, семья, все вокруг — думал иначе. Пусть им придётся играть роль врагов или чужих людей. Где-то там, в эпицентре своего хаоса, Ричи Тозиер боролся. А он, Эдди Каспбрак, теперь знал своё место в этой битве. Он был тылом. Он был союзником в тени. И он будет ждать. Сколько потребуется.