Между нами ничего не будет

В комнате стояла тягучая, приглушённая тишина, нарушаемая лишь однообразным жужжанием и лёгким щелчком о ладонь. Ричи Тозиер лежал на спине на неубранной кровати, уставившись в потолок безразличным, остекленевшим взглядом. Его пальцы лениво, на автомате вертели йо-йо. Игрушка монотонно описывала в воздухе унылые петли — опускалась на тонкой, почти невидимой нити к самому полу и тут же взмывала обратно, залипая в ладони на долю секунды. Этот механический ритм словно бы материализовал круговорот его собственных мыслей: они бежали по одному и тому же желобу, без надежды на прорыв, возвращаясь к одной и той же отправной точке — чувству беспомощности. До этого он провел за экраном ноутбука два долгих, выматывающих часа. Снова и снова, как загипнотизированный, он листал аккаунт Эдди Каспбрака в соцсетях. Это превратилось в изнурительный ежедневный ритуал, в мучительную процедуру, которую он оправдывал лишь смутной, иррациональной надеждой: вот-вот, скоро всё должно было волшебным образом встать на свои места, щёлкнуть, как замок, и вернуться в норму. Но как именно это «чудо» должно было произойти — ни у него, ни у их небольшой, замкнутой группы заговорщиков не было ни малейшей, даже самой призрачной идеи. Взамен у Ричи отточилась странная, бесполезная эрудиция. Он мог бы наизусть, с закрытыми глазами, перечислить все посты, каждую неловкую фотографию, даты и даже точное время публикаций Каспбрака за последние полгода. Эта горькая, бессмысленная осведомлённость была немым памятником его собственному бездействию, трофеем, от которого тошнило. Дверь в его комнату скрипнула, медленно открывшись без предупреждающего стука. На пороге, застыв в луче света из ярко освещённого коридора, стояла Робин. Её фигура, подтянутая и собранная, чётко вырисовывалась на фоне светлой стены, создавая почти мистический силуэт. Ричи медленно, будто через силу, преодолевая внутреннее сопротивление, повернул к ней голову, изумлённо выгнув одну бровь. Пальцы его, однако, не прекращали своего механического танца, заставляя йо-йо крутиться с тихим, навязчивым жужжанием, похожим на полёт шмеля. — Я знаю, ты просил не лезть, не мешать, дать тебе время… — начала она, тяжело выдохнув. В её голосе слышалась глубокая усталость, смешанная с твёрдой, непоколебимой решимостью. Она убрала руку из-за спины, и в её ладони появилась небольшая, потёртая на углах тетрадка в тёмной, почти чёрной кожаном переплёте. — Но я не могу больше просто сидеть и смотреть, как ты с каждым днём становишься... тише. Как ты всё меньше ругаешься на меня, кричишь и злишься. Потому что у тебя, кажется, просто не осталось на это сил. Ты не злишься, Рич. Ты угасаешь. — Грустная, абсолютно безрадостная усмешка на миг тронула её губы. Она сделала несколько шагов вперёд по скрипящему паркету и, не говоря больше ни слова, просто протянула брату книгу. Он взял её, и кончики его пальцев ощутили шершавость старой кожи, холодную фактуру и вес чего-то значительного. Тетрадь пахла пылью и временем. — И что это? — Его голос прозвучал плоским, равнодушным эхом, лишённым даже искры любопытства. Он повертел тетрадь в руках, разглядывая её с тем же нахмуренным, подозрительным выражением, с каким изучал бы незнакомый, потенциально опасный предмет. — Её дневник. Я же говорила тебе о нём, — тихо, но с металлической чёткостью произнесла Робин, не отрывая от него взгляда. — А если там ничего нет? Что будем делать тогда? — Скучающим, почти раздражённым тоном, будто речь шла о просмотре скучного телешоу, он протянул записи обратно, как будто это была не потенциальная разгадка всей этой кошмарной головоломки, а очередная бесполезная вещь, обременяющая его и без того беспокойное существование. — Там есть, — она твёрдо, почти грубо, пихнула дневник ему обратно в руки, не принимая ответа. Её движения были резкими, отчаянными. — Я немного почитала, чтобы убедиться. И тебе, — она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде была непоколебимая уверенность, — тебе явно не понравится то, что там внутри. Но эта информация будет полезной. Она нужна тебе. Как воздух. **************************************************************************** Эдди Каспбрак шумно, с усилием выдохнул через нос, словно пытаясь вытолкнуть из себя накопившееся за недели напряжение, тяжёлое и липкое, как смола. Он с силой протёр кулаками глаза, отчего в темноте под веками вспыхнули и заплясали разноцветные, болезненные круги. На экране ноутбука, как и всегда в последние нескончаемые недели, был открыт аккаунт «балабола». Он листал его автоматически, почти не вникая в смысл мелькающих постов и картинок, просто ждал. Даже не понимая толком, чего он ждёт. Какого знака, какого слова, какого события, которое должно, наконец, с грохотом переломить этот невыносимый, затяжной пат, в котором они все застряли. Ему было невероятно, физически тяжело всё это время играть свою роль перед друзьями — изображать глубокую, всепоглощающую печаль и боль от разрыва общения с Тозиером. Каждый сочувствующий, влажный взгляд Бев, каждое осторожное, подобранное слово поддержки от Бена, каждое тёплое, крепкое объятие Рейч отзывались в нём жгучим, едким стыдом. Он не нуждался в этой поддержке — она была адресована маске, выдуманному персонажу «покинутого Эдди», а не ему настоящему. Единственный, кто вёл себя иначе, был Билл. Его нарочитая отстранённость, немногословность, были понятны и почти комфортны — он тоже играл свою роль друга, который «ничего не знает», и эта тихая, неозвученная договорённость между ними висела в воздухе незримой, но прочной нитью. А сейчас нужно было собрать в тугой кулак всё своё самообладание, всю выдержку, на какую был способен. Сегодня — прощальная вечеринка в честь Марш и Хэнскома. Сегодня он обязан улыбаться, смеяться до слёз, подшучивать, поднимать тосты. Он должен наглухо, на тяжёлый замок запереть в самом дальнем чулане своей души все мысли о том, что творится в голове и сердце у его возлюбленного. Сегодня он должен полностью, без остатка отдаться друзьям, ведь уже через неделю они разлетятся, как щепки по ветру, эти последние драгоценные дни уйдут на суету сборов, а следующая встреча намечена только в холодном, бездушном свете аэропорта. А что будет потом — неизвестно, и эта неизвестность сковывала страхом. Наконец, с силой упёршись ладонями в столешницу, словно отталкиваясь от дна, он поднялся. «Соберись, тряпка», — приказал он себе мысленно, и голос в голове прозвучал резко, почти по-матерински. Подойдя к шкафу, он без всякого энтузиазма, с видом человека, выбирающего орудие пытки, стал перебирать одежду. Выбор в его скудном, аскетичном гардеробе был невелик. Схватив первый попавшийся серый лонгслив и спортивные шорты до колен, он быстро, почти сердито переоделся. Каспбрак замер перед зеркалом, критически, с прищуром оглядывая своё отражение и по привычке потирая переносицу двумя пальцами. С минуты на минуту должен был приехать Билл — и это будет последняя передышка, последние драгоценные минуты тишины перед бурей, когда можно будет быть собой, по-настоящему, по-дружески обрадоваться встрече. А потом — снова в роль. В роль покинутого, несчастного мальчика, которого предала первая любовь. — Красивый, красивый. Идём? — Раздался знакомый, чуть хрипловатый голос из дверного проёма. Билл уже стоял там, непринуждённо прислонившись к косяку, словно наблюдал за этим спектаклем уже несколько минут. — Я надеюсь, когда-нибудь ты перестанешь врываться ко мне без стука, Уильям! — Эдди дёрнулся всем телом, как от удара током, схватившись рукой за сердце в комичном, но отчасти искреннем ужасе. Сердце и вправду колотилось, выскакивая из груди. Парни коротко, по-свойски поздоровались. Эдди, словно вспомнив что-то архиважное, метнулся к кровати, схватил аккуратно завёрнутую в серебристую бумагу коробочку — небольшой, но подобранный с душой прощальный подарок — и почти побежал за неторопливо удаляющимся Биллом к его машине, старому, но ухоженнему мерсу. Едва тронувшись с места, Денбро с ходу погрузился в подробный, оживлённый рассказ о своих писательских успехах. Оказалось, что ему теперь активно помогает Рей — и поскольку тот проводит кучу времени, работая в доме Тозиеров, то теперь в комнате Ричи, к его вящему негодованию, валяется копия черновых заметок Билла. Эдди, в свою очередь, поделился визитом Рейчел: она приезжала с самодельным тортом и словами сожаления, и они просидели вместе целый день, разговаривая ни о чём и обо всём сразу. На это Билл лишь глубже нахмурился, и его пальцы сильнее сжали руль, прежде чем он резко, почти грубо перевёл разговор на другую, более безопасную тему. — А мне три грозных дядьки, братья Тозиер, сказали ждать месяц до её восемнадцатилетия, а до той поры — «рук не прикладывать» к их маленькой девочке, — с дурашливой, немного вымученной улыбкой проговорил Денбро, имитируя суровые, басистые голоса. — Крадёшь невесту из семьи Тозиер, не стыдно? — Эдди фыркнул, покачивая головой, но в уголках его глаз заиграли давно забытые морщинки — следы настоящей улыбки. — Оооо, нет, — Билл нарочито серьёзно, театрально нахмурил брови, изображая оскорблённую невинность. — Скорее, я сам лишусь фамилии Денбро, ты же в курсе их нравов. Уильям Тозиер... Как звучит? Парни одновременно залились беззаботным, звонким, по-юношески громким смехом. Это был тот самый, редкий сейчас, тёплый и дружеский звук, который, казалось, на секунду разогнал тучи над ними. И сквозь этот хрупкий, драгоценный момент абсолютной лёгкости прорвалась назойливая, неумолимая вибрация смартфона в кармане Билла. Тот, не глядя на экран, одной рукой вытащил аппарат и протянул его Эдди. — Ответь, пожалуйста. И поставь на громкую связь. Эдди послушно принял телефон, принял вызов, и почти тут же из динамика, нарушая уютную атмосферу салона, разорвался яростный, знакомый до каждой интонации голос. — Денбро! Я СВОИМИ РУКАМИ тебя задушу! Какого хрена ты не отвечаешь уже больше получаса, мудила?! — орал в трубку Ричи, и в его крике слышалась не просто злость или раздражение, а какая-то лихорадочная, сжатая до предела пружиной энергия, готовая вот-вот сорваться. — Эй! Я занят, между прочим! — крикнул в ответ Билл, но в его голосе, сквозь попытку бравады, уже пробивалась тревога, острая и холодная. — Да плевать мне! Скинь мне адрес, где вы будете, и примерно, во сколько планируете расходиться. Сейчас же! Без шуток! — Да я сам не знаю точно, во сколько! Рич, что происходит? Ты где? — взволнованно, почти испуганно спросил Билл, и его пальцы судорожно, до побеления костяшек, сжали руль. — У нас есть план, чёрт возьми! Так что просто скинь нужные данные! Жду! Целую тебя, мой милый мальчик! Связь оборвалась так же внезапно, как и началась. В салоне воцарилась гулкая, давящая тишина, в которой отчётливо слышалось лишь шипение покрышек об асфальт. Парни переглянулись, и на их лицах застыло одинаковое выражение — смесь полного недоумения, леденящей тревоги и нахмуренного, тяжёлого ожидания. Без лишних слов Билл, зажав пальцами переносицу, начал диктовать адрес и приблизительное время. Эдди молча, с сосредоточенным лицом набирал сообщение, отправил его и положил телефон между ними, будто это была разряженная, но всё ещё опасная граната. — Значит, сегодня конец этой... игры? — тихо, почти шёпотом спросил Эдди, глядя в боковое стекло на мелькающие в темноте размытые огни фонарей. — Да, — устало, почти обречённо выдохнул Денбро, притормаживая у внушительного, тёмного дома своих родителей. — Вот только интересно, каким именно образом всё закончится. Ладно, — он резко, как бы отряхиваясь, встряхнул головой, — а теперь нам нужно забыть обо всём этом. Хотя бы на несколько часов. Просто отдохнуть. Играть свои роли. Выгрузив из багажника всё необходимое — ящики с напитками, пакеты с закусками, гирлянды и мишуру — они сразу принялись за украшение коридора и гостиной. Быстро расправившись с этим они направились отдохнуть. Устало плюхнувшись на огромный, уютно проваливающийся диван в просторной, уже полуосвещённой гостиной Денбро, они рассеянно разглядывали внушительную коллекцию настольных игр, аккуратно расставленную на полках отцом Билла. — Вы как всегда, ушли в свои настолки с головой, — в комнату, смеясь лёгким, серебристым смехом, вошла Рейчел Тозиер и грациозно, как кошка, устроилась в соседнем глубоком кресле. — Ребята будут через минут десять, уже написали. — Она обвела взглядом красиво украшенную гирляндами гостиную, где уже мерцал уютный, разноцветный свет, и её лицо озарила тёплая, довольная улыбка. — Но, судя по всему, мы полностью готовы. Вы молодцы. — Ооо, им должно понравиться, — Билл откинулся на спинку дивана, отложив в сторону коробку с какой-то сложной карточной игрой с готическими рисунками. — Эд, как ты? — Девушка вдруг наклонилась вперёд, и её лицо стало серьёзным. Она бережно взяла его холодные руки в свои тёплые ладони. Её взгляд был полон неподдельного, искреннего участия и заботы. — Я... — Он сделал глубокий, немного дрожащий вдох, собираясь с духом, и натянул на лицо привычную, отрепетированную маску лёгкой грусти. — Всё в порядке, не переживай за меня, — он выдавил натянутую, но старательно подобранную улыбку, надеясь, что она всё ещё покупается на этот тщательно поставленный спектакль. — А что с Ричи? Ты вообще дома бываешь? Или он... — Билл старался говорить максимально буднично, отвлечённо, но в его интонации, как заноза, прозвучала осторожная, зондирующая нота. — Оу, нет. Я всё ещё ночую у однокурсницы, ты же знаешь. Но... — она сделала паузу, и её взгляд на миг упёрся в узор на ковре, — я не думаю, что у него какие-то особые проблемы. Он просто... занят своими делами. — Она снова улыбнулась им обоим, лёгким и воздушным, словно невесомым жестом, и вышла в кухню, словно неся с собой ту самую лёгкость, которой на самом деле не было и в помине. Как только дверь за ней мягко закрылась, они переглянулись и почти синхронно, с одним и тем же выражением усталого понимания, закатили глаза, обмениваясь красноречивой, горьковатой усмешкой. Эдди всё ещё ломал голову над истинной ролью Рейчел в этой запутанной, тёмной истории. Версия о том, что она обманывала обоих — и брата, и его самого — казалась всё более вероятной. Но зачем? Что двигало ею? Мотивация оставалась самым тёмным, неосвещённым пятном в этом пазле. Корень зла явно был не в ней самой, она была скорее проводником, и в его мыслях, словно назойливая, зудящая мушка, снова и снова возникало надменное, холодное лицо Патрика Хокстеттера. Возможно, в их последнюю, напряжённую встречу они и пришли к шаткому, хрупкому перемирию, но Каспбрак пошёл на него в основном из-за общего фонового напряжения, в котором их личный конфликт казался ничтожной царапиной. Осадок, однако, оставался — горький и едкий, и потому именно Патрик первым приходил на ум в роли возможного, самого очевидного злодея, кукловода. — Они приехали! — Рейч ворвалась в комнату, словно вихрь, с гирляндой мишуры на плечах и в глупом, но милом праздничном колпаке. Весело хихикая, она швырнула такие же аксессуары Биллу и Эдди. — Быстро наряжайтесь! Троица, мгновенно превратившаяся в ходячую ёлку, встала у входной дверии в прихожей. За их спинами, переливаясь и сверкая, висели огромные блестящие буквы из фольги, складывавшиеся в дурашливую, но трогательную фразу: «ПРОЩАЙТЕ, БЕН И БЕВ!». Дверь распахнулась — и их встретил дружный, оглушительный свист из разноцветных трубочек-свистулек, а парни по бокам от Рейч дёрнули за верёвочки хлопушек, осыпав вошедших целым вихрем блестящего конфетти и серпантина. Бен и Бев застыли на пороге на секунду, ошеломлённые, а затем рассмеялись — звонко, заразительно, от души, и этот смех мгновенно, как искра, перекинулся на всех остальных. Началась приятная неразбериха тёплых, крепких объятий, похлопываний по спинам, радостных восклицаний и взаимных подначек. Наконец, вся компания, гомоня и перебивая друг друга, переместилась в сияющую огнями гостиную, где на большом дубовом столе их уже ждало настоящее изобилие закусок и напитков, старательно и с любовью подготовленных Денбро и Каспбраком. Пока Бен с деловым, сосредоточенным видом приступил к разливу чего-то покрепче для желающих, Беверли с драматичными вздохами и театральными жестами принялась жаловаться на невероятные, неподъёмные сложности предстоящего переезда и на то, как внезапно, к её ужасу, выяснилось, что вещей у неё — целая гора, о существовании которой она и не подозревала. Её парень лишь закатывал глаза с видом многострадального супруга — для него это был уже третий серьёзный переезд в жизни, и его мало что могло удивить или испугать. Когда Хэнском наконец уселся рядом с ней на диван, обняв за плечи, все разом, по какому-то негласному сигналу, подняли бокалы и рюмки. Билл, сценарист до мозга костей, театрально прокашлялся в кулак, призывая к тишине. — Друзья! Поднимите же ваши бокалы! — начал он, и его голос звучал непривычно торжественно и тепло, заполняя собой всю комнату. — За мою сводную, но от этого не менее родную сестру — Беверли Марш! И за её великолепного, терпеливого спутника — Бенджамина Хэнскома! — Он выдержал паузу, давая всем улыбнуться. — Пусть ваш новый, совместный этап жизни будет полон ярких побед, тихого, уютного счастья и взаимопонимания. И — вы меня слышите? — не смейте забывать о нас! Не смейте растворяться в своих взрослых делах! Ясно? — Он снова выдержал паузу, дав всем посмеяться над его строгим, отцовским тоном, и снова поднял бокал с газировкой. — За вас, мои дорогие, самые верные друзья! За ваше светлое, безоблачное будущее! Все дружно загудели в ответ, бокалы и стопки со звонким «чок» встретились в центре стола, создавая хрустальную симфонию. Этот радостный, общий гул и стал официальным началом прощального вечера — вечера, который все отчаянно хотели сделать идеальным. Билл, как заправский диджей, не выпускал из рук телефон, тонко контролируя поток музыки, создавая то танцевальную, то лирическую атмосферу. Бен, оживившись после пары глотков виски, с горящими глазами рассказывал о деталях и перспективах своей новой работы. Беверли и Рейчел, подхватив ритм какой-то зажигательной песни, пустились в забавный, немного неуклюжий танец, постоянно наступая друг другу на ноги и хватаясь друг за друга, чтобы не упасть со смеху. Эдди, откинувшись в мягком кресле, незаметно для себя много пил и внимательно, с какой-то отстранённой, почти болезненной нежностью, вслушивался в оживлённые рассказы друга детства, ловя каждое знакомое изменение в его голосе. В этой весёлой, яркой какофонии они постоянно менялись местами и ролями, то сбиваясь в общий, хаотичный хоровод посреди комнаты, то разбиваясь на уютные пары для задушевных разговоров в углу. Но главное — каждый находил в этом вечере свою нишу, свой уголок тепла, отчаянно стараясь не думать о том, что дата следующей такой встречи неизвестна и может не наступить никогда. Они просто купались, упивались атмосферой своей старой, проверенной годами и испытаниями дружбы, веря — или отчаянно пытаясь верить, — что ни время, ни расстояние, ни взрослая жизнь не смогут разрушить эту хрустальную конструкцию. — Та-а-ак! — Билл вдруг вскочил, одним движением приглушив музыку. — Внимание, внимание! Начинаем кульминационный, самый важный момент нашей программы! — Он лихо достал из-под стола три разнокалиберных, красиво упакованных подарочных коробки и уселся на диван, расставив их у своих ног как драгоценные трофеи. Эдди и Рейчел, как по команде, метнулись в разные стороны комнаты и вернулись, неся ещё две коробки — поменьше и попроще. Они присели рядом с Биллом на диван, образуя своеобразный «подарочный комитет» или жюри. Бен и Бев устроились напротив на пуфе с живым, детским интересом и лёгким, смущённым недоумением. — Эй, мы же договаривались на скромные, символические подарочки! — с игривым, но искренним укором воскликнула Тозиер, указывая пальцем на целых три коробки у ног Денбро. — А я здесь просто почтальон, клянусь! Тут не только моё! — тот поднял руки, изображая полную невиновность и неведение. — А мы-то ничего не подготовили вам в ответ! — с искренним, почти паническим огорчением воскликнула Бев, с тревогой посмотрев на Бена, который лишь развёл руками. — Да ладно вам, хватит! — Эдди поспешил их успокоить своей самой тёплой, обезоруживающей, «домашней» улыбкой. — Это просто безделушки на память! Сувениры! Ничего серьёзного, мы просто хотели... ну, вы знаете. — Так, я начну, потому что мои — самые эффектные, — Билл с гордым видом поднял первую, небольшую, но тяжёлую коробку и торжественно вручил её паре. — Это — от товарища Ричарда Тозиера. Он передал это через меня со словами: «Скажи, что это лучше всего будет напоминать им обо мне». Загадочно, да? Бев с детским, нетерпеливым азартом принялась распаковывать подарок, с шумом разрывая блестящую бумагу. Разорвав её, она замерла на секунду, а затем громко, от души, раскатисто рассмеялась, доставая из коробки два массивных, стальных кастета. Один из них был выкрашен в кричаще-розовый, кислотный цвет, а на другом чёрной краской было нацарапано «HANSCOM». — Ооо, да! Боже, это же прекрасно! — воскликнула она, сверкая глазами и примеряя розовый кастет на руку. — Передай этому балаболу, что это — самое идеальное, самое точное напоминание! Я буду хранить их на самом видном месте! Все, смеясь и качая головами, передавали кастеты по кругу, взвешивая в руках. Подарок действительно дышал неповторимым духом Ричи — дерзким, пряным, немного опасным и бесконечно тёплым. — А это... — Билл взял следующую, маленькую, очень изящную и дорогую на вид коробочку из тёмного дерева и почти нерешительно, с некоторой опаской протянул её. — От нашего... вечного циника, друга Стэнли Уриса. Он прекрасно понимает, что вы, возможно, не были бы ему чрезмерно рады в такой день, но оставаться в стороне, ничего не сделать — он тоже не смог. Просил передать. Бев покрутила коробочку в пальцах, ощущая её вес, и передала её Бену. Тот лишь взглянул на неё, щёлкнул замочек, открыл — и на его лице, обычно таком сдержанном, расплылась странная, мягкая, глубокая усмешка, смесь грусти и нежности. — Тут записка, — Бен прочитал вслух чётким, ровным голосом, и в комнате стало тихо. — «Нет лучшего подарка на новую жизнь, чем деньги. Всё остальное — сантименты». — Он передал коробку обратно девушке, и та, заглянув внутрь, округлила глаза от увиденной, весьма внушительной суммы аккуратно сложенных купюр. Она достала пачку, чтобы пересчитать, но под деньгами лежала ещё кое-что. Старая, потрёпанная по краям, выцветшая моментальная фотография «полароид». Беверли осторожно, будто боясь разрушить хрупкую бумагу, взяла её и повернула к свету гирлянды так, чтобы увидели все. На снимке был запечатлён тот самый, уже почти легендарный, золотой день на озере, последнее лето перед учебой. Стэн, вечный скептик и циник, сидел на шезлонге в солнцезащитных очках, демонстративно, с каменным лицом показывая средний палец в объектив. Беверли съёжилась в комичном ужасе и смехе, потому что Билл, стоя по щиколотку в воде, уже занёс огромное пластиковое ведро, чтобы окатить её с ног до головы. Рейчел, присев на корточки у самого берега, раздувала угли в переносном мангале, её лицо было серьёзно и сосредоточено, а щёки раздуты. А Эдди... мокрый, хмурый и абсолютно несчастный, он с убийственным, ледяным взглядом наблюдал за Денбро, который уже успел его облить. Казалось, с того безмятежного дня прошла целая вечность, но, глядя на фото, понимаешь — это было вчера. Они были свободны, немного потеряны, и нашли друг друга в тот день не как спасательный круг, а как родную стихию, и просто, бездумно наслаждались моментом, который давно уже стал реликвией, священной артефактом их дружбы. — Вы помните, как Билл тогда прикинулся тонущим, чтобы Рейч бросила мангал и побежала его спасать? — Беверли вытерла навернувшуюся слезу смеха, но её голос звенел, как колокольчик. — Дааа! А как Эдди орал, что вода в озере — рассадник заразы и мы все умрём от столбняка или лептоспироза, едва зайдём по колено? — Денбро толкнул Эдди локтем в бок, и тот неохотно ухмыльнулся. — А я помню, как Бев «случайно» намочила Стэну его драгоценную книгу Лавкрафта, и они потом носились по берегу, пока Рейч и Билл не устроили ему импровизированные водные похороны! — добавил Эдди из темноты. Компания погрузилась в пучину сладкой, горьковатой ностальгии, словно снова ощущая тёплую, илистую воду у ног и запах сосен. Они наперебой вспоминали мельчайшие, казалось бы, стёртые детали, истории, которые хранились в самых потаённых уголках памяти. Бен просто сидел и смотрел на них с тихой, светлой, безмятежной улыбкой, счастливый, что такие мгновения у них были, есть и, он верил, будут. — Здесь, на обороте, ещё что-то написано... ручкой, — Бен прервал поток воспоминаний, перевернув фотографию. Его голос приобрёл лёгкий, хитроватый, тёплый оттенок. — «Я не знаю в этом мире ничего более ценного, чем деньги и настоящие воспоминания. Поэтому дарю вам и то, и другое. Если, глядя на эту глупую фотку, вы только что сидели и вспоминали тот день на озере — значит, у меня получилось. Главное — помните: самые яркие, самые дурацкие мгновения навсегда остаются с вами, греют изнутри. Даже в самые тёмные, самые одинокие времена». — Бен закончил чтение, аккуратно, с нежностью положил купюры обратно в коробку, поверх фотографии, и передал её Беверли. Она прижала её к груди. Ребята переглянулись — и снова рассмеялись, но теперь смех был тихим, тёплым, немного грустным и очень-очень светлым. Они продолжили говорить о Стэне, вспоминать его колкости и неожиданную мудрость, но уже без горечи, с той лёгкой, светлой печалью, которая бывает только при воспоминаниях о действительно дорогих, навсегда ушедших людях. Эдди почувствовал, как внутри у него расплывается странное, сладкое, щемящее тепло. Их хитрый, колючий, ранимый дружок нашёл способ попрощаться со всеми, дотянуться из своего молчания, и теперь ему точно не придётся волноваться о чужих обидах или недопонимании. Он всё сказал. — Ладно, с почтением памяти и отсутствующими покончили! Теперь — мой личный, скромный вклад! — Денбро с гордым, важным видом поднял голову и вручил паре свою коробку. Бен и Бев, не сдерживая любопытства, быстро, но аккуратно расправились с упаковкой. Внутри, на бархатной подложке, лежали две книги — роскошные, в кожаном переплёте с тиснением, сборники Кинга. — Это гениальный, непревзойдённый писатель! — Билл загорелся, как факел, как только речь зашла о любимой, заезженной теме. Его глаза заблестели. — Я мечтаю, я клянусь, когда-нибудь экранизировать хотя бы одну его историю! И когда это случится — а оно обязательно случится! — вы сможете достать эти книги с полки, перелистать страницы и вспомнить меня. Они лимитированные, уникальные, посмотрите только на эту отделку, на эти иллюстрации! Пока Бен и Бев с вежливым, заинтересованным вниманием рассматривали издания, перешёптываясь, Денбро пустился в пространную, увлечённую лекцию об особенностях авторского стиля, о символизме иллюстраций и редкости тиража. Заметив, что друг полностью ушёл в себя и вот-вот углубится в дебри мифологии, Эдди осторожно, по-дружески потянул его за рукав и деликатно, но громко прокашлялся. — Ну-у... А я думаю, это — самое «моё», что только можно придумать, даже стыдно... — Эдди покраснел до корней волос и, отводя глаза в сторону, протянул свой, скромно, но аккуратно упакованный подарок. Внутри обнаружилась не просто дорожная аптечка, а целая полевая станция скорой помощи: стерильные бинты в индивидуальной упаковке, пластыри всех размеров и расцветок, жгут, набор таблеток от головной боли до аллергии, ножницы, пинцет, термометр, одноразовые перчатки... — Да, Эдди, — Бен с нежностью и лёгкой усмешкой покачал головой, принимая подарок. — Я как сейчас вижу тебя в Дерри — с той огромной, оттягивающей плечо сумкой, в которой был целый передвижной медпункт. Решил и нас, наконец, заразить своей священной, благородной ипохондрией? — Эй! Она не заразна, между прочим! Это образ жизни, медицински обоснованная осторожность! — Каспбрак фыркнул с обидой и через стол потянулся, чтобы шутливо, но с чувством стукнуть друга по плечу. — Ну, твоя мама же как-то тебя заразила, значит, путь передачи существует! — парировал Бен, потирая «ушибленное» место и не переставая смеяться, его глаза добродушно щурились. Завязалась весёлая, быстрая, как пинг-понг, перепалка. Остальные с удовольствием подначивали Эдди, вставляя свои «пять копеек», а Бен с комичным, преувеличенным отчаянием отбивался, приводя всё более абсурдные аргументы. В конце концов, понимая тщетность словесного сопротивления, Бен поднял руки в знак капитуляции, с громким смехом признавая победу Каспбрака в этом идиотском, но таком милом споре. — Тааак, ну и я осталась последней... — Рейчел протянула им свой, длинный и узкий, изящно завёрнутый свёрток. Пока Бен и Бев разворачивали его, она пояснила, слегка волнуясь: — Мы как-то разговаривали о музыке, и вы сказали, что вам безумно нравятся духовые инструменты, их живое звучание. Вот я и подумала, что это будет уместно... — Флейты! Настоящие! — обрадовались они почти хором, доставая два изящных, тёмного полированного дерева инструмента в мягких бархатных чехлах. Их глаза действительно загорелись неподдельным восторгом. Они тут же, забыв обо всём, принялись осматривать подарок, поворачивая флейты на свет, благодарно кивая подруге, пробуя извлечь первые, неуверенные звуки. — Та-а-ак! — Билл снова вскочил, хватаясь за телефон, чтобы вернуть музыку. — Я предлагаю продолжить веселье, потому что, как ни грустно, ребята, скоро нам придётся расходиться! Взрослая жизнь зовёт! На эти слова все ответили дружным, недовольным, но шутливым гулом. Никто не хотел, чтобы этот волшебный, отсроченный вечер заканчивался, чтобы пузырь лопнул. Билл лишь вздохнул с преувеличенной скорбью и поднял свой бокал с газировкой. — Я тут единственный официально трезвый водитель! Мне вас, пьяное быдло, ещё по домам развозить! Так что жалуйтесь не мне! — За мной Ричи заедет, так что у тебя минус один пассажир, — небрежно, словно между делом, бросила Рейчел, откидываясь на спинку кресла и потягивая коктейль. — Что? — Билл поперхнулся газировкой, а Эдди резко, как от пощёчины, повернулся к девушке с выражением полного, абсолютного недоумения на лице. — В смысле, Рич? Ему же категорически нельзя за руль! Паркер строго-настрого, под страхом смертной казни, запретил ему водить ещё как минимум две недели! У него сотрясение, если ты забыла! — Да ладно тебе, не разобьётся же он по дороге сюда! Он же не идиот! — Рейчел встала, скрестив руки на груди в защитной, слегка агрессивной позе. Её голос звучал раздражённо. — Правда, Билли... Успокойся... — Каспбрак старался вложить в каждое слово как можно больше скрытого смысла, тихо, но настойчиво напоминая другу о том странном, истеричном звонке от кудрявого четыре часа назад. Его взгляд говорил: «Не сейчас. Не здесь». Уильям Денбро окинул всех тяжёлым, испытующим взглядом, махнул рукой — и, словно по щелчку невидимого выключателя, сбросил с себя маску тревоги и напряжения. На его лице вспыхнула привычная, широкая, открытая улыбка шоумена. Он прибавил громкость музыки до максимума, захватил свой бокал и потянул всех в центр комнаты: «Всё, хватит болтовни! Танцуем, пока молодые!». Друзья, забыв о минутном напряжении и странностях, снова, с удвоенной энергией отдались веселью. Звучали их любимые, заезженные до дыр песни, они строили грандиозные, наивные планы, как обязательно встретятся все вместе уже в большом городе, будут штурмовать модные бары, гулять до рассвета по ночным, сияющим улицам, щеголяя в дизайнерских обновках от самой Беверли. Их смех, громкий и бесшабашный, заполнял каждый уголок огромного, пустующего дома, вливаясь в самые потаённые его щели, застывая там прочным, нерушимым, светлым воспоминанием. Одним из тех, что согревают душу в долгие, одинокие зимние вечера, напоминая, что ты не один. Эдди Каспбрак наконец, впервые за много недель, почувствовал себя по-настоящему, глубоко спокойно. Рядом были самые близкие, самые родные люди. Они давно так не отдыхали, не отпускали себя. Он больше не боялся «потерять» Бена и Бев — теперь он точно знал, что его ждут в их новой жизни. Ждут не как назойливого знакомого из прошлого, а как родную душу, часть семьи. Он не боялся и за Ричи. Он доверял ему безоговорочно, слепо, и уже давно, в самой глубине души, ждал, когда тот сам, своей буйной головой, распутает этот чёртов клубок. Если балабол сказал, что у него есть план — значит, так и есть. Он не навредит себе. Он не такой. Сегодня, что бы там ни было, всё должно закончиться. Должно. Пока Рейчел и Беверли, обнявшись, плакали и смеялись одновременно, а Бен сидел рядом, пытаясь их утешить и подбадривать, Билл незаметно подошёл к Эдди, без слов попросил его телефон и жестом показал, что направляется наверх. Каспбрак сначала хотел остаться, но, мгновенно догадавшись, кому друг собирается звонить и почему прячется, тихо, как тень, последовал за ним по лестнице, убедившись, что остальные слишком увлечены своим эмоциональным прощанием, чтобы заметить их исчезновение. Шатен нашёл Билла в просторной, холодноватой ванной комнате на втором этаже. Тот сидел на крышке стиральной машины, сжав в белой от напряжения руке телефон, и с упорством обречённого, раз за разом нажимал на кнопку повторного вызова. — Билл? — Эдди зашёл внутрь и щёлкнул старомодную щеколду, отгораживаясь от далёкого веселья внизу. Звуки музыки и смеха стали приглушёнными, как из другого измерения. — Да, Эд? Я сейчас, не волнуйся, — пробормотал Денбро, даже не глядя на него. — Ты Ричи пытаешься дозвониться? — Парень прислонился спиной к прохладной двери, скрестив руки на груди. В маленьком помещении было душно. — Да... — Билл сбросил очередную неудачную попытку и шумно, с отчаянием выдохнул. — И Рут. Никто, блять, не берёт трубку. Никто. Чёрт возьми. А я не понимаю... что они там задумали. Что за «план» такой, после которого он не берёт трубку. — Может, ты всё-таки расколешься до конца? Что вообще происходит? Без полной картины я не знаю, стоит ли мне уже паниковать или ещё можно просто нервно трястись, — Эдди наклонил голову набок, и его взгляд стал твёрдым, требовательным, лишённым обычной суеты. Билл Денбро закусил губу до бела. Его глаза забегали по кафельной плитке, избегая прямой встречи с глазами друга. Он давал слово Тозиеру — не втягивать Эдди в самое пекло, пока ситуация не прояснится окончательно. А вдруг это всё — чудовищное недоразумение, игра их воспалённого воображения, и они сейчас разругают Рейч на пустом месте? Но молчать дальше, когда всё вот-вот должно рухнуть или, наоборот, сложиться, больше не было сил. Давило изнутри. — Ладно! Чёрт с ним, с обещанием! — Он всплеснул руками в безвольном жесте капитуляции. — Ричи всё это время... он пляшет под дудку Рейчел. Полностью. Изначально он сам, по своей воле, хотел прекратить с тобой общаться — как раз после той ссоры со Стэном, потому что до этого Рейч намекала, даже прямо говорила, что ты ей нравишься, и он чувствовал себя говнюком. Но... его слишком тянуло к тебе. Сильнее, чем он ожидал. Он решил пойти и честно поговорить с ней. И наша милая, добрая подруга устроила ему настоящую, театральную истерику. Рыдала, кричала, что он её предаёт, что ей невыносимо больно это слышать от родного брата... В итоге она «великодушно разрешила» ему общаться с тобой, но взяла с него железное обещание: если она в любой момент скажет «стоп» — всё моментально прекращается. Без обсуждений. — Чего? — Эдди помотал головой, как будто пытаясь стряхнуть воду или нелепость услышанного. — Но она же всегда была... она поддерживала... — Дай договорить до конца. — Билл грустно, безрадостно улыбнулся. — С тех пор, если ей что-то не нравилось в ваших отношениях — начинался скандал. Что он поехал к тебе один, не взяв её. Что ночевал у тебя, а не дома. Что поехал разбираться к Бауэрсу, рискуя собой! — Он развёл руками, изображая полную нелогичность. — Клянусь всем святым, я сам не хотел в это верить. Думал, Рич параноит. Но ты бы видел его в тот день, когда я пришёл... А потом, как по расписанию, явилась Рейчел. В слезах. С требованием, чтобы Рич разорвал с тобой все связи, раз и навсегда, иначе она... она не знает, что с собой сделает. — Он замолчал, давая словам улечься, врезаться в сознание, и продолжил уже тише, почти шёпотом. — После вашей ссоры у больницы он сначала решил, что она соврала тебе специально, чтобы не расстраивать, сохранить лицо. Но потом взялся за голову, стал вспоминать детали и пришёл ко мне. Мы с его семьёй, все, кто в курсе, считаем, что она делает это намеренно, системно. Но зачем — не понимаем. В чём выгода? — А я? Зачем тогда она соврала мне? — голос Эдди дрогнул от нахлынувшего вала недоумения, обиды и страха. — Рей считает, и я с ним согласен, что её истинная цель — именно Ричи. Его страдания, его чувство вины, его подчинение. А ты... удобный рычаг давления, способ сделать ему по-настоящему больно, ударить в самое уязвимое. Поэтому тебя втягивать по-настоящему, делать из тебя врага или предмет обожания, ей не нужно. Ты — инструмент. Эдди сполз по двери на холодный кафельный пол и обхватил голову руками, пытаясь унять внезапный, оглушительный шум в ушах. Пазлы с грохотом щёлкнули, встав на свои места, складываясь в уродливую, пугающую картину. Роуз... она ведь говорила то же самое, почти слово в слово. «Ре пытается досадить Ри». Внезапная отстранённость Ричи в последние дни перед разрывом, которую Эдди раньше объяснял нежеланием обидеть сестру, внутренним конфликтом... Всё сходилось с пугающей точностью. Рейчел мстила. За что-то старое, глубоко запрятанное. А тут её брат, её собственность, влюбляется в парня, о симпатии к которому она сама же и говорила. Идеальный, болезненный инструмент для давления и контроля. Всё логично, как в учебнике по манипуляции. Не хватало только первопричины, того самого спускового крючка. — Зачем ей это? Что он ей такого сделал? — Шатен оторвал руки от лица. В его глазах уже не было паники или растерянности — только холодная, острая, как бритва, решимость докопаться до сути, чтобы понять, как это исправить. — Это мы и пытаемся выяснить. Безрезультатно. — Денбро спрыгнул с машинки и присел рядом на кафель, прислонившись спиной к той же двери. — Ричи не помнит, чем мог так насолить ей в детстве или позже. Ничего подобного. Поэтому он до сих пор сомневается, не ошибаемся ли мы, не видим ли монстров там, где их нет. Она на прямой, честный разговор не идёт, уходит, плачет, обвиняет в недоверии. Мы пытаемся выудить информацию окольными путями, подслушивать разговоры... Рыться в её личных вещах, в том же дневнике, он наотрез отказался — боится, что если окажется, что мы не правы и она действительно в тебя просто влюблена по-настоящему, то ему будет перед ней стыдно до конца жизни, и он разрушит их отношения навсегда. Вот и вертимся по кругу, как белки. Параллельно он пытается договориться с ней, найти компромисс, «отпустить» его постепенно. Как видишь, — Билл горько, беззвучно усмехнулся, — успехов, мягко говоря, немного. Ноль. Они сидели рядом в тесной темноте, молча глядя в одну точку на блестящем от слабого света полу. Эдди тихо, с облегчением выдохнул. Он уже давно, с того самого разговора с её родными по дороге из заброшенного дома, допускал, что Рейчел способна на странные, необъяснимые поступки. Знание о её детских провокациях, о том, как она стравливала братьев, висело в воздухе тяжёлым намёком. Он до конца не верил, но где-то в глубине подозревал. Теперь же его переполняла не злость на неё, а острая, щемящая жалость. Жалость к Ричарду, разрывающемуся между любовью к нему и долгом, любовью к сестре, чувством вины. — А что с дневником? Про который Робин говорила тогда в заброшке? — Эдди вдруг вспомнил и повернулся к другу, его глаза загорелись в полумраке. — Там же может быть ответ! — Ничего. — Билл бессильно махнул рукой. — Рич категорически запретил ей его воровать. Говорит, там её личное, сокровенное, и тыкаться туда — это уже перебор, падение ниже плинтуса. Мы его не переубедили. Он человек слова и чести, идиот. — Он устало опустил голову на колени. Ситуация казалась абсолютно патовой, безвыходной. Ричи хотел свободы, но без громкого скандала, без окончательного, кровавого разрыва с сестрой. В рамках текущих, абсурдных обстоятельств — невозможная, утопическая задача. Оставалось лишь два пути: либо подчиняться дальше, либо рвать все связи, нанося друг другу раны. И лишь одна мысль согревала и давала слабый лучик надежды: сегодня он сказал о «плане». Значит, какой-то выход, пусть отчаянный, он всё-таки нашёл. Так или иначе, сегодня что-то должно было случиться. Посидев ещё несколько минут в гнетущей, но мирной тишине, парни поднялись, отряхнулись. Отсутствовать слишком долго было опасно — могли начать искать, задавать вопросы. Они спустились вниз, в шум и свет, снова, с глубоким вздохом, надев маски беззаботных, уставших от веселья гостей. В гостиной царил приятный, весёлый хаос. Беверли сидела посреди комнаты на подушке с бумажкой на лбу, где было выведено маркером «САРА ПОЛСОН», и с комичным, преувеличенным отчаянием пыталась угадать имя актрисы, корча страшные гримасы. Рейчел, хохоча до слёз, давала ей самые замысловатые, запутанные подсказки, ссылаясь на роли в «Американской истории ужасов», а парни с глупыми, пьяными лицами только путали её ещё больше, намеренно крича неверные варианты, из-за чего Тозиер периодически вскрикивала на них: «Да заткнитесь вы уже, идиоты! Вы мне мешаете думать!». — Чёрт! — Беверли наконец сорвала бумажку с лба и прочитала имя. — Серьёзно? Полсон? Да это же я сама её вписывала в список! — Она шлёпнула себя ладонью по лбу с громким хлопком. — Я же говорила! — Рейч в изнеможении откинулась на спинку дивана, закрывая глаза. — Когда я начала тебе про «Стекло» и вторую личность — была уверена на сто процентов, что ты вспомнишь! Парни переглянулись, пожали плечами с одинаковыми ухмылками и снова рассмеялись. Билл уже тянулся к следующей бумажке, чтобы продолжить игру, как вдруг на всю гостиную, заглушая музыку, прокатился не звонок, не стук, а именно грохот. Тяжёлый, неотложный, яростный, в парадную дубовую дверь. Так стучат, когда за спиной погоня или пожар. Все вздрогнули и разом замолчали, застыв в неестественных позах. Рейчел, выдохнув с раздражением, поднялась, поправляя платье. — Пора, наверное. Видимо, это Ричи заскучал без меня, — бросила она на ходу, стараясь звучать небрежно, и направилась к выходу, слегка пошатываясь. За ней, по инерции, потянулись все остальные — прощаться, обнять на прощанье, проводить. Девушка повернула тяжёлую ручку и открыла дверь. На пороге, озарённый жёлтым светом из прихожей, стоял не Ричи. Стоял Патрик Хокстеттер. И вид у него был ужасен, нечеловечен. Он дышал прерывисто, судорожно, широко открытым, искажённым ртом, словно ему не хватало воздуха, а грудь разрывалась. Вся его долговязая, обычно такая уверенная фигура была сжата в тугую, дрожащую пружину. Плечи подёргивались. Руки бешено тряслись, и он пытался спрятать их в карманы, но это не помогало. Его глаза, обычно такие холодные, насмешливые и пустые, метались, не задерживаясь ни на чём, в них читался чистый, животный, неконтролируемый ужас и шок. Каспбрак и Денбро мгновенно встретились взглядами, и в ту же секунду Патрик резким, почти звериным движением впился длинными, холодными пальцами в запястье Рейчел, схватив её так, что на коже тут же выступили белые пятна. — Мы уходим. Быстро. Сейчас, — его голос сорвался, надломился на полуслове и дрожал, как лист на ветру. Он даже не пытался это скрыть. Или уже не мог контролировать. — Эй! Больно! — Рейчел попыталась вырвать руку, её голос звучал раздражённо и сонно — выпивка, усталость и неожиданность заглушили первый инстинктивный порыв тревоги. — Я могу хотя бы попрощаться нормально с друзьями? И с чего такая дикая спешка? Где Ричи? Почему не он? При упоминании имени друга брюнет весь затрясся сильнее, будто его ударило током. Он сжал веки, пытаясь сдержать что-то, что рвалось наружу — крик, рыдания, икоту. Его дыхание стало ещё более хриплым, частым и неровным. — Просто... пойдём. Пожалуйста, Рейчел, — его голос упал до сдавленного, хриплого шёпота, и в нём слышалась настоящая, животная, униженная мольба. Это было страшнее любого крика. — Патрик... — Беверли осторожно, как к дикому зверю, подошла к нему и мягко положила свою маленькую, тёплую руку поверх его ледяных, влажных пальцев, сжимавших руку подруги. — Милый, что-то случилось? Что-то плохое? — спросила она мягко, вкрадчиво, матерински, как говорят с раненым, испуганным ребёнком. — Н-нет, — голос снова подвёл его, и он собрал всю остатки воли, чтобы выдавить слова сквозь стиснутые зубы. — Ничего важного, Бевви. Правда. Всё... всё нормально. — Он попытался улыбнуться, растянуть губы, но получилась лишь жуткая, болезненная гримаса, исказившая его бледное, как полотно, лицо, полное страдания. Все в прихожей видели: случилось что-то страшное, чудовищное. Но все также видели и состояние парня. Он висел на волоске, на самой грани. Никто не решался толкнуть его в эту пропасть, задать прямой вопрос. Беверли медленно, бережно, как драгоценность, отпустила его руку и отступила на шаг, давая пространство. В следующее мгновение Патрик, уже не встречая сопротивления, схватил Рейчел за плечи и почти потащил её за собой на крыльцо, грубо, с грохотом захлопнув тяжёлую дверь, отчего в доме вздрогнули стены. — Мы сейчас! Подождите! — Эдди и Билл крикнули в унисон, как по команде, и выскочили следом в холодную, тёмную ночь. Пара обернулась на звук их голосов. Патрик, всё ещё держа Рейчел, которая начала приходить в себя и смотреть на него с нарастающим страхом, выглядел загнанным в угол зверем. Его глаза дико блестели в свете уличного фонаря. — Хок, — Билл медленно, но неуклонно сделал шаг вперёд, преграждая путь к машине. Его собственное сердце колотилось так бешено, что, казалось, было слышно в звенящей тишине ночи. — Скажи, что произошло. Прямо сейчас. Где Ричи? Хокстеттер обвёл их всех — Билла, Эдди, Рейчел — диким, потерянным, умоляющим взглядом. Он отпустил девушку, и она отпрянула, потирая запястье. Патрик отступил на несколько шагов назад, пока его спина не упёрлась в холодный металл своей чёрной машины. Он поднял трясущиеся, беспомощные руки к лицу, чтобы скрыть его, но все успели заметить, как по его щекам, противоестественно бледным и запавшим, покатились первые тяжёлые, беззвучные слёзы, оставляя блестящие следы. Всё его тело сотрясали судороги, он сжимался, пытаясь унять дрожь, сдержать рыдания, но становилось только хуже. Он сползал по машины на землю. Троица, застывшая перед ним, понимала с леденящей ясностью: такое состояние, такая абсолютная потеря контроля, могла случиться только по одной, самой чудовищной, необратимой причине. И каждый в глубине души, в самом тёмном уголке сознания, уже знал ответ. Боялся его, но знал. — Рут... Рут просила молчать, пока не разберутся... — прохрипел он, задыхаясь от рыданий, которые наконец прорвались наружу. — А, к чёрту её, к чёрту всё... — Он шумно, по-детски шмыгнул носом, убрал мокрые руки с лица. Оно было искажено такой душевной болью, что на него было страшно смотреть. — Рич он... — голос на секунду обрёл жуткую, неестественную твёрдость, сталь, но тут же снова рассыпался в клочья. — Он разбился. На машине. Врезался на полном ходу... в отбойник на трассе. Его... его не смогли спасти. Уже всё. Конец. Эдди Каспбрак почувствовал, как мир резко, с воем качнулся, ушёл из-под ног и провалился в бездонную, чёрную яму. Звуки — всхлипы Патрика, шум ветра, собственное дыхание — стали приглушёнными, далёкими, как из-под толщи воды. Свет от фонаря расплылся в грязное, мутное пятно. В голове застряли, как заевшая, прыгающая пластинка, три коротких, острых, как ножи, слова: «разбился», «машина», «не спасли». Это не могло быть правдой. Это была самая плохая, самая злая, самая бессмысленная шутка на свете. Глупая провокация. Неужели ЭТО был тот самый «план» Ричарда Тозиера? ТАКОЙ идиотский, самоубийственный план? Человек, находивший выход из любых, даже самых безнадёжных передряг? Человек, чья одна лишь улыбка побеждала любую тьму? Он, который так хотел счастья для всех и для себя... Он просто разбился? Это и есть та самая долгожданная развязка? Если верить Биллу, он прекрасно знал, что за руль ему нельзя. Знал — и всё равно сел. В этом и заключался его гениальный, отчаянный план? Или... это несчастный случай, роковая, идиотская случайность? Или... может, это часть спектакля, инсценировка, ложь, чтобы всех шокировать? Этого не может быть. Просто не может... Эдди осознал, что задыхается по-настоящему, только когда почувствовал на языке горьковатый, лекарственный вкус и пластиковый край ингалятора у губ. Билл, заметив его смертельную бледность, стеклянные, широко открытые, невидящие глаза и синеющие губы, сам выхватил у него из кармана спасительный баллончик, надавил на челюсть и впрыснул ему в рот дозу. Воздух с шипением хлынул в спазмированные лёгкие, мир постепенно, мучительно прояснился, цвета и звуки вернулись, отягощённые новым, чудовищным смыслом. Перед ним стояло лицо друга, очень близко. Уильям Денбро был бледен, как призрак. В его глазах читались абсолютный шок, дикая боль, полная растерянность. Но... там же, в самой глубине, мелькнула и крошечная, безумная искра. Та самая, дикая, отчаянная, иррациональная надежда. Он тоже подумал о том, что всё это — часть спектакля, чудовищная, но всё же инсценировка. И, увидев ту же безумную догадку, тот же вопросительный ужас в широко открытых глазах Эдди, эта надежда на секунду окрепла, стала почти реальной. Он крепко, до боли, обхватил шатена за плечи, будто пытаясь удержать на плаву в бушующем океане горя, и они вместе, как один организм, двинулись к Хокстеттеру, который стоял, прижимая к себе содрогающуюся в беззвучных, конвульсивных рыданиях Рейчел. Она, кажется, ещё не до конца осознала, что происходит, её мозг отказывался принимать информацию. — Мы поедем с тобой. — тихо, но с железной, не допускающей возражений твёрдостью сказал Билл. Голос его был чужим. Патрик, возможно, хотел бы отказать. Сказать, что не надо, что там не для них. Но сил спорить, сопротивляться, вообще что-либо решать у него не осталось. Он лишь бессильно, с покорностью обречённого махнул рукой — делайте что хотите, мне уже всё равно. Сценарист, словно получив приказ на поле боя, бросился назад в дом — отдать ключи от своей машины Бену, что-то быстро объяснил на ходу. Эдди же остался стоять на холодном асфальте, цепляясь внутренне за единственную соломинку в бушующем море ледяного ужаса: «Это ложь. Это часть его плана. Такой же театр, как и всё остальное. Всё не может закончиться так. Не может. Не может. Не может». Но холод ночи и абсолютное отчаяние в спине плачущего Патрика говорили об обратном.