Клубничный коктейль со сливками

Это было оружие. Целенаправленное, прицельное и абсолютно незаконное. Я в этом уверен. День был обычным, почти скучным, пока в студию не вошёл он. Вернее, не «он», а некое розовое видение, созданное, чтобы сводить меня с ума. Узкие, до неприличия облегающие джинсы. Такая же мягкая розовая кофта, оттеняющая его кожу. И этот макияж… яркие, почти неоновые тени, подчёркивающие разрез его глаз. А на губах… на его губах был тот самый оттенок розового — на пару тонов темнее кофты. Матовый. Безумно соблазнительный. Он что-то говорил, улыбался, шутил с остальными. А я… я забыл, как говорить. Мозг отключился, оставив только белый шум в ушах и картинку в высоком разрешении: Феликс, его смех, и его губы. Эти губы… они двигались, а я не слышал ни звука — только наблюдал, как они растягиваются в улыбке, как мягко складываются в привычную для него гримасу. Казалось, весь свет в студии собрался в одной точке — на его лице. Я почувствовал, как горит моя шея. Кто-то окликнул меня, и я судорожно попытался собрать разбегающиеся мысли в нечто, напоминающее связное предложение. Получилось мычание и кивок. Надеюсь, это сошло за согласие с какой-то его шуткой. А теперь — вечер. Я один в своей комнате. Тишина. Но в голове — ад. Я пытаюсь делать всё что угодно. Смотрю сериал — главный герой говорит, а я вижу только его губы. Беру в руки игровую приставку — пальцы сами складываются в форму поцелуя на джойстике. Пытаюсь читать, но слова плывут, превращаясь в одно бесконечное «розовый-розовый-розовый». Это сводит с ума. Я закрываю глаза, чтобы уснуть, и это становится самой большой ошибкой. В темноте, под веками, картина становится ещё чётче. Я вспоминаю, как он сегодня облизнул губы перед тем, как сделать глоток воды. Вспоминаю, как они блестели под софитами. Остановись. Просто остановись. Я переворачиваюсь на другой бок, вжимаюсь лицом в подушку, словно могу физически задавить эти мысли. Но они упругие, навязчивые. Возвращаются, как припев самой дурацкой, но цепкой песни в мире. А что, если бы они были мягкими? Таким матовым бархатом, о который можно только мечтать? А что, если бы они улыбнулись именно мне — так близко, что я почувствовал бы тепло его дыхания? Я срываюсь с кровати с глухим стоном. Иду на кухню, наливаю стакан ледяной воды. Пью залпом, надеясь, что холод внутри погасит этот пожар. Но нет. Он лишь подпитывает его, создавая контраст — лёд в горле и жар в мыслях. Это не просто мысли. Это наваждение. Это проклятие. Он надел розовое, улыбнулся — и разобрал меня по винтикам, даже не подозревая об этом. Следующий день. Раздевалка. Он явно заключил сделку с дьяволом. Должен был. Иначе как объяснить это целенаправленное, методичное уничтожение моей психики? Вчера был розовый бархат губ. Я почти… почти совладал с этим. Почти стёр образ. А сегодня… сегодня он вошёл с кудряшками. Не просто вьющимися прядями — нет. Это были мягкие, упругие колечки, рассыпавшиеся по его лбу и вискам. Он выглядел как винтажная фарфоровая куколка — та самая, которую ставят на самую высокую полку, чтобы никто не посмел тронуть. И от этого желание прикоснуться, провести пальцами по этим кудряшкам становилось невыносимым. Я глубоко вдохнул, собираясь с мыслями. Ладно. Кудри. Я переживу. Я сильный. И тут он достал его. Клубничный леденец. Маленький, ярко-красный — почти того же оттенка, что и его губы вчера. Весь мой мысленный монолог о силе духа рухнул с оглушительным треском. Он лениво провёл плоской стороной конфеты по нижней губе, смакуя вкус, даже не начав её есть. Его глаза — большие и невинные — смотрели куда-то в пространство, а он тем временем совершал акт публичного непотребства с леденцом. Я замер, как кролик перед удавом. Потом он взял леденец в рот. Нет. Не просто взял. Он обхватил его теми самыми губами, сделав маленькое, сосредоточенное движение, от которого у меня перехватило дыхание. Я физически почувствовал, как по спине пробежал разряд тока. Он вынул леденец — влажный, блестящий — с тихим, чавкающим звуком и улыбнулся сам себе, явно довольный вкусом. А его губы… боги. Они стали глянцевыми, сочными, как раздавленная клубника. В голове снова включился белый шум. Только сегодня к нему добавился сладкий, навязчивый запах клубники, который, я готов был поклясться, чувствовал отсюда, через всю комнату. Вчера я думал о том, каковы они на ощупь. Сегодня мой мозг-предатель услужливо подсказывал: а каковы они на вкус? Я резко откашлялся. — Всё в порядке, Хёнджин-хён? — его голос, хриплый и сладкий, как тот самый леденец, добил меня окончательно. Я молча кивнул и уставился в пол, чувствуя, как горят уши. Он снова сделал это. Это не наваждение. Это война. А я в ней — безоружный и обречённый солдат. Глубокий вечер. Моя комната — крепость, превратившаяся в склеп. Тишина. Снова эта оглушающая, давящая тишина, которую я сам же и создал, заглушив все возможные источники звука. Но внутри черепа — адский оркестр, и дирижирует им он. С клубничным леденцом вместо палочки. Я пытался всё сделать правильно. Включил громкую, агрессивную музыку, чтобы выжечь эти мысли каленым железом басов. Не сработало. Ритм начал нелепо подстраиваться под воображаемое чавканье, а в текстах вдруг стали проступать слова «сладкий» и «губы». Я попытался отвлечься телефоном, листая ленту. Глупая затея. Каждая вторая реклама — что-то розовое, клубничное мороженое или помада с соответствующим ароматом. Мир ополчился против меня, став одним большим розово-клубничным заговором, целью которого было моё полное уничтожение. И вот я здесь. Лежу в темноте и смотрю в потолок, который в моём воображении превратился в экран. На нём — он. В кудряшках. Он медленно водит кончиком языка по поверхности леденца, его глаза прищурены от удовольствия, а матовый бархат вчерашних губ превратился в глянцевый, манящий влажный шёлк. Я сдавленно стону и зарываюсь лицом в подушку. Это уже не просто мысль. Это тактильное ощущение. Моё тело, предатель, помнит то, чего никогда не чувствовало. Я почти физически ощущаю во рту этот приторно-сладкий вкус, смешанный с его уникальным, едва уловимым запахом — парфюм, пудра и что-то ещё, что является сутью самого Феликса. «Всё в порядке, Хёнджин-хён?» Его голос. Этот проклятый, хриплый шёпот, который проникает под кожу и вибрирует где-то у основания позвоночника. Он звучал так искренне, так невинно. Он не знает. Он абсолютно не подозревает, что одним своим безобидным вопросом, одним движением губ запускает во мне цепную реакцию, сравнимую по мощности с ядерным взрывом. Я поворачиваюсь на спину и закрываю глаза ладонью. Холод кожи на веках немного освежает. Но ненадолго. А что, если бы я ответил? Не кивком — словами. Что, если бы я подошёл ближе, разглядывая эти кудряшки вблизи, и сказал бы что-то дерзкое? А он бы засмеялся, и его губы растянулись бы в той самой улыбке, которая заставляет исчезать всё остальное? А что, если бы… Стоп. Я резко сажусь на кровати. Сердце колотится где-то в горле. Дышать тяжело. Это уже не смешно. Это пугает. Эта навязчивость, эта полная потеря контроля над собственным разумом. Он — мой друг. Мой младший, чёрт возьми. А я лежу здесь, в темноте, и думаю о том, каковы на вкус его губы, размазанные клубничной сладостью. Чувство стыда — острое, жгучее — накрывает меня волной. Оно смешивается с этим сладким безумием, создавая невыносимый, горько-сладкий коктейль, от которого тошнит. Я снова падаю на подушку, на этот раз набок, свернувшись калачиком. Война проиграна. Сегодняшний бой — точно. Я не просто безоружный солдат. Я — пленный. А мой тюремщик — его образ: его кудри, его губы и призрачный вкус клубники, который преследует меня, не давая ни секунды покоя. Завтра. Завтра я буду сильнее. Завтра найду в себе силы посмотреть ему в глаза и не покраснеть. Но сейчас… сейчас я просто зажмуриваюсь и позволяю картинке снова закрутиться в голове. Потому что сопротивляться уже нет сил. Утро. Студия. День третий. Ад. Он знает. Я в этом абсолютно уверен. Он не может не знать. Это уже не совпадение и не игра слепого случая. Это — охота. Сегодня он вошёл в студию, и воздух вырвался из моих лёгких тихим, беспомощным выдохом. Никакого яркого макияжа. Никаких кудряшек. Просто… он. В простой чёрной футболке и джинсах. И от этой простоты стало только хуже, потому что теперь ничто не отвлекало от Главного Объекта Моих Проклятых Мыслей. Он поймал мой взгляд и медленно, будто время замедлилось, улыбнулся. Не своей обычной широкой, солнечной улыбкой, а какой-то… знающей. Уголки его губ поползли вверх, обнажая край зуба, а взгляд стал прищуренным, изучающим. Он сел напротив меня, откинулся на спинку стула и положил ногу на колено. И началось. Сначала он просто облизнул губы. Медленно, проведя кончиком языка от одного уголка до другого. Я замер, чувствуя, как сжимаются кулаки. Мой взгляд прилип к этому движению, как пчела к цветку. Потом он взял со стола бутылку с водой. Отпил маленький глоток, и капля влаги осталась на его нижней губе. Он не стал её стирать. Нет. Он смотрел прямо на меня, пока эта капля медленно скатывалась вниз, к подбородку. Это длилось вечность. Это было пыткой. Моё тело напряглось, словно готовясь к прыжку, чтобы… стереть её. Большим пальцем. Или… Он наконец смахнул каплю тыльной стороной ладони, но взгляд не отпускал меня. Он был тяжёлым, тёплым — как физическое прикосновение. — Хёнджин-хён, — его голос был тише обычного, почти сиплым шёпотом, от которого по коже побежали мурашки. — Ты сегодня какой-то рассеянный. Это была не констатация факта. Это был вызов. Игра в кошки-мышки, где я — мышь, пригвождённая к полу его взглядом. Он наклонился вперёд, положив локти на колени, и подпер подбородок сложенными руками. Его губы оказались в сантиметрах от моего лица. — О чём думаешь? — выдохнул он. Его дыхание пахло мятой. И клубникой. Всегда клубникой. Мой разум кричал: «О твоих губах! Только о твоих проклятых, розовых, мягких, сладких губах!» Но из горла вырвался лишь сдавленный, нечленораздельный звук. Я почувствовал, как горит всё лицо. Он медленно выпрямился, и на его лице расцвела довольная, кошачья улыбка. — Ничего? — притворно-огорчённо надул он губы. Он знает. Он точно знает. И в тот момент, когда от этого осознания у меня перехватило дыхание, я понял страшную правду. Я не хочу, чтобы это прекращалось. Гримёрка. Тихий, интимный ад. Я думал, что достиг дна. Думал, что после клубничного леденца и этого пыточного взгляда меня уже ничего не сломит. Как же я был наивен. Мы остались в гримёрке одни. Остальные разошлись по своим делам, оставив меня наедине с моим личным искусителем. Он копался в рюкзаке, а я делал вид, что увлечённо листаю ленту в телефоне, хотя буквы сливались в одно розовое пятно. И тогда он достал его. Небольшую плитку тёмного шоколада. Моё сердце, привыкшее за последние дни замирать и срываться в бешеный галоп, просто сделало сальто где-то в районе горла. Он развернул фольгу с тихим шелестом, который в тишине комнаты прозвучал громче выстрела. — Устал немного, — сказал он просто. Голос был приглушённым, уютным. Он отломил один квадратик. Не просто положил в рот — нет. Он поднёс его к губам и аккуратно, кончиками зубов, откусил маленький кусочек. Я видел, как шоколад таял на его языке, окрашивая его в лёгкий коричневатый оттенок. Но это было только начало. Настоящий ад начался, когда он поднёс ко рту следующий кусочек и промахнулся. Шоколад прилип к его нижней губе, прямо посередине, оставив тёмное, соблазнительное пятно. Он нахмурился, пытаясь поймать его языком, но не получалось. И тогда Феликс, не глядя на меня, просто… провёл указательным пальцем по своей губе, собирая растопленный шоколад. Время остановилось. Он посмотрел на палец, испачканный в сладкой темноте, а потом медленно, не отрывая от него взгляда, облизал его. Снизу вверх. Губы обхватили палец. Язык скользнул по коже, убирая каждую крупинку шоколада. В моей голове что-то взорвалось. Белый шум, огонь по всему телу — и одна-единственная, дикая, неконтролируемая мысль: Я хочу быть этим пальцем. Я резко встал. Стул с грохотом отъехал назад. Он вздрогнул и наконец посмотрел на меня — удивлённо, широко раскрытыми глазами. — Хёнджин? — Вода, — просипел я. Голос сломался. — Пить. Мне нужна вода. Я почти бегом выскочил из гримёрки, врезавшись плечом в косяк, но не почувствовав боли. В ушах стучала кровь. Я добрался до кулера, дрожащими руками налил стакан ледяной воды и выпил его залпом. Не помогло. Я упёрся лбом в холодную стену, пытаясь отдышаться. Образ был выжжен на сетчатке: его губы, его палец, его язык. Шоколад. Это было уже не просто дразниловкой. Это было интимно. Осознанно. Или мне только так казалось. Неважно. Мой разум был захвачен полностью. Теперь в моём личном аду появился новый вкус — горько-сладкий, тёмный, пьянящий. Вкус его шоколада на его губах. Коридор. Тишина. Холод стены просачивался через кожу, но не мог пробиться сквозь пожар внутри. Шоколад. Палец. Язык. Зацикленная плёнка, проигрывающаяся снова и снова. Я выпрямился, провёл рукой по лицу. Нужно было возвращаться. Нельзя было прятаться здесь вечно. Дверь в гримёрку была приоткрыта. Он сидел на том же месте, доедая последний квадратик шоколада. На этот раз — быстро, без всяких жестов. Когда заметил меня, улыбнулся легко, почти застенчиво. — Прости, если напугал, — сказал он искренне. — Я в последнее время какой-то неловкий. То леденец, то шоколад… вечно всё на мне. И тут меня осенило. А что, если он и правда не знает? Что, если все эти жесты — не игра, не охота, а просто… он такой? Бессознательно, естественно соблазнительный. А я тут схожу с ума, приписывая ему злой умысел. От этой мысли стало вдвое хуже. Потому что если это не игра — то что это? Моя одержимость? Моя фантазия, раздувающая из ничего целую вселенную желания? Я сел, уставившись в зеркало. Видел своё покрасневшее лицо, широкие глаза. Видел его отражение за спиной. Он напевал, листая сценарий. Он был невинен. А я — нет. Стыд накрыл новой волной. Я хотел, чтобы это была игра. Потому что тогда я не чувствовал бы себя таким… грязным. Но он просто сидел и напевал. А я пытался не думать о том, какой вкус у его губ после шоколада. Я с силой зажмурился. Это было только начало. Поздний вечер. Моя квартира. Я включил самый брутальный трэш-метал, который нашёл. Грохот должен был выжечь мысли. Не сработало. Даже в этом хаосе я слышал его смех. Чувствовал его взгляд. Я выключил музыку. Тишина ударила сильнее. Я рухнул на диван, уткнувшись в подушку, хранившую слабый запах его парфюма. Сердце сжалось. Он знает. Он видит. И он играет. И самое страшное — мне это нравится. Мне нравится этот холодный жар, когда его взгляд задерживается. Мне нравится ожидание следующего удара. Я уставился в потолок, превратив его в экран фантазий. А что, если бы я ответил? Если бы не отвёл взгляд? Если бы подошёл ближе? Если бы провёл большим пальцем по его нижней губе, стирая каплю воды. Или шоколада. Я резко сел. Это опасно. Это может разрушить всё. Но мысль уже была выпущена. Завтра я буду сильнее. Завтра я буду холоден. Я снова лёг, зная, что лгу себе. Завтра я проснусь с его именем на губах. И буду ждать. С трепетом и ужасом. Потому что эта игра свела меня с ума. И я больше не хочу, чтобы она заканчивалась.