Клубничный коктейль со сливками

Фотосъемка. Новая, более изощренная казнь. Я был готов. Я поклялся себе. Никаких срывов. Никакого бегства. Я вдохнул поглубже, выпрямил плечи и вошел в студию с каменным лицом профессионального идола. Я буду невозмутим. Я буду… И мой мир рухнул. Он стоял под софитами, и свет, казалось, исходил от него самого. Белый. Шелк. Белая шелковая рубашка, расстегнутая настолько, что открывался изящный изгиб ключицы, и мягкие, белые брюки. Ткань была тонкой, роскошной, она ловила свет и струилась по его телу при каждом малейшем движении, намекая на очертания, которые я пытался выжечь из памяти. И посреди всей этой белизны, этого невинного, почти святого сияния — розовое. Не кричащее, а пастельное, нежное. Две капли цвета на его ушах — розовые жемчужные серьги, переливающиеся при каждом повороте головы. Он был ходячим противоречием. Невинность и порок. Ангел, дразнящий демона во мне. Он поймал мой взгляд и улыбнулся. Не прежней дразнящей ухмылкой, а чем-то мягким, почти томным. Он поднес руку к своему лицу, поправляя несуществующую прядь, и шелк рукава соскользнул, обнажив тонкое запястье. Затем он медленно провел пальцами по своему горлу, как бы проверяя кожу, и его пальцы скользнули вниз, к тому месту, где расстегнута рубашка. Это было не так откровенно, как с леденцом или шоколадом. Это было в тысячу раз хуже. Это была демонстрация. Демонстрация текстуры его кожи на фоне шелка. Демонстрация хрупкости его шеи. Демонстрация того, как просто дотронуться, как естественно его пальцы скользят по собственному телу. Фотограф что-то кричал ему, какие-то указания. Феликс кивал, его движения были плавными, текучими, как вода. Он наклонил голову, и розовые жемчужины коснулись его шеи. Он прикрыл глаза, подставив свету лицо, и его губы, сегодня почти натуральные, мягко блестели от бальзама. И он смотрел. Прямо на меня. Сквозь полуприкрытые веки, сквозь блики софитов. Его взгляд был тяжелым, теплым, полным какого-то немого вопроса, на который у меня не было ответа. Вернее, ответ был один, и он кричал в моей голове, требуя вырваться. Я стоял, как идиот, у двери, с застывшей маской безразличия на лице, которая трескалась с каждой секундой. Внутри все кричало. Во мне бушевал ураган из шелка, жемчуга, белизны и этого розового намека. Я хотел сорвать с него эту рубашку и прикоснуться к коже под ней. Я хотел почувствовать, каковы на ощупь эти жемчужины, прикасаясь к его шее. Я хотел стереть этот блеск с его губ и узнать, какой он на вкус сегодня. Он знает. Он знает, что делает. Это не невинность. Это высшая, филигранная форма пытки. Он больше не бьет грубо, он режет тонкими, шелковыми лезвиями, завернутыми в белизну и розовый жемчуг. Он медленно повернулся ко мне спиной, оглянувшись через плечо. Шелк натянулся на его спине, и я увидел каждую линию его лопаток, каждый изгиб позвоночника. Это был последний, смертельный удар. Я развернулся и вышел. Медленно, не бегом, как в прошлый раз. Просто вышел, потому что понял: еще одна секунда, и я сломаюсь. Я подойду, возьму его за это шелковое плечо, разверну к себе и сделаю что-то необратимое. Я прислонился к холодной стене в пустом коридоре, дрожа всем телом. Не от стыда. От ярости. На него. На себя. От этого бессилия перед его тщательно спланированным наступлением. Он выигрывает. И он знает это. И самое ужасное, что в глубине души, под слоями паники и ярости, я… восхищаюсь им. Его дерзостью. Его изобретательностью. И я с нетерпением жду следующего хода. --- Фотосъемка. Апогей безумия. Я думал, что достиг дна. Я думал, что вид его в шелке и жемчуге — это предел моей выносливости. Как же я ошибался. Вселенная, казалось, решила, что моя личная пытка должна быть доведена до абсолютного, сюрреалистичного совершенства. Я стоял в стороне, пытаясь затушить пожар внутри ледяной маской безразличия, когда фотограф, наш вечно восторженный и абсолютно слепой к страданиям других человек, вдруг хлопнул в ладоши. — Хёнджин-а! Идеально! Иди сюда! Лед треснул. Я медленно, как на эшафот, повернул голову. — Давайте добавим немного… интимности, — продолжал он, и слово повисло в воздухе, раскаленное и опасное. — Феликс, сядь на этот стул. Хёнджин, вот. — Он сунул мне в руку небольшую, изящную плитку белого шоколада. — Просто подойди и покорми его. Смотри на него, как будто он… ну, ты понял. Нечто драгоценное. Мир сузился до точки. До плитки шоколада в моей потной ладони. До Феликса, который с томной улыбкой опускался на стул, его шелковая рубашка шептала что-то неприличное, а розовые жемчужины смешно подрагивали. Он поднял на меня взгляд — широкий, невинный, и в то же время до краев наполненный скрытым торжеством. Он понял. Он все понял с самого начала. Я подошел. Каждый шаг отдавался грохотом в висках. Я чувствовал на себе взгляд всей команды, но это был лишь далекий шум. Единственное, что имело значение, был он. Его губы, приоткрытые в легкой, ожидающей улыбке. Я сломал плитку. Звук хруста был оглушительным. Я взял один квадратик. Пальцы дрожали так, что я боялся уронить его. Я поднес его к его губам. Время остановилось. Он не стал брать его сам. Нет. Он медленно, сохраняя зрительный контакт, наклонился вперед и взял шоколад прямо с моих пальцев. Его губы. Они прикоснулись к моей коже. Они были теплыми. Мягкими. Неземно, шокирующе мягкими. Они обхватили кончики моих пальцев на долю секунды, забрав шоколад, и это прикосновение прожигало плоть, нервы, кости, добираясь до самого мозга и оставляя там вечное клеймо. Он откинулся назад, медленно пережевывая, его глаза прищурились от удовольствия. На его нижней губе осталась крошечная белая крошка. — Еще, — тихо сказал он. Не фотографу. Мне. Это был не просьба. Это был приказ. Шепотом, обволакивающим и властным. Мое сердце просто перестало биться. Рука сама потянулась за следующим кусочком. На этот раз, когда я подносил его, мой большой палец по чистейшей случайности, по предательскому наитию, коснулся его нижней губы. Крошка шоколада исчезла. Кожа под моим пальцем была еще более шелковой, чем та проклятая рубашка. Он приоткрыл рот, и его язык едва заметно коснулся моей кожи, убирая сладость. В его глазах плясали чертики. Он наслаждался каждым моментом моего унизительного, полного, абсолютного распада. Я чувствовал, как по моей щеке градом катится пот. Я был уверен, что все видят, как я горю. Что все слышат грохот обрушивающихся во мне барьеров. «Смотри на него, как на нечто драгоценное», — сказал фотограф. Я смотрел. Я смотрел на него, как на единственную причину дышать. Как на причину сойти с ума. Как на самое прекрасное и самое мучительное существо во вселенной. И в тот момент, когда щелкнул затвор камеры, запечатлевая мой взгляд, полный обреченного обожания, я понял. Игра окончена. Он не просто выиграл. Он стер меня с лица земли. И я позволил ему это сделать. Более того — я умолял его об этом всем своим видом. И теперь мне осталось только жить с этим пепелищем. --- Затишье после съемки. Предсмертная агония. Съемка закончилась. Софиты погасли, оставив после себя призрачное пятно в глазах. Я стоял, прислонившись к стене, пытаясь заставить дрожь в коленях утихнуть. Пальцы, которые он обжигал своими губами, все еще пылали. Я сжал их в кулаки, пряча в карманы. Команда начала сворачивать оборудование, смех и разговоры наполнили комнату обыденным шумом, который казался мне кощунственным после только что случившегося святотатства. Я молился, чтобы меня оставили в покое. Чтобы он оставил меня в покое. И тогда я услышал его голос. Тихий, хриплый, предназначенный только для меня. Он прозвучал прямо у моего уха. — Хёнджин-хён. Я вздрогнул, не в силах заставить себя повернуться. Он подошел так близко, что я чувствовал тепло его тела сквозь свой собственный пиджак. Чувствовал сладкий, ванильный запах его парфюма, смешанный теперь с едва уловимым ароматом белого шоколада. — Я там, с волосами, — продолжил он, и его дыхание обожгло мне шею. — Вон заколка лежит, жемчужная. Поможешь? Закрепишь мне в прическу? Мой взгляд упал на ту самую розовую жемчужную заколку, лежащую на стуле. Она блестела, как его глаза, когда он смотрел на меня, поедая шоколад с моих рук. Это была не просьба. Это был последний, финальный акт казни. После шоколада, после прикосновения губ к моим пальцам… теперь он просил меня прикоснуться к нему. К его волосам. Намеренно. Сознательно. Вся кровь отхлынула от лица, чтобы с грохотом ударить в сердце. Я кивнул, не в силах издать ни звука, и медленно, как автомат, подошел к стулу. Поднял заколку. Она была холодной в моей горячей ладони. Он повернулся ко мне спиной, подавшись вперед, обнажив затылок. Его волосы, мягкие и послушные, пахли кокосом. Я поднял дрожащую руку. Прикоснуться к нему. Просто прикоснуться. Без предлога в виде шоколада. Без прикрытия камеры. Только я, он и эта дурацкая, розовая, все понимающая заколка. Я провел пальцами по его виску, отводя прядь. Кожа под подушечками была нежной, почти горячей. Он вздохнул, и его плечи слегка расслабились. Он доверял мне. Или просто испытывал меня? Я вонзил заколку в его волосы, пытаясь закрепить ее, но пальцы не слушались. Они были деревянными, непослушными. Я чувствовал каждую отдельную волосинку, текстуру его кожи на затылке, биение его крови где-то совсем рядом. — Готово? — тихо спросил он, и в его голосе прозвучала улыбка. Я отдернул руку, как от огня. — Готово, — выдавил я, и мой голос прозвучал хрипло и чуждо. Он повернулся, тряхнул головой, проверяя крепость заколки. Жемчуг заблестел. Он улыбнулся мне — широко, солнечно, по-настоящему. Без тени дьявольской насмешки. И от этого стало в тысячу раз больнее. — Спасибо, хён, — сказал он просто и ушел, растворившись среди гримеров и стилистов. А я остался стоять с пустыми, горящими руками. С памятью о тепле его кожи и шепоте его волос. Он не просто прикоснулся ко мне. Он заставил мои руки прикоснуться к нему. И теперь это прикосновение будет жить на моей коже вечно. Как клеймо. Как шрам. И я понял самую страшную правду: я не хочу, чтобы это ощущение когда-нибудь исчезло. --- Кафе. Послесловие к апокалипсису. Тишина в машине по пути сюда была оглушительной. Я сидел на пассажирском сиденье, глядя в окно на мелькающие огни, и все еще чувствовал на кончиках пальцев шелк его волос и призрачное, обжигающее прикосновение его губ. Он напевал что-то себе под нос, беззаботный, как ни в чем не бывало. Съел меня целиком и даже не поперхнулся. Кафе было уютным, пахло кофе и свежей выпечкой. Мы нашли столик в углу, и я сгорбился над меню, пытаясь найти что-то, что не будет напоминать мне о нем. Что-то нейтральное. Черный кофе. Просто черный кофе. Он откинулся на спинку стула, его нога невольно коснулась моей под столом. Я отдернул свою, как от удара током. — Что будешь? — спросил он, его голос был обычным, бытовым. Это сводило с ума. — Кофе, — просипел я, не отрываясь от меню. Черный. Горький. Как моя жизнь. Он кивнул и поймал взгляд официантки. — Мне, пожалуйста, клубничный коктейль, — сказал он, и мое сердце провалилось куда-то в пятки. — И... маффин клубничный с белым шоколадом. Мир сузился до точки. До слова «клубничный», повторенного дважды. И до слов «белый шоколад», которые прозвучали как приговор. Я поднял на него взгляд. Он смотрел на меня, и в уголках его глаз собрались смешинки. Он делал это специально. Целиком и полностью. Он наслаждался этим. Наслаждался моим тихим, беспомощным безумием. Официантка ушла. Мы остались одни. — Ты сегодня какой-то напряженный, хён, — заметил он, наклоняясь вперед. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, потом снова встретился с моими глазами. — После съемок устал? В его тоне была сладкая, ядовитая забота. Он знал причину моего напряжения. Знал ее лучше, чем я сам. Я не ответил. Я просто смотрел на него, на этого человека в простом худи, который за несколько часов превратился в моего личного демона, одетого в шелк и розовый жемчуг. Официантка принесла заказ. Мой черный кофе, горький и неприглядный. И его... его коктейль. Розовый, густой, с кусочками клубники и взбитыми сливками. И маффин, увенчанный кусочками белого шоколада. Он взял трубочку, медленно, почти ласково, воткнул ее в коктейль и сделал первый глоток. Его глаза закрылись от удовольствия. — Ммм, — он протяжно вздохнул. — Как хорошо. Потом он взял маффин. Отломил кусочек. И поднес его ко рту. Но не съел сразу. Он просто подержал его у своих губ, глядя на меня поверх лакомства. Его взгляд был темным, многообещающим. — Хочешь попробовать? — тихо спросил он. И в его голосе снова прозвучал тот самый властный, дразнящий оттенок, что был в студии. «Еще». Я покачал головой, не в силах вымолвить ни слова. Глоток горького кофе обжег мне горло, но не смог сжечь образ, выжженный в моем сознании: его губы, прикасающиеся к белому шоколаду, его язык, снимающий крошки с пальцев... моих пальцев. Он улыбнулся, как будто ожидал такого ответа, и наконец откусил. Он ел медленно, смакуя каждый кусочек, и я сидел и смотрел, как исчезает этот маффин, как он тает на его языке, зная, что сегодняшний вечер станет новым, еще более изощренным витком моей пытки. Потому что теперь в ней будет участвовать клубничный коктейль и крошки белого шоколада на его губах. И я понял, что обречен. Обречен смотреть, желать и сходить с ума. Пока он не сожрет меня целиком. --- Кафе. Точно ад, но с приятным интерьером «Не живой?» — проворачивается в голове обрывок мысли. Живой? Я уже давно не жив. Я — сгусток нервов, натянутых до предела, призрак, который пьет горький кофе и смотрит, как ты уничтожаешь меня по кусочкам с помощью клубники и шоколада. Я молча качаю головой, отводя взгляд в сторону, к какой-то трещинке на стене. Лучше смотреть на нее, чем видеть, как крошка маффина застревает в уголке твоего рта. Лучше… — Давай я закажу твой любимый вишневый десерт, — его голос, мягкий и вкрадчивый, прорезает тишину нашего столика. Мои глаза сами собой возвращаются к нему. Он смотрит на меня с такой нежностью, что хочется либо разрыдаться, либо разбить эту его чашку с коктейлем. Он знает. Он знает мой любимый десерт. Он помнит такие мелочи, пока методично разбирает мою психику на винтики и гаечки. Я снова пытаюсь отказаться, протестовать, но он уже ловит взгляд официантки и заказывает. Его нога снова находит мою под столом, и на этот раз я не отдергиваю свою. Мне не хватает сил. Пусть горит. Десерт приносят быстро. Он выглядит… неприлично. Густой, темно-рубиновый вишневый мусс, нежный крем, рассыпчатый песочный корж. И правда, благородный. И с этой самой кислинкой. Но я не могу есть. Руки не поднимаются. Я просто смотрю на эту сладость, чувствуя, как комок в горле растет. И тогда Феликс делает то, чего я уже не ждал и боялся больше всего. Он берет свою ложку, откалывает кусочек десерта с идеальной вишней на вершине и протягивает ее мне. — Открой рот, хён, — говорит он, и в его тоне нет дразнящей насмешки. Есть что-то другое. Теплое. Заботливое. Почти… интимное. — Он как ты. Нежный, но с благородной кислинкой. От этих слов сердце останавливается, а потом срывается в бешеную скачку. «Как ты». Он сравнивает этот десерт со мной. Он думает обо мне, когда ест? Когда смотрит на меня? Он видит во мне эту… эту сложность вкусов? Я замираю, совершенно парализованный. Его рука с ложкой замерла в воздухе между нами. Его взгляд мягкий, но настойчивый. Он не отведет ее. Он будет ждать. И я, проклиная себя за слабость, за вседозволенность, которую я ему позволяю, медленно, будто на плаху, склоняю голову и открываю рот. Он аккуратно, с невозмутимой нежностью, вкладывает ложку мне в рот. Вкус взрывается. Сладкий, терпкий, нежный, сложный. Вишня, крем, песок. Это блаженство. Это пытка. Потому что это он кормит меня. Его рука. Его взгляд, прикованный к моим губам. Он смотрит, как я проглатываю пищу, с таким выражением, будто наблюдает за чем-то невероятно личным. Я закрываю глаза, не в силах выдержать этот взгляд. Вкус десерта на языке смешивается с вкусом его власти надо мной. С вкусом полного поражения. — Вкусно? — его голос доносится сквозь гул в ушах. Я могу только кивнуть, не открывая глаз. Слова застряли где-то в горле, перемешавшись с вишневым муссом и моим собственным стыдом. Он не говорит больше ничего. Он просто продолжает есть свой маффин, а я сижу с закрытыми глазами, чувствуя, как сладкий, с кислинкой, вкус на моем языке навсегда становится вкусом его заботы, его доминирования и моего добровольного рабства. --- Кафе. Добивание. Тишина за нашим столиком была густой, сладкой и ядовитой, как тот вишневый мусс, что до сих пор таял у меня на языке. Я сидел, уставившись в свою чашку с недопитым горьким кофе, пытаясь осмыслить, что только что произошло. Он накормил меня. С ложечки. Как ребенка. И хуже всего было то, что мне это понравилось. Эта унизительная близость. — Ты знаешь, — его голос прозвучал тихо, нарушая тишину, но не разбивая ее, а лишь уплотняя. — Когда ты смотришь на меня во время съемок... у меня перехватывает дыхание. Я медленно поднял на него взгляд. Он не шутил. Его лицо было серьезным, а в глазах плескалась та самая глубокая, темная вода, что была в студии. — Я пытаюсь работать, — он продолжил, играя краем своей салфетки, — но все, что я вижу, это ты. И я... я забываю, что нужно делать. Только и жду, когда ты посмотришь на меня снова. Он говорил это так просто, так искренне, будто признавался в чем-то обыденном. А не переворачивал всю мою вселенную с ног на голову. Ведь это я должен был это сказать. Это я задыхался от его взгляда. Это я сходил с ума. — Почему... — мой голос сорвался на шепот. — Почему ты тогда... все это? Леденцы? Шоколад? Шелк? Уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке. — Потому что это единственный способ заставить тебя смотреть на меня так, как я хочу. Так, как ты смотришь на меня сейчас. От этих слов по телу пробежал разряд. Он не дразнил меня. Он добивался. Все это время. Это была не пытка. Это было... ухаживание. Странное, извращенное, доводящее до белого каления, но ухаживание. Прежде чем я смог что-то ответить, он поднял руку и легким движением пальцев подозвал официантку. — Уберите, пожалуйста, это, — он кивнул на мою чашку с остывшим кофе. Его тон был вежливым, но не оставляющим пространства для возражений. — И принесите ему кофе с кокосовым сиропом и сливками. И еще один клубничный коктейль мне. Официантка кивнула и ушла. Я сидел, не в силах протестовать. Парализованный. Он перевел взгляд на меня, и его глаза снова стали прищуренными, игривыми. — Хватит давиться этим пойлом, — сказал он, и его нога под столом снова нажала на мою, на этот раз не случайно, а намеренно, утверждая свой контроль. — Ты заслуживаешь чего-то сладкого. Флирт. Это был чистый, неприкрытый флирт. В его голосе, в его взгляде, в этом легком, властном жесте. Он не просто добивался моего внимания. Он теперь диктовал, что мне пить. И, по всей видимости, что чувствовать. Новый кофе поставили передо мной. Сладкий, с воздушными сливками и запахом тропиков. Я машинально поднес чашку к губам и сделал глоток. Сладость ударила в голову, как наркотик. Она была ошеломляющей. Подавляющей. Как и его забота. Как и он сам. Он наблюдал за мной, попивая свой коктейль, с довольным, кошачьим выражением лица. — Ну что? — спросил он, и в его глазах плясали чертики. — Так лучше? Я мог только кивнуть, полностью сломленный. Горький кофе был моей защитой, моим наказанием самому себе. Он забрал его. Оставив мне только эту сладость и свое победоносное присутствие. Игра была не просто окончена. Она перешла в нечто новое. И я, загипнотизированный, даже не пытался понять правила. Я просто пил свой сладкий кофе и тонул в его взгляде, зная, что сопротивляться бесполезно. Да я уже и не хотел. --- Кафе. Гипноз. Сладкий кокосовый кофе обжигал язык, но это ощущение было далеким, приглушенным. Весь мир сузился до нашего столика, до пространства между нами, наполненного невысказанными словами и тяжестью его взгляда. Мое внимание прилипло к его рукам. Он играл с трубочкой в своем коктейле, и я завороженно следил за движениями его пальцев. Маленькие, изящные ладошки, с тонкими запястьями и аккуратными ногтями. Те самые руки, что всего пару часов назад вонзали в его волосы розовую жемчужину по моей дрожащей команде. Те самые пальцы, что с такой нежностью держали ложку с вишневым десертом у моих губ. Он что-то говорил, какой-то легкий, ни к чему не обязывающий рассказ о новой песне, но я не слышал слов. Я видел, как двигаются его губы. Все те же губы, что обжигали мои пальцы, что принимали шоколад, что улыбались мне с таким знанием своей силы. Они растягивались в улыбке, когда он смеялся над своей же шуткой, и я видел край его белых зубов. А потом мой взгляд поднялся выше и утонул в его глазах. Обычно они казались просто большими и темными. Но сейчас, в мягком свете кафе, я разглядел оттенки. Они были цвета крепкого кофе, почти черные, но не пустые. В их глубине горели золотые искорки. Они вспыхивали, когда он смотрел на меня, когда его взгляд скользил по моему лицу, читая каждую эмоцию, каждую дрожь. Эти искорки были тем самым скрытым огнем, той самой игрой, что доводила меня до исступления. Они были живыми, умными, всевидящими. Они знали мою тайну. Знают до сих пор. И, кажется, делились со мной своей. Я сидел, залипший, полностью парализованный этим триединством: его маленькие, ловкие руки, его дразнящие, нежные губы и его кофейные глаза с золотыми искорками, которые видели меня насквозь. Он замолчал, поняв, что я не слушаю. Его улыбка стала мягче, почти нежной. Он наклонился чуть ближе через стол. — Хёнджин-а? — его голос прозвучал тихо, как шепот заговорщика. — Ты где? Я в аду. Я в раю. Я там, где есть ты. Я сглотнул, пытаясь вернуть дар речи. Сладкий привкус кофе все еще был у меня во рту, смешиваясь с горьким осознанием собственной полной побежденности. — Я... здесь, — выдавил я, и мой голос прозвучал хрипло. Он улыбнулся шире, и золотые искорки в его глазах вспыхнули ярче, словно он поймал на крючок что-то очень ценное. Он протянул руку через стол и легонько, кончиками пальцев, отодвинул от меня мою чашку с кофе. — Не пей больше, — сказал он мягко, но твердо. — И так уже перевозбужден. Его прикосновение к фарфору было быстрым, но оно прожигало. Он видел. Видел все. Видел, как я завис, как тону в нем, как дрожу от переизбытка чувств. И вместо того чтобы смутиться или отвернуться, я просто сидел и смотрел. Смотрел на его руки, на его губы, в его глаза. Потому что другого выхода у меня не было. Да я его уже и не искал. --- Кафе. Точка невозврата. Слова повисли в воздухе, раскаленные и необратимые, как расплавленный металл. Они прозвучали так естественно, так непринужденно, что мой мозг отказался их обрабатывать первые несколько секунд. ...мой парень... Он не смотрел на меня. Он смотрел на официантку, которая подошла на его жест. У него было самое беззаботное, дружелюбное выражение лица, но его нога под столом все так же уверенно лежала на моей, приковывая меня к месту. — Принесите, пожалуйста, что-нибудь нормально поесть, — сказал он, и его голос был медленным, бархатным, с легкой, насмешливой ноткой. — А то мой парень сейчас с голоду упадёт от сахарной комы. Время остановилось. Звуки кафе — звон чашек, смех, музыка — слились в один оглушительный гул. Я чувствовал, как кровь приливает к лицу, заливая щеки жгучим румянцем. Но вместе с паникой, дикой и всепоглощающей, по телу разлилась странная, пьянящая волна. Слово «мой», произнесенное его голосом, его хриплым, уверенным тоном, было одновременно и пощечиной, и... лаской. Официантка улыбнулась, кивнула и ушла. Он наконец перевел взгляд на меня. Его кофейные глаза, в которых все так же плясали золотые искры, были полны торжества и нежности одновременно. — Что? — он наклонился ближе, его шепот был горячим и цепким. — Разве это не так? Я не мог дышать. Я не мог говорить. Я мог только смотреть на него, на этого человека, который за несколько дней перевернул всю мою жизнь с ног на голову, который приручил меня сладостями, шелком и невыносимым, сладким напряжением. Он позволил мне помолчать, наслаждаясь моментом. Наслаждаясь моей немой реакцией, моим покрасневшим лицом, моими широко раскрытыми глазами. — Ты же мой, — произнес он уже без вопросительной интонации. Это был факт. Констатация. — С тех пор, как ты впервые покраснел, глядя на меня в розовом. Может, и раньше. Он сказал это так просто, как будто объявлял о смене погоды. И самое ужасное, что в этом был смысл. Вся эта неделя безумия, все эти взгляды, все эти намеренные и ненамеренные жесты... они вели к этому. К этому моменту, где он назвал меня своим. Прямо в лицо. И вместо протеста, вместо отрицания, мое сердце отозвалось на эти слова ликующим, предательским стуком. Да. Я медленно, все еще не в силах вымолвить ни слова, кивнул. Один раз. Коротко. Его лицо озарила такая ослепительная, такая подлинно счастливая улыбка, что у меня перехватило дыхание. Он протянул руку через стол и легонько, всего на секунду, коснулся моих пальцев, все еще сжатых вокруг салфетки. — Вот и хорошо, — прошептал он. — А то я уже начал волноваться. И я понял, что сахарная кома — это не самое страшное, что может со мной случиться. Самое страшное (и самое прекрасное) — это быть его. Полностью и без остатка. Мое молчание, мой кивок, мой взгляд, полный обреченного потрясения — все это, кажется, только раззадорило его. Он наблюдал за мной, как хищник, уверенный в своей добыче, и эта уверенность была одновременно пугающей и невероятно сексуальной. Его улыбка смягчилась, стала сочувствующей, но в глубине его глаз, тех самых кофейных с золотыми искорками, плясали чертики. Он покачал головой, притворно-огорченно. — Боже, Хёнджин-а, — его голос был низким, бархатным, предназначенным только для меня. Он снова наклонился через стол, сокращая дистанцию до опасной. — У тебя такой шок, что кажется, мне остается ничего другого... Он сделал паузу, дав этим словам повиснуть в воздухе, раскаленными и многообещающими. Его взгляд скользнул по моим губам, и все мое тело сжалось в ожидании. — ...как тебя поцеловать. Мир перевернулся. Звуки окончательно исчезли. Я перестал дышать. — Иначе ты тут в обморок упадёшь сейчас, — закончил он, и его тон был нежным, почти заботливым, но с железной уверенностью. Он не спрашивал. Он констатировал. Как врач, ставящий диагноз. И прописывающий единственное лекарство. И я, парализованный, не способный ни на малейшее движение, мог только смотреть, как он медленно, так медленно, будто давая мне время отпрянуть, приближается. Он пах клубникой, сладким кофе и чем-то неуловимо своим, тем, что сводило меня с ума все эти дни. Его дыхание коснулось моих губ, и я закрыл глаза, полностью сдаваясь. Первый поцелуй был именно таким, каким и должен был быть — медленным и сладким. Нежным, но без тени неуверенности. Его губы коснулись моих с такой осторожной силой, что по телу разлилась волна огня. Это был не захват, не агрессия. Это было... утверждение. Заключение договора. Печать. Он был теплым, мягким, точно таким, каким я его себе представлял в самых смелых фантазиях, но в тысячу раз реальнее. Вкус клубничного коктейля и сладкого кофе смешался на наших губах, создавая тот самый пьянящий коктейль, что кружил мне голову. Он отстранился так же медленно, как и начал. Я открыл глаза. Дышал так, будто только что пробежал марафон. Мир плыл, звуки возвращались обрывками. Он смотрел на меня, его глаза сияли, а на губах играла самая самодовольная и самая прекрасная улыбка, что я видел в жизни. — Ну что, — прошептал он, его палец легонько провел по моей щеке. — Прошло? Или нужно еще? --- Несколько дней спустя. Сцена. Новые правила. Прошло несколько дней. Ад и рай, смешанные воедино. Я не могу есть. Не могу спать. Но не от тоски или тревоги. А потому что мне слишком... хорошо. Слишком ярко. Слишком сильно. Каждая клетка моего тела помнит тот поцелуй. Сладкий, медленный, уверенный. Он стал точкой отсчета, после которой мир перекрасился в более насыщенные цвета. Теперь, когда он проходит мимо, его рука на моем плече — это не просто дружеский жест. Это напоминание. Его взгляд — не просто взгляд. Это обещание. И сейчас, на сцене, под оглушительные крики фанатов, это «слишком хорошо» достигает своего пика. У нас в сет-листе есть момент — отточенный, выверенный фансервис. Обычно это быстрый взгляд, легкое прикосновение, отыгранная химия. Отлаженный механизм. Но сегодня Феликс меняет правила игры. Вместо того чтобы просто обнять меня за плечи на пару секунд под очередной визг, он подходит сзади, обвивает руки вокруг моей талии и прижимается всем телом. Не по-сценичному, а по-настоящему. Плотно. Его подбородок ложится мне на плечо, а губы оказываются в сантиметре от моего уха. — Расслабься, — его шепот тонет в музыке, но я слышу его идеально, будто он звучит у меня внутри. — Они все это обожают. И он прав. Трибуны взрываются истеричным ревом. Но это не просто реакция на фансервис. Это что-то другое. В его объятиях нет отыгранности. В них есть владение. И вызов. Я замираю, и на секунду забываю слова. Кровь стучит в висках. Его тепло проникает сквозь тонкую ткань сценического костюма. Он не отпускает. Он задерживается дольше, чем нужно. Настолько дольше, что даже другие участники бросают на нас удивленные взгляды. Потом, в другом моменте, где мы должны просто встать рядом и улыбнуться, он вместо этого переплетает наши пальцы. Не просто кладет руку на мою, а вставляет свои пальцы между моими, сжимая ладонь. Жест настолько интимный, настолько личный, что у меня перехватывает дыхание. Он смотрит на меня, и в его глазах — тот самый огонь, что был в кафе. Он не играет для камер. Он играет для меня. Играет со мной. И я понимаю. Поцелуй в кафе был не финалом. Он был началом новой игры. Где правила пишет только он. Где каждая сцена, каждое прикосновение на публике — это его способ напомнить мне, кто я. Его. Его парень. Его запутанный, счастливый, бессонный пленник. И когда мы уходим за кулисы, и он, проходя мимо, намеренно касается моего бедра тыльной стороной ладони, я уже не краснею от смущения. Я горю. Горю от предвкушения, что будет, когда мы останемся одни. И от осознания, что эта игра, эти новые правила... они мне нравятся гораздо больше старых. --- Гримерка после концерта. Новая нормальность. Адреналин все еще гудит в крови, смешиваясь со сладким, дурманящим ядом его присутствия. За кулисами царит привычный хаос — смех, усталые возгласы, стюарды с водой. Я сижу на стуле, пытаясь отдышаться, чувствуя, как дрожь в коленях от выступления плавно перетекает в дрожь от того, как он смотрел на меня на сцене. Как держал за руку. Я слышу его шаги, прежде чем вижу его. Он подходит ко мне, отсекая меня от общего шума своим личным силовым полем. Его сценический макияж подчеркивает усталость вокруг глаз, но сами глаза... они все так же горят. Горят для меня. — Я же вижу, что ты не ешь, — говорит он, и его голос не оставляет пространства для возражений. В нем та же властная нежность, что была в кафе. Он ставит передо мной на стол аккуратный стеклянный контейнер. Внутри — лапша, яркие овощи, крупные креветки. Выглядит невероятно аппетитно. Пахнет... домом. Чем-то настоящим. — Но мою еду ты точно съешь, — он произносит это как данность. Как закон физики. — Она же домашняя. Он кладет рядом одноразовые палочки, но его рука не убирается. Он смотрит на меня, и в его взгляде плещется та самая темная, теплая вода, что затягивала меня с самого начала. — Ешь, — приказывает он, и его тон мягкий, но стальной. — Иначе я накормлю тебя сам. Слова повисают в воздухе, тяжелые и соблазнительные. Образ его руки с ложкой у моих губ вспыхивает в памяти таким ярким пламенем, что по телу пробегает горячая дрожь. Это не угроза. Это обещание. И часть меня — та самая, что уже сдалась, уже принадлежит ему, — отчаянно хочет отказаться. Просто чтобы почувствовать его пальцы на своей коже снова. Чтобы снова испытать эту унизительную, пьянящую близость. Но я слишком истощен, чтобы играть в эту игру. Слишком голоден. И слишком тронут. Домашняя еда. Он приготовил для меня. Я молча берю палочки. Разламываю их. Мои пальцы все еще слегка дрожат. Он наблюдает, прислонившись к столу, скрестив руки на груди. На его лице — выражение глубокого удовлетворения. Я пробую первую порцию. Вкус взрывается на языке — насыщенный, сбалансированный, идеальный. Это лучше всего, что я ел за последние... да за последние годы. Я не могу сдержать тихий, почти стонущий звук удовольствия. Его улыбка становится шире, мягче. Он протягивает руку и смахивает несуществующую крошку с уголка моих губ. Его прикосновение обжигает. — Ну? — спрашивает он, и его голос звучит низко и бархатисто. — Божественно, — выдыхаю я, и это правда. И про еду, и про то, как он смотрит на меня сейчас. — Я знал, — он говорит просто и отходит, чтобы разобрать свой грим, оставляя меня наедине с контейнером и с бушующим внутри вихрем чувств. И я ем. Каждый кусочек. Потому что это его еда. Его забота. Его любовь, выраженная в лапше и креветках. И я понимаю, что это и есть моя новая реальность. Быть его. Быть тем, о ком он заботится, кем командует, кого кормит с ложечки и для кого готовит. И я не хочу ничего другого. Никогда. --- Фотосет. Новая эра обольщения. Несколько дней спустя. Кажется, наша жизнь теперь поделена на «до того поцелуя» и «после». После — все иначе. Ярче. Острее. И сегодня он снова доказывает, что его креативности в деле моего сведения с ума нет предела. Мы на съемке для какого-то модного журнала. Стиль — готическая романтика. И он… он просто недочеловек. Он в черном. Бархатные штаны, обтягивающие каждую линию, и пиджак с ажурными кружевными вставками на груди, сквозь которые проглядывает бледная кожа. Но венчает все это… шляпа. Широкая, мягкая фетровая шляпа, цвета спелой вишни. Алый акцент в море черного. Она отбрасывает тень на его лицо, но не скрывает, а подчеркивает. Делает его взгляд еще более загадочным, а губы под ее полями — еще более соблазнительными. Я стараюсь не смотреть. Я знаю, что это бесполезно. Но я не могу отвести глаз. Мы делаем сольные кадры, а потом фотограф решает нас объединить. — Хёнджин, подойди к Феликсу сзади. Обними его за талию. Феликс, обернись к нему, как будто шепчешь что-то на ухо. Старый, добрый, отработанный прием. Но мы-то знаем, что ничего старого и доброго между нами больше нет. Я подхожу. Кладу руки ему на талию, чувствуя под пальцами мягкий бархат и упругий мышечный корсет. Он вжимается спиной в меня, и по моему телу пробегает ток. Затем он медленно поворачивается, его лицо оказывается в сантиметрах от моего. Поля его красной шляпы задевают мое лицо, создавая интимный кокон, в котором существуем только мы двое. Камеры щелкают, но звук доносится будто из другого измерения. — Нравится моя шляпка? — его шепот обжигающе тихий, предназначенный только для меня. Его губы почти касаются моего уха. Я не могу ответить. Я могу только кивнуть, чувствуя, как горит шея. — Она того же оттенка, что и твои уши сейчас, — продолжает он, и я слышу улыбку в его голосе. — Или даже темнее. Он отводится на пару сантиметров, чтобы посмотреть на мое лицо. Его глаза, подчеркнутые подводкой, кажутся бездонными. — Феликс, Хёнджин, отлично! — кричит фотограф. — Теперь взгляд в камеру! Но Феликс не отводит от меня взгляда. Он смотрит на меня с таким обжигающим вниманием, что я забываю о существовании камер, команды, всего мира. — Они хотят, чтобы мы смотрели в камеру, — шепчу я, голос срывается. — Пусть ждут, — парирует он так же тихо. Его рука в кружевной перчатке ложится поверх моей на его талии. — Мне важнее видеть, как ты смотришь на меня. Щелчки затворов учащаются. Они должны быть в восторге от этой «естественной» химии. — Ты… — я задыхаюсь. — Ты делаешь это специально. Он наклоняется снова, его губы почти-почти касаются мочки моего уха. — Всегда, — выдыхает он. — С самого первого дня. Каждый розовый свитер, каждый леденец, каждый взгляд. Все было для этого. Чтобы ты смотрел на меня, как сейчас. Как на единственное, что имеет значение. Он наконец отворачивается и смотрит в камеру, принимая томную, загадочную позу. А я остаюсь стоять с ним в обнимку, с бешено колотящимся сердцем и с осознанием, что попал в самую хитро сплетенную сеть. И у меня нет ни малейшего желания из нее выбираться. Его слова висят в воздухе, густые и сладкие, как патока. «Все было для этого». Каждый взгляд, каждый жест, каждый розовый свитер… это не было случайностью. Это была охота. Долгая, терпеливая, безжалостная. И я, как полный идиот, даже не подозревал, что уже пойман с самого начала. Он все еще смотрит в камеру, его профиль под красной шляпой кажется высеченным из мрамора. Но его рука в кружевной перчатке сжимает мою на его талии, палец водит по моим костяшкам, рисуя невидимые узоры. Это маленькое, тайное прикосновение на фоне всеобщего внимания сводит с ума сильнее, чем любой поцелуй в уединении. — Теперь, Хёнджин, — командует фотограф, — отойди на шаг назад, но не отпускай его полностью. Держи за руку. Феликс, потянись за ним, как будто не хочешь отпускать. Я отступаю на шаг. Моя рука выскальзывает из-под его. Но прежде чем я успеваю полностью потерять контакт, его пальцы в перчатке ловят мои. Он не просто держит. Он сплетает наши пальцы, его кружево трется о мою кожу, вызывая мурашки. Он тянется ко мне, его тело изгибается в неестественно грациозной дуге. Поля шляпы откидываются, и я вижу его лицо полностью. На нем — маска томной грусти, но в глазах — пляшущие чертики. Он тянет мою руку к себе, к своим губам. — Целуй его руку, Феликс! Идеально! — восторженно кричит фотограф. И он целует. Но не тыльную сторону ладони, как, наверное, все ожидают. Он переворачивает мою руку и прижимает свои губы к самой чувствительной коже на внутренней стороне запястья, прямо там, где стучит пульс. Его губы горячие даже сквозь кружево перчатки. Этот поцелуй длится вечность. Я чувствую, как кровь приливает к лицу, как по спине бегут мурашки. Я пытаюсь отдернуть руку, но он держит ее с удивительной силой. — Отпусти, — шиплю я, но в моем голосе нет силы, только паника и желание. — Ни за что, — он шепчет так, что слышу только я, его губы шевелятся у моего запястья. — Ты же мой. Помнишь? И я не отпускаю свое. Он наконец разжимает пальцы. Я отскакиваю, как ошпаренный, чувствуя жгучее клеймо его поцелуя на коже. Моя рука горит. Я сжимаю кулак, пытаясь спрятать это ощущение, сохранить его. Он поправляет шляпу и снова превращается в профессионала, меняя позы и выражения лица по команде фотографа. Но я вижу украдкой брошенный взгляд. Взгляд охотника, который доволен своей добычей. И я понимаю, что это не просто игра. Это заявление. На публику. На меня. Он пометил меня. Прямо перед камерами. И часть меня, дикая, иррациональная часть, ликует. Потому что быть его — значит принадлежать ему полностью. Даже перед всем миром. И я к этому готов. Я к этому шел все это время, даже не подозревая об этом. --- За кулисами фотосъемки. Физиология предательства. Съемка закончилась. Софиты погасли, оставив после себя слепые пятна в глазах и оглушительную тишину, которая громче любого шума. Я стою в узком, темном коридоре за студией, прислонившись лбом к прохладной бетонной стене. Я пытаюсь дышать, но воздух не проходит дальше горла, застряв в комке из стыда, возбуждения и полнейшей потери контроля. Потому что я не просто в смятении. Я не просто покраснел или потерял дар речи. Мое белье мокрое. Жарко-липкая, постыдная влага там, внизу, где пульсирует кровь, которую он заставил бежать быстрее одним лишь взглядом, одним прикосновением кружевных перчаток, одним поцелуем в запястье. Это физиология. Голая, неприкрытая, предательская. Мое тело отреагировало на него так, как не реагировало никогда и ни на кого. Словно все эти дни накопившееся напряжение, все эти взгляды, все эти двусмысленности выплеснулись наружу вот таким жалким, влажным, неконтролируемым образом. Я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью заглушить этот стыд. Но он только ярче. Потому что это не просто стыд. Это признание. Признание моим же телом его абсолютной власти надо мной. Я слышу его шаги. Легкие, уверенные. Он не бежит, не ищет. Он знает, где я. Всегда знает. — Хёнджин? Его голос звучит прямо у моего уха. Он подошел так близко, что я чувствую тепло его тела у своей спины. Он не прикасается ко мне. Пока нет. Я не могу повернуться. Не могу посмотреть ему в глаза. Если я это сделаю, он все увидит. Увидит мой позор, мое развратное возбуждение, всю мою немощь. — Уйди, — сиплю я в стену, но в моем голосе нет силы, только отчаянная, беспомощная мольба. Он издает тихий, понимающий звук. Не смех. Скорее... удовлетворенный вздох. — Почему? — он шепчет, и его губы касаются моего уха, не целуя, а просто касаясь. — Что случилось? Его рука ложится мне на талию, ладонь прижимается к животу, и я вздрагиваю, как от удара током. Все мое тело напрягается, пытаясь скрыть, спрятать эту утечку, это доказательство моей слабости. — Ничего, — выдавливаю я. — Просто устал. Он медленно поворачивает меня к себе. Я сопротивляюсь, но он сильнее. В полумраке коридора его лицо кажется еще более острым, а глаза — еще более всевидящими. Его взгляд скользит по моему лицу, по моему перекошенному от стыда рту, и опускается ниже. Я чувствую, как горит все мое тело. Он смотрит туда, на мои джинсы, и его губы растягиваются в медленной, осознающей улыбке. Он все понял. Конечно, понял. — Ах, вот в чем дело, — произносит он тихо, почти с нежностью. Его рука с моей талии опускается ниже, ладонь ложится на внутреннюю сторону моего бедра, и я замираю, не в силах пошевелиться. — Это из-за меня? Я закрываю глаза, не в силах выдержать его взгляд. Мой кивок — это едва заметное, предательское движение. Он наклоняется ближе, его лоб касается моего. — Хорошо, — выдыхает он, и в этом слове — вся его победа, все его торжество. — Это... очень хорошо. И в этот момент я понимаю, что точка невозврата пройдена не тогда, когда мы поцеловались. Она пройдена сейчас. Когда мое собственное тело выдало меня с головой, и он принял этот дар. Со всей той уверенностью и властью, на которые только способен. И я, стоя в этом темном коридоре с мокрым бельем и горящими щеками, понимаю, что мне некуда бежать. Да я уже и не хочу. --- Коридор. Его слова — «Это... очень хорошо» — все еще висят в воздухе, обжигающие и влажные, как мое состояние. Его рука на моем бедре сжимается, и я чувствую, как дрожу по-крупному, как будто меня трясет изнутри. Он наклонен ко мне, его лоб прижат к моему, дыхание смешивается с моим — неровным, сдавленным. Он двинется. Сейчас. И все произойдет здесь, в этом грязном, пахнущем пылью и краской коридоре, где в любой момент может появиться кто-то из команды. Это будет кощунство. Осквернение всего того напряжения, всей этой извращенной романтики, что он так тщательно выстраивал. Превратить это в быстрый, грязный секс у стены. И я нахожу в себе последние остатки силы. Не чтобы оттолкнуть его. А чтобы предложить нечто лучшее. — Это будет кощунство, — вырывается у меня шепот, мой голос хрипит от натуги. Я чувствую, как он замирает. Его рука на моем бедре перестает двигаться. — Если все произойдет прямо здесь, — продолжаю я, заставляя себя открыть глаза и встретиться с его взглядом. Его глаза в полумраке — два уголька, горящие любопытством и азартом. Я делаю глубокий вдох, вбирая в себя воздух, которым он дышит. — Я предлагаю другое, — говорю я, и мой голос обретает крупицу уверенности. Его собственная игра научила меня кое-чему. Искусству соблазна. — Ужин. Свечи. Твое любимое миндальное масло... Я делаю паузу, позволяя словам повиснуть, создать образ — интимный, приватный, идеальный. А затем опускаю последнюю, решающую карту. — ...и я... без белья. Его глаза расширяются. Угольки вспыхивают ослепительным пламенем. Его рука резко сжимает мое бедро так, что будет синяк. Он не ожидал этого. Не ожидал, что я, его всегда смущенная, краснеющая жертва, вдруг начну диктовать условия. И не просто условия, а такие... такие развратные. Он медленно выпрямляется, его взгляд скользит по мне с ног до головы, переоценивая, переосмысливая. На его губах появляется новая улыбка — не торжествующая, а заинтригованная. Голодная. — Ох, — выдыхает он, и в этом звуке — одобрение и обещание чего-то гораздо большего, чем просто ужин. — Хёнджин-а. Ты учишься. Он отступает на шаг, и внезапная потеря его тепла заставляет меня почувствовать ледяной холод. — Ладно, — говорит он, и его тон снова становится властным, но теперь в нем есть уважение. Равного. Или, по крайней мере, того, кто осмелился сыграть с ним в его же игру. — Восемь вечера. Мой номер. Не опаздывай. Он поворачивается и уходит, не оглядываясь. Его шаги эхом отдаются в пустом коридоре. А я остаюсь стоять, прислонившись к стене, с мокрым бельем, с бешено колотящимся сердцем и с осознанием, что я только что поднял ставки. И вместо страха меня переполняет лихорадочное, пьянящее предвкушение. Вечер обещает быть долгим. И я буду к нему готов. Совсем без белья.