The fucking blonde

***

      Пропустить стаканчик в пятницу вечером — ахуенная затея.       Вино, пиво, лёгкие закуски — компаньоны на ближайшие часы; разговоры ни о чём с лучшим другом — редкое роскошество взрослой жизни.       Вообще, он заслужил хоть толику отдыха: команда — дети подземелий, последний крупный проект — адская скверна, начальник — Чан… Ну, ладно, норм малый, но тоже голову продолбал изрядно.       Только вот:       — Фу, мы что, в гетеро-баре?       Да, Хёнджин ныл, он устал, ему можно.       — Хван, перестань на мне виснуть, — недовольный Сынмин усиленно стряхивал грустную, тяжёлую кляксу с плеча, — Это во-первых. Во-вторых, ничё с тобой не случится, если ты разочек потусуешься в новом месте.       Он говорил громко, постоянно оборачиваясь, но не прекращал идти к столу:       — Пресвятой Элтон Джон наверняка в вашей блестящей латексной библии что-то писал про поддержку ближних, даже не нижних.       И, не выдержав, захохотал над своей же слишком оскорбительной — сразу для нескольких пластов людей — шуткой.       Закатив глаза на друга, Хёнджин очень надеялся, что хостес, приятной наружности и плавных окружностей, их не слушала (что сильно вряд ли). А если и слушала, то явно попадала на разговоры и похуже, и шутки поплоще (а вот это уже ближе).       Девушка, отточено скаля зубы, виду, что слышала и внимала, не подавала. Усадила за дальний столик, кокетливо накручивая прядь волос в сторону Сынмина, и, не получив никакой реакции, быстро ретировалась, виляя бёдрами.       Тот, неосознанно прощёлкавший свой шанс, — вот зачем Хёнджин возникал? Это ж теперь надолго, — никак не мог успокоиться:       — В-четвертых…       «Секундочку, а где в-третьих?» — заскочила усталая мысль, но не встретив других, поозиралась, и, держа осанку, ушла.       Ой, плевать, этого от нравоучений и ядерный гриб не остановит.       —…я с тобой по вашим голубятням постоянно хожу, и ничё. Стоит на девушек, как миленький.       — Иу… Сынмо, какая пошлость, — пинок лофером пришёлся ровно по голени. Хёнджин, добивочно, криво спародировал зануду высоким голосом. — Женщин ебать — хорошо, мужчин — плохо.       Получив неслабый толчок в ответ, льстиво улыбнулся и, положив подбородок на переплетённые пальцы, часто-часто захлопал ресницами:        — Правильно говорю, Господин Святой Инквизитор?       — Ты как обычно меня жопой слушал? — Сынмин, поднявший взгляд от меню, уставился недоверчиво.       — Конечно, я же гей, у меня только один рабочий орган — жопа.       — Вот вечно ты передёргиваешь.       — Ну не вечно, только если жопа не занята.       — Кончай уже!       — Да я бы с радостью, но не вижу своих, — откровенно веселясь, развёл руками Хёнджин, показывая на окружение и бегло осматривая зал.       И, блять, так и застыл. Как дурак.       Зрачки влипли в ярко-розовое пятно в нескольких столах от них.       Потусторонней красоты изящное создание сидело полубоком, в пушистой вырвиглаз шубке, и игриво стучало маленьким кулаком по бицепсам какого-то бугая. Будто бы этого мало, завлекающе-визгливо смеялось, да так, что с крашеной блондинистой башки слетали тёмные очки.       Ту-дум.       Сердце пропустило удар.       Руки тянуло от неудобной позы.       Опустошённый мозг, до этого лениво внемлющий бубнежу Сынмина, заработал на сверхскоростях.       Нет-нет-нет.       Какой, нахуй, ту-дум?       Хёнджин — гейский гей, и женщины его интересовали примерно никогда. Он, кажется, сызмальства сразу всё про себя правильно понял, сходу заявив родным, что выйдет замуж за соседа. Мать с отцом тогда лишь невпечатлённо поморгали в сторону обвешанного фиолетовой мишурой на манер боа сына и пожали плечами, мол, нихуя удивительного. Любить не перестали.       С соседом, конечно, ничего не вышло. Daddy issues и прочая дисбалансная муть, слава Богу, обошли стороной. Но вот сын старого аджосси оказался на редкость ценным подарком, разделив с ним и радости первого поцелуя, и прелести взаимной дрочки.       Женился, правда, потом, уёбок. На бабе!       Напоследок окрестив их светлое и робкое «глупой юностью и тягой к экспериментам». Хёнджину в ту пору впервые разбили неокрепшее сердце, навсегда испоганив мечты о единственной на всю жизнь любви.       Вызывающее бельмо в глазу продолжало заливисто хохотать, стуча ладонью по столу.       Ту-дум.       «Хабалистая какая конфетка. Никаких манер», — мысль, назойливо прожужжав, стремглав прихлопнута главной — нескрываемо-истеричной.       Да он даже в дикие студенческие годы, по пьяни и под наркотой, с девушками не сосался; какая, блять, конфетка?       Приложив руку к резко разбушевавшемуся сердцу, нервно сминал блузу в районе солнечного сплетения, наплевав заранее на все потенциальные заломы ткани.       Тут проблема будет похуже.       Нет-нет-нет, никаких, блять, ту-дум!       Сынмин, продолжавший беззаботно болтать на фоне, абсолютно не обращал внимания на зависшего спутника. Тот за годы дружбы привык и к резким выпаданиям со всех систем координат в пространство зазеркалья, и к не всегда адекватному поведению.       Хёнджин продолжал откровенно пялиться, мысленно ругаясь на забытые дома очки. Усталость глаз и небольшая близорукость абсолютно не помогали рассмотреть детали, но общими мазками он видел и достаточно и нет одновременно.       Ну почему они не в опере? Там хоть бы бинокль дали.       Барби, не ощущая на себе пристального прищуренного взгляда, — какая стерва! — о чём-то экспрессивно трещала своему спутнику и смешно морщила вздёрнутый нос.       В захудалом баре рушилась не только стабильность гомосексуальных устоев, но и хёнджиновская ненависть к сладкому. Рот почему-то наполнился слюной. А ей хоть бы хны!       «Какой миленький носик», — восхищённо вспыхнуло, распугивая всех остальных рациональных и не очень птичек.       Активно замотав головой из стороны в сторону, Хёнджин старался вытряхнуть из ушей крамольные, ужасные мысли и постыдные желания.       Жар в груди разгорался с невообразимой силой, сменяя пластинку на откровенно хлёсткую и злую. Желваки, мучая челюсть, свело гневом.       Нет! Нет, блять, никаких «носиков»!       Никаких блондинок!       Никаких женщин!       No woman, No cry! И плевать, что Боб Марли имел в виду не это.       Ему-то и парни всегда нравились такие, ух: с глубокими, низкими до сжимающегося очка голосами; сильными, жадными до касаний, жилистыми руками. Дерзкие, чтоб аж дух захватывало.       Да он даже светленьких не любил! А тем более никогда — кнопок изящных.       Бред какой-то.       Хуйня полная.       Да ну нет.       Нет же?       Ну...       Подошедший официант дёрнулся от властного и взбешённого:       — Мне Лонг-Айленд. Позабористей.       Брови Сынмина резко взлетели вверх.       Хёнджин иногда ужирался в слюни с пары глотков, редко предпочитая крепкие напитки другим, голосуя за ясность сознания и отсутствие рвотных позывов. А иногда пил как бездонная бочка, не страдая на утро похмельем. Чистая лотерея, в которой на этот раз — до пизды, кто выиграет.        Его друг, на редкость умная скотина, мотал что-то там себе на китовый ус и пока не пытал вопросами. Правда предусмотрительно, в своём стиле, перечислил побольше еды и разного вида воды под запись в потрёпанный блокнот.        Дождавшись ухода лишних ушей, ненавязчиво продолжил разговор:       — Надеюсь, второй сезон меня не разочарует, и они так же динамично и бредово разовьют линию…       Хёнджин искренне постарался унять в себе поток эмоций, послушать внимательнее и, в конце концов, понять, о чём речь. Хоть на секунду переключиться.       Зная Сынмина, с одинаковой возможностью он мог вещать как про второй сезон документалки про пингвинов на National Geografic, так и про космический хёнтай о пришельцах-людоедах с десятью фаллическими щупальцами.       — Мне нравится, что мотивация Дензи так сильно отличается от обычных героев, и из него не делают борца за справедливость, а его интересуют лишь…       «Сиськи, Дензи интересуют лишь сиськи!»        А на них друзей не меняют.       Топя гнев в алкоголе и сбивая Реджину Джордж метафорическим автобусом, Хёнджин с преувеличенным энтузиазмом влился в тему об аниме. Второй сезон он и сам ждал.       Они обсудили свежие и не очень новинки. Почирикали про предстоящие анонсы дорам. Обвинили Netflix в упадке Чёрного зеркала и сливе Люцифера. Поменяли пару коктейлей, — стараясь балансировать опьянение водой со льдом, — но сознание постепенно уплывало и размывалось.       Бесячая цыпочка маячила на горизонте, дразня внезапно продавшую его идентичность и катая по сексуальному спектру американскими горками. Немного подташнивало.       Или это от мигающего света?       Он и не заметил, как в баре заиграла забугорная попса 80-х, а ровное освещение сменилось на бодрое клубное. Зато внезапно осознал, насколько близко теперь мозолила глаза блестящей яркостью ебучая пик-ми, извращаясь на импровизированном танцполе в лучших традициях порно и щупая за мышцы своего спутника.       В груди паскудно скреблось. Хёнджин допил какой-то там по счёту хайбол залпом, изрядно скривившись. Мимо проходящего, недостаточно ловкого официанта застали врасплох крепкой хваткой за локоть:       — Повтори. Два.       Сынмин, до этого подпевающий незатейливым песням и покачивающий в такт головой, резво развернулся на Хёнджина:       — Ты уверен?       — Неделя тяжелая, хочу напиться, — бросил он, отмахиваясь от друга.       Тот, скептически хмыкнув, поманил сотрудника бара к себе и что-то зашептал на ухо.       Хёнджина слабо интересовало, что происходит вокруг, но он был крайне признателен Сынмину за отсутствие вопросов и попыток разобраться в сложных мыслях и чувствах самопровозглашённой королевы драмы.       Затуманенный алкоголем взгляд не отрывался от соблазнительной сахарной ваты.       Она зазывающе двигала бёдрами, водила по телу руками и отдавалась музыке без остатка. Ему хотелось покусать эти плотные ляжки и сочную задницу. Впиться засосами в наверняка молочную кожу. Схватив за волнистую копну, поставить на колени и, — размозжить макушку о кафель, но сам себе он не пиздел, — увидеть наконец-то эти блядские глаза.       Член призывно дёрнулся.       Хёнджин ругал их обоих, грыз за мысли и откровенно злился.       Кто-то там, наверху, внемлил неявным молитвам. Белокурая скотина, наконец-то почуяв испепеляющий (грозный, не вожделеющий!) взгляд, оглянулась через плечо прямо на него. Ту тяжёлое исподлобьево не впечатлило абсолютно. Она в ответ широко улыбнулась, — обнажая все пять пар акульих зубов, — откровенно посягая на его метающееся гейское сердечко.              Хёнджин — неумолимый и насупившийся в стократ сильнее, уже представлял убийственные лазеры из глаз, мысленно испепеляя такую красивую суку.              Запоздалая последовательница барбикора, сдвинув очки с розоватыми стёклами на кончик носа, посмотрела в самую душу и подмигнула. Подмигнула!       Где это, блять, видано?       Никакой совести!       А ведь с мужиком пришла!       — Хёнджин, ты щас в человеке дыру прожжёшь. Полиция моды запрещает находиться двум людям в розовом в одном помещении?       Он повернулся, не меняя выражения лица, — руками поправляя свой кардиган, совершенно другого оттенка! — посылая лучи ярости уже на лучшего друга и редкостную заёбу:       — Ничё я не пялюсь!       Сынмин, вопреки его ожиданиям, откровенно громко рассмеялся:       — Ого, дело не в ярких акцентах. Ты пиздец. Свинья везде грязь найдёт. Это я должен найти себе пару!       — Так нехер было щёлкать, — Хёнджин залпом допил очередной убойный коктейль. На трезвую голову такое полчище подобострастных бабочек он не вывезет.       Пухлая задница, казалось, маячила уже за прикрытыми веками и бесила неистово.       Член изнывал, томимый плотными джинсами и неудобной позой. Ему-то эти обратные кризисы побоку.       Хёнджин опять тряхнул головой. Мозг бегло, но старательно перебирал новые и новые варианты.       Может, шубка понравилась? Может, очки? Может, он хочет перекраситься? Может, завидует изяществу? Может, украшения на ней какие красивые? Там явно что-то на шее блестело. Может, джинсы?       Да, пиздец, и давно у него так крепко стоит на шубы?       Наверное, не стоило сегодня никуда идти, ведь видел ещё утром тревожные знаки. Кофемашины ведь просто так не перестают работать? Так ведь?       Возможно, имело смысл пойти в излюбленный клуб и напропалую флиртовать с барменом всю ночь, а после, как всегда одиноко, уехать домой. Одному-то точно лучше, чем с распутной девкой.       А может, тогда, ещё в школе, напрасно отшил признавшуюся в любви одноклассницу? Она поди и сглазила, чтоб в самом расцвете сил с ним произошло всякое ужасное!       Коктейль уныло хлюпал на дне стакана. Ещё пара подобных секунд и Хёнджин, вероятно, захлюпает носом в знак солидарности.       — На мой вкус, динамику взаимодействия объектов более точно отображает всё-таки теория струн, чем другие…       Сынмин, не изменяя себе, уже уехал в рассуждениях так далеко, что даже в нормальном состоянии за ним с трудом поспевали все вокруг, но резко остановился:       — Хван, ты чего поник? Совсем развезло? Может, ты сходишь умыться?       Оценив идею как перспективную, Хёнджин, слегка пошатываясь, встал и побрел к туалетам. Благо они находились в обратной стороне от бередящей уже его струны персональной проблемы.       Квантовая механика, какая залупа.       Холодная вода помогла освежиться. Он невидящим взглядом смотрел в отражение, отчаянно мечтая, чтобы все неугодные мысли утекли в сток.       Вся ярость, отчаяние, паническая энергия разом ушли из тела, оставив после себя пустошь.       Почему он? Почему сейчас?       Убери из него эту несущую конструкцию, этот градостроительный элемент, и кто он? Всего лишь отличный друг, начинающий гончар, ответственный работник, прекрасный сын и тайный, но щедрый филантроп.       Он хотел красивого парня с иностранным акцентом, а получит (и то, не факт) — штамп в паспорте и кучу златовласых детей?       От мыслей стало невыносимо. Щемяще грустно и тускло. Он постарался не думать глубже, что именно его так расстроило. Возможность упустить цыпу (она как-никак с парнем)? Или никогда не встретить иностранца и так и не прожить свой самый желанный кинк?       Сфокусировав взгляд на себе, он горько хмыкнул, прекрасно зная ответ.       Ещё немного поныв о потерянной радужной натуре, — и проведя ускоренную панихиду по простой и понятной доселе жизни, — Хёнджин собрался и вернулся за стол.       Сынмин не виноват. Надо перестроиться на позитивный лад, а может, и поделиться терзаниями. Тот, какой бы язвой ни слыл, всегда вдумчивый, мог и помочь дельным, хоть и занудным советом.       Он только собирался открыть рот, как прозорливый друг заговорил раньше:       — Подойди и познакомься, для тебя же никогда это не было проблемой.       Хёнджин даже не стал притворяться, что не понимает, о ком речь.       Конечно, хитрый мудак давно всё понял.       Он перевёл взгляд на главу кризисного комитета по потере гомосексуальности. Та уже вновь сидела за столом — шубка валялась на стуле, явив миру розовую блузу — и хлестала стопочки чего-то прозрачного с профессиональным рвением. Не морщилась.       По облизываниям ребра ладони и остервенелому всасыванию лимона Хёнджин понял — текила.       Зато хоть скучно не будет.       Внезапно озвученная ранее другом мысль вдруг показалась здравой. А правда, что он теряет?       Долой предубеждения!       Может, румяный тулупчик любит страпонить?       Вдруг фанатка анала, и легко подставится сама?       А судя по вгрызанию в лайм — сосётся как пылесос. До кровавых ранок и синяков на губах.       А если джекпот, то и… ох.       Мысли из растерянных перетекали во влажные — с горячими поцелуями головки, сочной, мягкой жопкой на лице. Маленькие руки в фантазиях жадно и неожиданно крепко мяли бёдра, аппетитные ляжки душили.       Хёнджин запылал.       А что, он всегда любил 69.       Осталась одна проблема.       — Если ты переживаешь, что они вместе, то не стоит. Чанбин женат, — не получив ответа, продолжил Сынмин.       — Какой Чанбин? — встрепенулся Хёнджин, возвращая внимание обратно, и незаметно пытаясь поправить требовательный стояк в штанах.       — Ну тот, который качок. Ты вконец ослеп? Он же с нами в зал раньше ходил. Не узнал?       Хёнджин дальше не слушал. Сердце предательски радостно заныло. И потянуло всеми ниточками к ней, к диве.       Пройдя через экспресс-ад всех стадий принятия горя — выкуси, Кюблер-Росс — с остатками алкоголя в крови, он шёл, не видя никого вокруг.       Только розовый сверкающий пиздец, и дивный, новый, гетеронормативный мир.       Прости Элтон Джон, он правда пытался!       Мнимая уверенность покинула, стоило только приблизиться к объекту хаотичных и жадных чувств. Неожиданное стеснение и неуклюжесть заставили опустить глаза вниз.       — Извините, я весь вечер на вас пялился. Я — Хёнджин, — произнес в стол, но, сжав кулаки, поднял глаза и снова завис.       Перед ним, ухмыляясь от уха до уха, сидел самый красивый мальчик, которого он когда-либо видел.       Заметный кадык.       Ярко очерченные сквозь ничего не скрывающую блузку мышцы рук.       Выглядывающий из-под джинсов логотип Calvin Klein.       Торчащие соски на плоской груди.       Изящная, но сбитая, жилистая, не женская фигура.       Всё отчаянно сигнализировало — точно парень!       Точно-точно.       Хёнджин завороженным мотыльком двигался к огню, жаждая сгореть. Человек, невольно заставивший пережить весь ужас последних часов, встал со стула и подошёл близко-близко.       От него веяло нотками алкоголя, греха, секса на сеновале и будущего стыда на утро. Но в упрямом придирчивом обонянии собирались сложным букетом в аромат счастья и обретённого дома. Во вкус первой, настоящей любви.       — Феликс, — низкий, совсем не девчачий голос с заметным акцентом (наверху благоволят ему!) разгонял амброзию по телу.       Взяв руку Хёнджина в свою, абсолютно никого не стесняясь, с нажимом прикоснулся губами-сердечками к раскрытой ладони и ухмыльнулся:       — Я думал, ты никогда не подойдешь.       На фоне, насмехаясь, заиграла Barbie girl.       Вот уж где и впрямь It`s fantastic.