The fucking blonde

***

      Откровенно вымотанный Феликс предавался вечерней дрёме на хёнджиновском плече. Мелкий, но продуктивный вор забрал себе: верное, с лаской бьющееся сердечко; руку для сна (которую уже свело судорогой); и всё персональное пространство, прилипая телом к телу практически бесшовно. По правде говоря, Хёнджин не променял бы это ни на что иное.       От пышущего горячестью возлюбленного — жарко буквально. Что не буквально, уже случилось. Робкие надежды на длительную передышку мирно посапывали рядом, поставив поползновения на паузу. Последствия близости — восхитительные в своей разрушительности.       Их празднование месяца отношений сопровождалось: двухразовой сменой постельного белья и безнадёжно испорченным пледом; заказом химчистки для дивана; вырванной с корнем гардиной; сломанным дизайнерским стулом и забегом, со стояком наперевес, за смазкой в ближайшую аптеку. Последнее — меньшее из зол. Но осуждающий еблет фармацевта, пробивающего 25 упаковок анального лубриканта — по наставлению Феликса, купленных про запас, — будет преследовать его до конца жизни.       Мозг крутил позорный момент на репите, тело же помнило каждый поцелуй, вздох и жадные касания.       Хёнджин теснее прижал своего парня, пытаясь расплющить по грудине (знаете, вот эти вот ваши личные границы — хуйня переоценённая), и со счастливым выдохом чмокнул блондинистую макушку. Разлохмаченный птенец заворочался в гнезде из рёбер, забавно лепеча на французском.       «L'âme de mon âme» зазолотилось на подкорке, отзываясь довольной улыбкой на лице.       Поразительно точная формулировка для их стремительно развивающихся отношений заставляла стробоскопом мерцать и без того не прекращающее ту-думить сердце. Это абсолютно невыносимое, непреднамеренно вытрепавшее ему все нервы в день знакомства создание: точнейший запрос во Вселенную и самая правильная аффирмация.       Та ночь сохранилась лишь обрывками.       Ощущениями.       Яркими вспышками.       Он помнит вкус смеха, звуки бодрой болтовни, возмущённое лицо Чанбина, отправленного доживать вечер за стол к Сынмину, но главное — пестрящий намёками воздух.       Феликс, не стесняясь, пожирал глазами. Часто-часто облизывал губы, задорно подмигивал и многообещающе сверкал клыками. Хёнджин на такое нетипично много смущался (отыгрывая девицу на выданье) и по-глупому заправлял несуществующие пряди за красные уши. Левой. Правой же — с жадностью опытной куртизанки, — мял под столом аппетитные ляжки нового знакомого.       Дуальностью семафорили оба.       Он воистину не узнавал себя. Да, не пуританин и не ханжа, но так накрыло впервые. Сквозь сияющий мираж и залпы стрел Амура проклёвывалось с впечатляющей ясностью — ещё пара огненных переглядок, и гости бара получат билеты в первый ряд. На внеплановый сеанс с повышенным рейтингом.       Розовая фурия посыл считала на раз-два, но делиться с классом не захотела. В следующем впечатляющем кадре довольного Хёнджина — удивительно сильно и рьяно — уже прижимали к двери туалетной кабинки и целовали до подкашивающихся коленей. До невнятного скулежа. Нечестиво, влажно, томно и голодно. Как после долгой разлуки.       Взять или отдаться — плевать, семантика — хотелось ежесекундно. Пренебрегая всеми правилами приличия.       Но Феликс, игриво покусывая его красные, распухшие губы, обещал отправить их в космос позже. Льстивым инкубом шептал в такси «будет лучше», «получишь больше», пытаясь убрать со своих многострадальных бёдер его разгорячённые, непослушные руки.       И не спиздел!       Было и больше, и лучше, и как только, блять, не было.       А утром, проснувшись — маленькой, убаюканной крепкими объятиями ложечкой, — осознал: пропал навсегда и влип безвозвратно. Со временем больше и больше убеждаясь в правильности своих скоропалительных, слабо объяснимых рациональностью выводов.       Волнительные первые встречи рождали новый мир, избавляя от внешней суеты. Картинные галереи, игровые клубы, парки, квартиры друг друга стали временными пристанищами заблудших душ. В помпезных шмотках или старых спортивных костюмах; спросонья или при полном параде; радостные или злые, они притирались гранью о грань, срастаясь по живому и сразу намертво.       Съехаться на второй неделе знакомства, предварительно купив фикус и пять вагонов презервативов, ощущалось по-дурацки правильным и кармически верным. Их встречу пророчило само мироздание: прямой потомок змея-искусителя и жаждущий грехопадения. Цвела любовь.       Напитанный пузырящимся счастьем и перманентным возбуждением, он не сразу заметил, как пальцы рассеяно и бесцельно гуляют по очаровательному лицу. Прикосновение к мягким, полным устам отозвалось тёплыми импульсами по всем каналам связи. Мысли с преданно-привязанных как по щелчку сменили вектор на падше-порочные.       Яркие импульсы желания разгоняли лаву по крови, заставляя нуждаться и действовать.       Не церемонясь, указательным и средним толкнулся на пробу в чуть приоткрытый сном, гостеприимный рот. Податливые губы тотчас сомкнулись вокруг с жадной готовностью. Хёнджин чувствовал влажный жар и обвивающийся вокруг пальцев ласковый, исследующий язык. Феликс — на редкость радушный хозяин — одобрительно застонал.       Головокружительно и так чертовски приятно.       — Так ты не спишь?! — вышло хрипло и чересчур радостно. Ответом ему послужил полушутливый, ощутимый укус и бегающие по телу ладони, чаще и чаще дразнящие вставший член.       Хёнджин двигал пальцами, задавая ритм. Его самый прекрасный и открытый ко всему мальчик с готовностью принимал глубже: то, расслабляясь, позволял размазывать слюну по губам, то, создавая вакуум, демонстрировал исключительные умения. Молчаливое соглашение, кто в этот раз подчиняется наслаждению, негласно подписано нарастающими стонами.       Не сонными и кроткими.       Голодными.       Сладострастными.       Их он, наученный опытом, угадывал с первых нот и не перепутал бы ни с чем. Феликс — приглашённый эксперт с оральной фиксацией, не позволяя себе отвлекаться от основной задачи и на секунду, — алчными руками вовсю стягивал с них обоих боксеры и требовал продолжения. Воздух, доселе пропитанный тишиной и ленивой лаской, сгустился, наполнился озоном.       Власть, волнующая и хмельная, по факту — абсолютно мнимая, не успела осесть в нейронах полноправным владельцем. В этот раз укус — не щадящий, острозубый, заставил дёрнуться от боли. Щипок, точно не по случайности, близкий к чувствительной паховой складке, откровенно сигналил — не забывайся.       В их демократии довыёбываться и свергнуться — плёвое дело. Подданные терпением не отличались.       Правильно считав все чрезвычайно прозрачные намёки, Хёнджин резко двинул свободной ладонью вниз, впиваясь в напряжённый бок. Он перекатил Феликса, метающего искорки молний из тьмы зрачка, на спину. Нависнув сверху, с дикой улыбкой поглотил каждую грозовыми тучами глаз.        Всё, что происходило дальше — прыжок в самую гущу бури, где эпицентром стали они сами.

***

      Топ-один среди блондинов, брюнетов, шатенов, рыжих и лысых (по личному рейтингу одного драматичного и влюблённого парня) разошёлся по полной. Выгнув спину и упираясь руками в колени Хёнджина, абсолютно бесстыдно и с огромным наслаждением прыгал на его пальцах. Комната заполнилась звуками частого дыхания и первородного греха. Феликс, закусив нижнюю губу, будто желая отгрызть кусочек, хмурился, еле сдерживая громкие звуки.       Не хорошо.       Хёнджин, не в силах насытиться, с жаждой следил за каждой реакцией. Ощущая себя горящим и инстинктивно прожорливым. Дрожащие от желания пальцы свободной руки проскользили по скульптурному телу: с нажимом провели от щиколотки до колена, слегка царапая ногтями, но не оставляя следов; усердно промяли твёрдые, точёно-пленительные бёдра; щекоча и невесомо пробежали по лобку, намеренно обходя сочащийся возбуждённый член с тёмной головкой; мимоходом погладили рельефный пресс и, наконец, ущипнули не дающий покоя торчащий сосок. Феликс — в гонке за кайфом и в поиске блаженства, — требовательно захныкал, не прекращая активных движений.       Жадный.       Шальная, довольная улыбка резала щёки Хёнджина. Взгляд быстро бегал по телу напротив, мысли об обладании совершенством топтали другие, делая голову пустой, туманно-эйфорической. Пальцы продолжали играть с сосками, щёлкали, оттягивали, крутили — вызывая больше и больше приглушённых стонов, напоминая о конечной цели.       Губы.       Сахарные, с трогательной веснушкой на пике. Истерзанные. Измученные. Утомлённые поцелуями.       Рука с нажимом продолжила своё движение. Задержавшись на шее, с силой сжала. Феликс, задыхаясь, резко открыл чернющие, сверкающие восторгом глаза — смотрел с вызовом.       — Позже, — пробормотал Хёнджин на безмолвное требование, — всё позже.       Ладонь плавно перетекла на затылок. Одним слитным движением он притянул к себе вечно голодного до касаний, заставляя замедлиться и податься вперёд.       — Соскучился? — с ласковой насмешкой уточнил Феликс, лукаво щурясь.       Хёнджин согласно замычал, водя носом по линии челюсти, жадно вдыхая полюбившийся запах сладости и переизбытка сбывшихся мечт. Больше почувствовав чем услышав смешок, предупреждающе прикусил подбородок и с благоговением перешёл на манящие губы.       Мягкие.       Первые касания — в противовес стальной хватке в волосах, — робкие, сентиментальные, молящие; быстро сменились на мокрые, размашистые, властные.       Феликс, вцепившись в лицо ладонями, вновь увеличил темп. Ненасытный и распалённый до предела, яростно насаживался и требовательно двигал бёдрами. Юркий язык сводил с ума хаотичностью. Входил глубоко и бескомпромиссно в открытый рот. Дразнящим, блестящим кончиком нахально обводил контур. Порывисто, широко облизывал, цепляя щёки.       Повинуясь первобытным желаниям, Хёнджин высунул напряжённый язык. В ответ получил низкий — отозвавшийся мурашками, — поощрительный стон и активное посасывание влажной плоти. Дыхания не хватало. Лихорадочные ласки поглощали, утягивая в зыбучие пески. Предвкушающая ладонь с нажимом спустилась вниз по гладкой, мягкой коже спины — пересчитывая каждый хрустальный, острый позвонок, — и жадно притянула за поясницу ближе. Вынуждая перейти на томный, ленивый темп, оттягивая кульминацию.       — Доволен? — голосом-бездной выдохнул Феликс, отрываясь на миллиметр, глотая воздух и опаляя горячим, частым дыханием.       Провокатор.       — Ещё нет.       Хёнджин объективно больше не мог терпеть, боясь либо сорваться в пропасть и обглодать до мяса, либо умереть от распирающих чувств. Он аккуратно вытащил пальцы из тёплого бархата и бережно переложил светящегося предвкушением Феликса на кровать. Тот, призывно выгибаясь в спине и имитируя кокетливое смущение в сгибе локтя, широко, приглашающе раздвигал стройные ноги.       Быстрой рукой он поймал Феликса за лодыжку в железной хватке, будто охотник наглую добычу, и потянул на себя с хищной улыбкой.       — Не сегодня, малыш, — зубы впились в икроножную, поспешно зализывая укус в притворных извинениях. — Переворачивайся.       Его роковое влечение со смехом, в балетной манере вытянуло ступню и поиграло бровями.       Наглый.       Получив поцелуй в свод стопы, одним грациозным движением перевернулся на живот и сладко потянулся, напрягая мышцы. Закончив красоваться, немного приподнялся на локтях. Бросив капризный взгляд из-за плеча, соблазнительно покачал пухлой задницей. Хёнджин, наблюдая за представлением, медленно поглаживал свой член, пытаясь успокоиться и молясь продержаться подольше. Он не мог вспомнить, какой это по счёту за сегодня секс, но сильно надеялся, что последний.       Ебливый.       Вдох и выдох помог собраться. Он пристроился сзади и притянул Феликса к себе за тазовые косточки. Тот выдохнул и, прогнувшись течной кошкой, лёг грудью на простыни. Хёнджин упивался видом. Вожделение мешалось с первобытной, животной жадностью. Они даже не начали, а он уже хотел ещё. И ещё. И ещё. Его крупные ладони практически смыкались на тонкой талии. Разница в размерах звенела в каждом нервном окончании желанием поглотить. Он мог укрыть его полностью.       Охочий до удовольствий, видимо, устал ждать. Задиристо двинулся назад:       — Я щас сам тебя трахну.       — Не дёргайся.       Голос прозвучал будто издалека. Чужой, напряжённый, с угрожающим подтоном. Он провёл головкой по влажному, хорошо разработанному входу, слегка толкаясь на пробу. Минимальное сопротивление грозило чудовищным срывом. Феликс, забывший, что терпение — добродетель, избалованно скулил, стараясь насадиться сам. Хёнджин предупреждающе, сильно и звучно оставил пылающий удар на бедре раскрытой ладонью. Не поддающийся воспитанию — торжествующе вскрикнул. Грудь почему-то нелогично затопило гордостью. Такой чувственный, корыстный, гонящийся за земным и небесным.       Любимый.       Хёнджин вошёл одним звонким шлепком — не жалея и не давая привыкнуть, — и сразу сорвался на безумный, звериный темп. Феликс взвыл. Пальцы судорожно сжали простыни, тело напрягалось, силясь принять и адаптироваться к такой долгожданной, но слишком резкой полноте. Ёрзая, пытался сбежать от бешеной, точно попадающей по измученной простате стимуляции.       — Куда?! — Хёнджин не мог скрыть смех. Да и не старался. Исступлённый, пьяный в любви, цепкими пальцами впивался в желанное тело, не давая двигаться.       Ровные, мощные — призванные выебать душу и сбить спесь, — толчки смешивались с рваными, задушенными стонами, переходящими во всхлипы. Самое лучшее сочетание. Как он и Феликс. Как Феликс и он. Границы восприятия стёрлись. Хёнджин видел всё: как по спине бегут мурашки, как молочная кожа заливается румянцем, как влажные пряди прилипли к шее. Фантомно чесались зубы, челюсть сводило от желания укусить красные, трясущиеся от шлепков ягодицы.       Звуки, повсюду звуки. Он ощущал и впитывал их кожей — пошлые, хлюпающие, причмокивающие, плаксивые. Волнующие. Плотские. Интимные. Но полные искренней привязанности.       Оргазмические.       — Хён, — дыхание Феликса превратилось в сплошной хриплый стон, прерываемый на каждом толчке.       Он как-то говорил, что у него нет перегибов? Забудьте нахуй.       Хёнджин — возмущённый запрещённым приёмом — молниеносно наклонился, перехватив торс рукой, и прижался грудью к горячей спине. Медленно потянул на себя, выпрямляясь.       — Нравится? — пророкотал он, входя особенно грубо и глубоко, второй рукой надрачивая Феликсу в темп толчкам.       Сдавленный вскрик и кивок, от которого по его члену пробежала новая судорожная волна — понятный ответ.       Они были всем и ничем. Единым сознанием и оголённым проводом. Сбитым ритмом и неоспоримой привязанностью. Близкие и далекие. Разночастотные, но одинаково потерянные, нашедшие катарсис друг в друге. Ограничений не существовало. Хёнджин, срываясь на импульсивный, почти сокрушительный темп, старался прижаться ещё ближе. Феликс, закинув руки к нему на шею, цеплялся клещом в загривок, пытаясь удержаться. Губы вслепую искали губы. Языки сплетались, пошло и неаккуратно размазывая слюну.       Больше.              Он вколачивал себя в податливое, чувственное тело. Остатки нежности, здравый смысл дробились в ненужное крошево. Желание довести Феликса до бессвязного состояния превалировало над другими. Тот уже не стонал — рыдал, захлебываясь чувствами.       — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.       Губы ловили соль и слова, смакуя вкус.       — Давай, детка. Давай.       Нескольких точных, жёстких движений хватило.       Тело в его руках взорвалось судорогой, полностью отданное на волю стихийному бедствию. Рот раскрылся в безмолвном крике. Хёнджин почувствовал, как изнутри его сжимают горячие, влажные стенки, и это стало последней каплей. С низким мычанием он вонзил член до предела, заполняя распалённую плоть.       В попытках отдышаться, рухнул на Феликса.       В ушах немного звенело. Они лежали липкой, чуть подрагивающей, бесформенной кучей. Минута. Другая. Тяжёлое сбитое дыхание в унисон погружало в сон. Всеобъемлющая страсть сменялась щемящим пухом внутри и бездонным покоем.       Хорошо.       Феликс пошевелился первым, с трудом повернув голову. Его голос — беззвучный шёпот, проскрёбший горло:       — Сейчас передохнём и ещё разочек?       Хёнджин, не открывая глаз, провёл ладонью по его мокрому боку.       — Ты хотел сказать — передохнем?