Глава 6. Евгения Павловна
13 февраля 2026 г., 08:59
Евгения Павловна
Тяжелый разговор с дочерью оставил после себя горький осадок и странную, почти лихорадочную решимость. В голове пульсировала только одна мысль: нужно все это прекратить, пока маховик событий не закрутился окончательно и не разрушил то немногое, что еще уцелело. «Что же я могла придумать лучше?» — задала я себе саркастичный вопрос, чувствуя, как внутри все сжимается от неопределенности. Решение пришло само собой, простое и трусливое одновременно: написать заявление на отгул. Я быстро набросала текст на листке бумаги, чувствуя, как подрагивают пальцы, и поспешила передать его через Олю, стараясь не смотреть коллеге в глаза. Мне нужно было время. Время, чтобы обдумать, почему моя жизнь превратилась в такой сложный, неразрешимый узел. В ординаторской движения ее были порывистыми. Я быстро сбросила белый халат, который сейчас казался ей непосильной ношей, и переоделась в повседневную одежду, словно пытаясь вместе с униформой оставить в этих стенах и свои проблемы. Выходя из отделения, я невольно замедлила шаг. Сердце пропустило удар, когда я мельком увидела Илью — он был полностью поглощен работой с очередным пациентом. Я почувствовала укол вины, смешанный с облегчением от того, что им не пришлось столкнуться взглядами. Пользуясь его занятостью, я почти бегом покинула отделение, стремясь как можно скорее оказаться на улице. Холодный воздух ударил в лицо, принося временное отрезвление. Дрожащими руками я достала телефон и вызвала такси. Глядя на приближающуюся машину через экран смартфона, я чувствовала лишь одно: опустошение и острую необходимость оказаться как можно дальше от этой больницы. Едва переступив порог квартиры, я почувствовала, как на меня навалилась свинцовая усталость. Не найдя в себе сил даже на то, чтобы снять обувь, я тяжело опустилась на тахту прямо у входа. Спина коснулась прохладной стены, и я прикрыла глаза, позволяя тишине дома оглушить меня. В голове был настоящий хаос. Мысли роились, перебивая друг друга: от светлых воспоминаний до едкого чувства вины. Я прокручивала в уме десятки сценариев того, как могла бы поступить иначе, но всё сводилось к одному. «Послать бы всё лесом и просто отдохнуть», — подумала я, и эта мысль отозвалась во всём теле тупой болью. Когда я в последний раз брала выходной? Память услужливо подсказала ответ, от которого стало еще горше: мой единственный за долгие годы полноценный выходной был по случаю развода со Степаном. Грустная ирония моей жизни. Меня захлестнула волна самосознания. Почему мне так фатально не везёт? С обоими отцами моих детей отношения закончились крахом, скандалами и болезненными разводами. Фраза «ты замужем за работой», которую я слышала от близких сотни раз, теперь казалась не просто упрёком, а моим приговором. Я вспомнила те годы, когда только окончила медицинский. Вся моя жизнь превратилась в бесконечный забег по больничным коридорам. Если бы не мама, я бы не справилась. Именно она нянчилась с маленькой Лейлой, пока я вгрызалась в учебники и дежурила в клинике. Даже наличие ребёнка на руках не помешало мне окончить вуз с отличием — я была одержима медициной. Я ведь даже декретный отпуск толком не отгуляла. Как только дочка подросла для детского сада, я тут же выскочила на смену. Помню, как каждое утро приводила её к самому открытию и забирала позже всех, когда воспитатели уже стояли в дверях в пальто. А потом... потом в моей жизни появился Степан. Он ворвался в моё отделение, сопровождая пациента с огнестрельным ранением. Кровь, адреналин, спасение жизни — на этом безумном фоне всё и закрутилось. Сидя в полумраке прихожей, я поняла, как сильно я упустила саму себя в этой вечной гонке за карьерой и чужим спасением. Наконец-то найдя в себе, силы подняться с тахты, я медленно разделась и переоделась в домашнее, чувствуя, как одежда липнет к уставшему телу. Я побрела на кухню, по пути невольно окидывая взглядом пустую квартиру: в её безмолвии было что-то давящее, подчёркивающее моё одиночество. Я набрала воды в чайник, поставила его на плиту и зажгла огонь. Затем тяжело опустилась на стул, сложив руки на коленях, и замерла, глядя в одну точку. Мне казалось, что этот шум закипающей воды — единственный звук, который я готова сейчас выносить. Я просто сидела и ждала, надеясь, что горячий чай поможет мне хоть немного прийти в себя. Но моя тишина была недолгой. Внезапный, резкий звонок телефона заставил меня вздрогнуть и вырвал из оцепенения. Я взглянула на экран и почувствовала, как внутри всё сжалось от предчувствия: звонила Лейла. Глубоко вздохнув, я провела по экрану, гадая, что принесёт мне этот новый разговор. — Мама! Срочно приезжай в больницу! — Лейла буквально выкрикивала слова, заставляя меня мгновенно выпрямиться на стуле и забыть об усталости. — К нам везут двоих тяжёлых после аварии. Я не в состоянии проводить операции! Сердце пропустило удар и пустилось вскачь. Мозг, ещё секунду назад мечтавший о покое, мгновенно переключился в режим экстренной готовности. Я сжала трубку так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Почему? Что с тобой случилось?! — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё холодеет от страха за её здоровье. В моей голове уже начали роиться самые страшные догадки. — Сахар не вовремя упал... — голос Лейлы стал тише, в нём слышалась не только физическая слабость, но и горькое отчаяние. — Я со всем этим балаганом совсем забыла, что вколола инсулин и не поела. От её слов у меня перехватило дыхание. Я знала, как опасно это состояние, и знала, как сильно она сейчас винит себя за эту оплошность. Весь мой запланированный отдых рассыпался в прах, сменившись жгучей тревогой за дочь и пониманием того, что жизни тех двоих раненых теперь зависят только от того, как быстро я смогу вернуться в операционную. — Приняла, собираюсь и выезжаю, — коротко бросила я в трубку, уже на ходу отбрасывая телефон на диван. Вместо усталости в кровь ударил адреналин. Я вскочила со стула и рванула в спальню, лихорадочно соображая, что надеть, чтобы не терять ни секунды. Направляясь к шкафу, я в спешке не вписалась в поворот и со всего маху ударилась мизинцем об косяк двери. Острая, пульсирующая боль мгновенно прошила всё тело. Я замерла, до боли закусив губу и зажмурившись. Сквозь зубы я тихо прокляла эту дверь, баюкая ушибленную ногу, но медлить было нельзя. Превозмогая пульсацию в пальце, я натянула вещи и выскочила в прихожую. Я уже почти схватилась за сапоги, как вдруг до моего слуха донеслось характерное шипение из кухни. Вода выкипала, заливая конфорку. «Черт, чайник!» — вспыхнуло в голове. В панике из-за звонка я совсем о нём забыла. Я бросилась обратно на кухню, выключила газ и, схватив горячий чайник, сунула его прямо в раковину под струю воды. По кухне повалил пар. Глядя на залитую плиту, которую теперь придётся отмывать, я горько и иронично усмехнулась про себя. «Ну, вот такой отдых у вас, Евгения Павловна», — подумала я, скривившись от досады на саму себя и на этот бесконечный день. Наконец, закончив с этими мелкими катастрофами, я всё-таки обулась, накинула пальто и выбежала на улицу. Такси, вызванное заранее, уже ждало у подъезда. Я захлопнула дверь машины и велела водителю ехать как можно быстрее в моё любимое отделение. Усталость отступила — сейчас я была не женщиной, мечтающей об отдыхе, а врачом, которому предстояло спасать жизни. Я выскочила из такси, на ходу расплачиваясь с водителем. На улице, как назло, разгулялся мелкий, липкий и пронизывающий снег; он лез в глаза и мгновенно таял на лице, превращаясь в холодные капли. Я рванула к дверям, почти вбегая в здание, охваченная единственным желанием — поскорее скинуть промокшее пальто и включиться в работу. Не успела я дойти до стойки, чтобы формально отметиться о приходе, как мимо прогрохотала каталка с первым пострадавшим. А следом, навстречу мне, вышла странная группа: Илья, Лейла и... Дима. Я замерла на секунду, глядя на зятя. В голове пульсировал один-единственный вопрос: «Что здесь делает Дима?!» Он же не сотрудник, он пациент с травмированной рукой! Но времени на расспросы не было. Лейла выглядела собранной, хотя в её глазах всё ещё читались следы недавнего приступа. Она заговорила быстро, чеканя слова, словно автоматную очередь: — План действий такой: Илья Анатольевич под руководством Дмитрия Андреевича пытается спасти парня. У него внутреннее обезглавливание. У Димы есть опыт в таких операциях, но из-за повреждённой руки он сам оперировать не сможет — будет вести Илью. А наша с тобой задача, мам, — спасти девушку. У неё обширное внутреннее кровотечение. Ты — ведущий хирург, я на подхвате. — Хорошо, — коротко ответила я, хотя внутри всё протестовало. Я покорно кивала, совершенно не понимая, почему инструкции мне сейчас раздаёт дочь, а не заведующий отделением. Илья стоял рядом, непривычно молчаливый и сосредоточенный. — И ещё, Евгения Павловна, — вклинился Соколов, его голос звучал напряжённо. — Хочу дополнить: никто за пределами этой компании не должен знать, что муж Лейлы Степановны был в операционной. Он здесь не числится, прав на манипуляции у него нет, и там ещё куча юридических пунктиков. Мы идём на огромный риск. Я быстро пошла в сторону операционного блока, на ходу сбрасывая верхнюю одежду. — Почему парня не отправили по профилю в нейрохирургию? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает профессиональная злость. — Оттуда передали: «Он не жилец, не хотим портить себе статистику смертности». Сказали: «Вам надо — вы и разбирайтесь», — бросила мне вдогонку Матвеева. От этих слов у меня потемнело в глазах. Статистика. Они бросили человека умирать ради красивых цифр в отчёте. Я резко толкнула двери предоперационной. Усталость как рукой сняло — теперь во мне горела только холодная ярость и решимость вырвать этих двоих у смерти, чего бы нам это ни стоило. Я быстро переоделась в хирургическую пижаму, стараясь не думать о пульсирующей боли в ушибленном пальце. В предпункнике, у раковин для обработки рук, ко мне присоединилась Лейла. Я внимательно взглянула на неё: бледность еще не сошла с её лица, а движения были какими-то заторможенными. Было очевидно, что она всё еще борется с последствиями гипогликемии. — Ты как себя чувствуешь? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал заботливо, а не поучающе. — Я могу, и сама провести операцию, Лейла. Иди, отдохни, тебе нужно прийти в норму. Лейла даже не повернула головы в мою сторону. Она тщательно терла руки щеткой, и каждое слово произносила четко, почти по буквам, словно контролировала работу речевого аппарата: — Со мной всё нор-маль-но. Я вздохнула. Разговор явно не клеился, и в воздухе повисло тяжелое напряжение. «На что она могла обидеться?» — пронеслось в голове, но расспрашивать сейчас было некогда. — Хорошо. Кто у нас анестезиолог? — Вызвали из хирургии. Ольга сейчас на той операции, с парнями, — коротко бросила дочь. Помывшись и облачившись в стерильные халаты, мы зашли в операционный блок. Свет ламп ударил в глаза, а привычный запах антисептиков заставил окончательно сосредоточиться. Однако наша работа закончилась, едва успев начаться. Мы только подошли к столу, анестезиолог еще проверял показатели, мы даже не успели коснуться кожи пациентки скальпелем, как мониторы истошно запищали. — Черт! — выкрикнул анестезиолог. — Остановка! Все отошли от стола! Он мгновенно начал реанимационные мероприятия. Мы с Лейлой замерли, держа руки перед собой, чтобы не нарушить стерильность, и в упор смотрели на прямую линию на мониторе. В этот напряженный момент двери оперблока распахнулись, и в помещение буквально влетела Белла. Лицо её было белым как мел. — Ребята, она беременная! — выпалила она, задыхаясь. — Срочно звоните Евстратовой Анне Дмитриевне! — скомандовала я, не оборачиваясь. — Пусть немедленно прибегает сюда! — Поняла! Уже бегу! — крикнула Белла и скрылась за дверью. — Завёл! — облегченно выдохнул анестезиолог, когда на мониторе снова забился рваный ритм. — Работайте, быстрее! Мы приступили к ревизии органов, пытаясь найти источник массированного кровотечения. Спустя пару минут в операционную зашла Анна Дмитриевна. Она быстро надела стерильный халат и подошла к нам. — Что у вас тут? — спросила она своим спокойным, глубоким голосом, вклиниваясь в работу. — Обширный разрыв внутренних органов, — ответила я, не поднимая глаз. — Как сказала Белочка, пациентка беременна. Анна Дмитриевна заглянула в лицо девушке и охнула. — Ох, это же Карина... У неё срок два месяца. Она на мгновение замерла, но тут же взяла себя в руки. — Хорошо, вы делайте то, что по вашей части, а мы займемся своей. Нужно спасать обе жизни. Мы с Лейлой переглянулись. Обиды и недомолвки ушли на второй план — сейчас перед нами была Карина, и мы должны были сделать невозможное. Когда мы, наконец, закончили операцию, силы покинули меня окончательно. Мы буквально выползали из оперблока, чувствуя, как плечи ломит от многочасового напряжения, а ноги едва держат. Адреналин схлынул, оставив после себя лишь звенящую пустоту и дикую усталость. Анна Дмитриевна, выглядевшая на удивление бодрой после такой сложной работы, внимательно посмотрела на Лейлу. В её взгляде промелькнуло что-то понимающее. Она подошла к моей дочери и негромко произнесла: — Надеюсь, ты не забыла, что завтра в восемь утра я жду тебя на приём? Лейла, которая до этого момента едва не засыпала на ходу, встрепенулась. Она выпрямилась и коротко ответила: — Я всё помню. Анна Дмитриевна тепло, как-то по-особенному улыбнулась ей, кивнула мне и направилась в сторону своего отделения. Её уход оставил после себя шлейф недосказанности. Я замерла, переводя взгляд с закрывающейся двери на дочь. Усталость на миг отступила, вытесненная вспыхнувшим любопытством и робкой надеждой. — Так... я чего-то о тебе не знаю? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал непринуждённо, хотя сердце забилось чаще. — Мне уже пора готовиться стать бабушкой? Лейла резко обернулась. На её бледных щеках проступил слабый румянец, а в глазах заплясали озорные искорки. — Нет! Это просто плановый осмотр, так что даже не надейся! — выпалила она. Чтобы окончательно пресечь мои расспросы, она по-детски высунула мне язык и рассмеялась. Этот простой, дурашливый жест вдруг разрушил всю ту стену напряжения, что стояла, между нами, последние часы. Я невольно улыбнулась в ответ. Несмотря на всю тяжесть этого дня, на душе стало светлее. Слегка подталкивая друг друга плечами, мы вдвоём направились по тихому коридору в сторону ординаторской. Войдя в ординаторскую, я обнаружила, что там никого нет — тишина и полумрак пустой комнаты показались мне настоящим блаженством. Но стоило мне закрыть дверь, как за спиной раздался тяжелый грохот. Я резко обернулась и увидела, как Лейла буквально рухнула на диван. Она издала слабый, протяжный стон наслаждения от того, что её тело наконец приняло горизонтальное положение. — Чтоб я ещё раз на такое согласилась... не дай боже! — простонала дочь, прикрыв глаза рукой. — Мы провели в этой операционной целых пять часов! Я невольно усмехнулась, хотя у самой ныло всё тело. — А ты как хотела, дорогая? Ты работаешь в приёмном отделении, здесь по-другому не бывает. Так что привыкай. — Бе-бе-бе, — шутливо передразнила она меня, не открывая глаз. — Подай, пожалуйста, мою сумку. Надо сахар измерить. Она нехотя перевернулась на спину, вытягивая затекшие ноги. Я молча кивнула и направилась к её рабочему столу. Схватив сумку за ремень, я случайно задела замок, и её содержимое с негромким стуком посыпалось на пол. Я наклонилась, чтобы собрать вещи, и замерла. Среди привычных медицинских принадлежностей — глюкометра и шприц-ручек с инсулином — на полу валялись две пачки сигарет и какое-то непонятное устройство. — Лейла, ну что это такое? — я подняла одну из пачек, чувствуя, как внутри закипает праведное негодование. — Мало тебе твоего диагноза, так ты ещё и куришь? А это что за агрегат? — я брезгливо подцепила пальцами электронную сигарету. Дочь приоткрыла один глаз и посмотрела на меня с каким-то философским спокойствием. — Это «электронка» на случай, если нет возможности выйти на улицу. Мам, я курю уже давно, ты просто этого не замечала. Поэтому просто смирись. В жизни всё бывает, и часто всё идёт совсем не так, как нам хочется. Я замерла с этим устройством в руке, пытаясь осознать масштаб её скрытности. — Дима в курсе? — Он — да. Даже он уже смирился, — Лейла пожала плечами. — Он понимает, что в нашей работе без чего-то, что снимает стресс, просто невозможно выжить. Я покачала головой, чувствуя, как материнская тревога борется с профессиональным цинизмом. — Надо будет Илье предложить, чтобы он прочитал тебе лекцию о вреде курения. Может, хоть его ты послушаешь. Лейла издала тихий, короткий смешок. Она с трудом заставила себя сесть и протянула руку за глюкометром. — А ты уже сама-то помирилась с Соколовым, чтобы просить его читать мне лекции? — с ехидной искоркой в глазах спросила она. Я почувствовала, как к горлу подступил жар, а лицо мгновенно вспыхнуло от смущения. — Лейла! Замолчи! — оборвала я её, стараясь скрыть замешательство. — И не напоминай мне об этом, пожалуйста. Хотела измерить сахар? Вот и занимайся делом! Я сунула ей в руки прибор, надеясь, что за этой напускной строгостью она не заметит, как сильно её подколка попала в цель.
