Звезды светят, лишь они заметят

Евгения Павловна

      После этой бесконечной операции я мечтала только об одном — принять горизонтальное положение.       Спину ломило так, будто по ней проехали танком, а каждый позвонок отзывался ноющей болью.       Но, увы, заветный диван уже был оккупирован: там, свернувшись калачиком и тихо, мирно сопя, спала Лейла.       Я с нескрываемой завистью посмотрела на дочь. Как же ей повезло первой занять это «коронное» место!       Мне же ничего не оставалось, кроме как придвинуть к себе свободный стул.       Я тяжело откинулась на спинку своего кресла, вытянула ноги на соседний стул и прикрыла глаза.       Борьба со сном была недолгой: усталость взяла своё, и я почти мгновенно провалилась в тяжелое, вязкое забытье.       Но царство Морфея приняло меня ненадолго. Тишину ординаторской бесцеремонно нарушил резкий хлопок двери.       Я вздрогнула и открыла глаза, пытаясь сообразить, где нахожусь. В комнату стремительно вошли Дмитрий и Илья. Вид у обоих был взвинченный, а в воздухе буквально искрило от напряжения.       — Черт! Каким образом у него было четыре остановки сердца за эту семичасовую операцию?! — Дмитрий почти кричал, его голос сорвался от ярости и изнеможения.       Зять размахивал руками, не в силах сдержать профессиональное бешенство.       Я уже открыла рот, чтобы шикнуть на них и напомнить, что в комнате вообще-то спят, но не успела.       Лейла отреагировала быстрее. Она резко подскочила на диване, и в ту же секунду в голову Димы прицельно полетел её тапок.       — Я тебя убью! — прохрипела она со сна, и в её голосе послышались нотки настоящей угрозы. — Ты, недоделанная ошибка природы! Какой волшебной палочкой тебя ударило, что ты орешь на всю комнату?!       Дима едва успел уклониться, ошарашенно глядя на жену. Лейла сидела взлохмаченная, злая и готовая вцепиться ему в горло за прерванный отдых.       — Вы сейчас оба орете, — подал голос Илья.       Он стоял у двери, прислонившись к косяку, и, едва прикрывая рот ладонью от затяжной зевоты, смотрел на эту семейную сцену с усталым безразличием.       Его голос звучал глухо, а глаза покраснели от недосыпа, отражая общее состояние нашей «веселой» компании.       Лейла уже набрала в грудь воздуха, собираясь выдать едкий ответ, но внезапно осеклась и промолчала.       По её лицу пробежала тень: она явно понимала, что мы все сейчас — натянутые струны, выжатые до предела и взвинченные до крайности. Она лишь тяжело вздохнула, опуская плечи.       — Жив? — коротко спросила я, переводя взгляд с Ильи на зятя. Это был единственный вопрос, который имел значение после такого марафона.       — Жив, куда он денется, — отозвался Илья. В его голосе смешались гордость и нечеловеческая усталость.       Он кивнул в сторону Димы. — Под чутким руководством нашего «золотого» хирурга-травматолога Дмитрия Андреевича мы буквально собрали парня по кусочкам. Ювелирная работа. А что у вас с девушкой?       — Остановка сердца плюс беременность — полное комбо, — ответила Лейла. — Но она живая, будет жить. И жизни ребёнка, к счастью, ничего не угрожает.       — Справились мы хорошо, — подытожил Илья, бросив взгляд на настенные часы. — Что ж, время уже почти восемь утра. И что мы будем делать дальше? У нас…       Он не успел закончить мысль. Лейла, до этого сидевшая неподвижно, вдруг подскочила как ужаленная. Её глаза расширились от ужаса       — Черт! Опаздываю! — вскрикнула она, лихорадочно хватая свои вещи. — Всё, всех благодарю, я убежала! Всем поки-чмоки!       Она пронеслась мимо нас, словно внезапный ураган, и дверь за ней захлопнулась с глухим стуком. Мы трое замерли в оцепенении.       — Куда это она? — Дима растерянно посмотрел на закрытую дверь, переводя дыхание после её стремительного исчезновения.              — На приём к врачу, — ответила я за дочь, а затем повернулась к Илье. — Илья Анатольевич, можете продолжить свою мысль.       — Да, спасибо за разрешение, — Илья потёр воспалённые глаза. — Так вот, о чём я: что мы будем делать со сменами? У нас ситуация патовая. Лейла после двух ночей и одной дневной смены уходит на заслуженный выходной. Я отработал ночную. Дмитрий у нас вообще официально пациент, которому положен покой. А вы, Евгения Павловна? Вы на ногах уже вторые сутки — после дневного и следом ночного дежурства…       Он замолчал, вопросительно глядя на меня. В комнате повисла тяжелая тишина, в которой отчетливо ощущалось наше общее, запредельное истощение.        Каждое слово Ильи ложилось на плечи дополнительным грузом, заставляя осознать: мы не просто устали, мы работаем на голом износе.       — Вариант лишь один: уходим по домам. В случае чего, вызовут дежурных хирургов из общей хирургии, а травматологов — из их отделения. Других вариантов я просто не вижу, мы все на пределе, — произнесла я, устало массируя переносицу.       — Есть ещё один вариант, — возразил Илья, выпрямляясь. Его голос звучал на удивление твердо для человека, который не спал всю ночь. — Вы идете по домам, Дмитрий направляется в свою палату — отлёживать законный больничный под присмотром медсестер, а я остаюсь здесь на дежурстве. В крайнем случае, меня разбудят.       Я бросила на него долгий, тяжелый взгляд, полный недоумения и скрытого раздражения.       «К чему такие неоправданные жертвы?» — этот вопрос так и вертелся у меня на языке, но я не успела его озвучить.       Тишину ординаторской внезапно разрезал звонкий, почти писклявый девичий голос.       Дверь распахнулась, и в комнату впорхнула девушка, которая, не обращая внимания на обстановку, с ходу бросилась Илье на шею.       — Илюша! Вот ты где! А я хожу по всему отделению, ищу тебя, — прощебетала она, буквально повиснув на нём.       — Лана? Ты что здесь забыла? — в голосе Ильи прозвучало явное замешательство, смешанное с неловкостью.       Их внезапную «милую» беседу прервал Дима. Он демонстративно прокашлялся, явно чувствуя себя лишним в этом внезапно образовавшемся любовном треугольнике.       — Так, я пошел к себе в палату, — сказал он, направляясь к выходу. На пороге он обернулся и добавил: — Если увидите Лейлу, скажите, чтобы зашла ко мне.       С этими словами он быстро скрылся за дверью, оставив нас втроем. Мне стало до тошноты некомфортно.       Смотреть на эту сцену нежности было выше моих сил — внутри всё неприятно сжалось, а усталость сменилась резким желанием немедленно исчезнуть.       Стараясь не смотреть в их сторону, я стремительным, почти механическим движением подошла к шкафчику.       Я сорвала с плеч белый халат, который вдруг стал казаться мне невыносимо тесным, и быстро натянула пальто.       — Пока, — бросила я через плечо, даже не удостоив их взглядом.       Не дожидаясь ответа, я пулей вылетела в коридор, стремясь как можно скорее покинуть отделение и оставить эту сцену позади.       По венам разливалась холодная горечь, а перед глазами всё ещё стояла картинка: Лана, обнимающая Илью.       Снег на улице уже не казался таким противным по сравнению с тем, что я чувствовала сейчас.       Слёзы, которые я так долго сдерживала в отделении, наконец хлынули из глаз, обжигая холодом щёки.       Я шла, почти не разбирая дороги, а в груди всё сжималось от невыносимой обиды.       Ведь я действительно собиралась поговорить с Ильёй, хотела обсудить всё, что между нами происходит, расставить точки... но, видимо, сама судьба решила за меня. Или просто в моей жизни никогда не бывает подходящего момента.       «А ведь у меня был отгул», — горькая мысль ударила в голову.       Если бы я тогда не ответила на звонок Лейлы, если бы не поддалась профессиональному долгу, я бы сейчас не знала об этой Лане, не видела бы её рук на его плечах. Я бы просто спала в своей кровати, пусть и в одиночестве.       Я вспомнила про залитую плиту, грязную конфорку и обгоревший чайник, которые ждут меня дома, и невольно поморщилась.       Возвращаться в пустую, неубранную квартиру, где даже быт напоминает о моей неудачливости, не хотелось совершенно.       Я решила не вызывать такси. Мне нужно было почувствовать холод, нужно было, чтобы морозный воздух хоть немного остудил пылающую голову и унял эту лихорадку в мыслях. Идти было недалеко, и я побрела по заснеженному тротуару.       Вокруг кипела жизнь, которая казалась мне чужой и недосягаемой. Я смотрела на людей, гуляющих парами: они крепко держались за руки, прятали носы в шарфы друг друга и о чём-то негромко, доверительно перешёптывались, улыбаясь своим мыслям.       «Почему у меня всё не так?» — этот вопрос пульсировал в висках, отдаваясь тупой болью.       Почему моя жизнь — это вечные дежурства, чужие катастрофы и бесконечное одиночество в четырёх стенах?       Сама не заметив, как, я оказалась в парке. Ноги привели меня к старой лавочке, припорошенной снегом.       Я села, не обращая внимания на холод, пробирающийся сквозь пальто. Мне до боли, до крика захотелось услышать голос кого-то по-настоящему родного, того, кто не связан с больничными интригами и операционными.       Дрожащими от холода и волнения пальцами я достала телефон и набрала номер сына.       В трубке раздавались долгие, размеренные гудки. Я сидела на холодной лавочке, кутаясь в пальто, и уже почти решилась сбросить вызов, как вдруг услышала на том конце заспанный и очень хриплый голос Ромы.       Я тут же взглянула на часы и почувствовала укол совести. Конечно, сейчас всего восемь утра, к тому же воскресенье.       Мой бедный студент, наверное, только-только заснул после тяжёлой учебной недели, а я влезла со своим желанием выговориться.       — Привет, мам... — Ромка произнёс это так сонно, что я почти физически почувствовала его желание уткнуться обратно в подушку.       — Привет, Ромка. Я тебя разбудила, да? — виновато спросила я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал от холода и недавних слёз.       — Не совсем, я проснулся недавно... — он зевнул прямо в трубку, а потом его голос стал чуть бодрее. — Что-то случилось?       — Нет-нет, ничего страшного. Просто очень захотелось поговорить. У нас тут новости: Лейла в город приехала, и не одна, а со своим мужем.       — Мужем?! — сон Ромы как рукой сняло. В его голосе послышалось неподдельное изумление и какая-то мальчишеская обида. — Че-е-е? Она мне вообще ничего не рассказывала! Вот крыса...       — Рома! — я невольно улыбнулась, хотя и постаралась придать голосу строгости. — Как ты называешь сестру?       — Ой, извини, мам, — он тихо хмыкнул, я представила, как он сейчас взлохмачивает волосы на затылке. — Просто обидно, она обычно всё мне докладывает, а тут такой секрет. Ладно, бог с ней. Как она вообще? Как дела?       — Да вот, работает теперь со мной в одном отделении, — я вздохнула, чувствуя, как внутри разливается тепло от этого простого разговора. — Её мужа тоже к нам переводят. Произошло много всего, Ром... Ты давай тоже выбирайся к нам. Приедешь, все вместе соберёмся, и она сама тебе всё расскажет.       — Ох, мам, ну ты же знаешь, как это сейчас тяжело... — в его голосе снова появилась усталость, но уже другая — учебная. — У меня последний экзамен выпадает на тридцать первое декабря.       — Всё равно, — упрямо ответила я, сжимая телефон замерзающими пальцами. — Сдашь экзамен и сразу к нам. Нечего тебе одному в Москве киснуть и справлять Новый год в пустой комнате. Мы должны собраться всей семьёй.       — Хорошо, мам, — мягко ответил он, соглашаясь. — Ладно, мне пора бежать. Мы тут с пацанами договорились вместе лабораторную написать, а сдавать уже завтра. У нас пока вообще ничего не готово, полный ноль.       — Хорошо, беги, — я невольно выдохнула, чувствуя, что мне стало немного легче. — Удачи вам. Целую тебя.       — И я тебя целую, мам. Пока.       В трубке раздались короткие гудки. Я опустила руку с телефоном и посмотрела на заснеженные деревья.       Голос сына на мгновение отогнал ту серую мглу, что скопилась у меня в душе после сцены в ординаторской.       Я поднялась с лавочки, чувствуя, что теперь у меня есть хоть какая-то опора, ради которой стоит дойти до дома и привести свою жизнь в порядок.