Звезды светят, лишь они заметят

Лейла

Когда я, наконец, дотащилась до своей палаты, ноги уже дрожали не столько от слабости, сколько от пережитого адреналина.        В дверях меня встретила Анна Дмитриевна. Вид у неё был такой, будто она собирается не выписку мне подписывать, а как минимум отправить под трибунал.       Выслушав порцию отборных, едких нагоняев о моей «феноменальной безответственности» и «абсолютном отсутствии инстинкта самосохранения», я покорно кивала, глядя в пол.       Спорить не хотелось — сил на это просто не осталось.       К счастью, Евстратова, хоть и была в ярости, оказалась человеком слова: выписку она не отменила, ограничившись лишь обещанием, что если мой сахар завтра подскочит хоть на единицу, я останусь здесь до самых родов.       Я рухнула на кровать, даже не снимая джинсы.       В палате было непривычно тихо, только часы на стене отсчитывали секунды моего ожидания.        Телефон лежал рядом, экраном вниз. Я то и дело косилась на него, надеясь увидеть хоть какую-то весточку от Димы, но аппарат хранил гробовое молчание.       Прошло уже больше двух часов с тех пор, как он уехал. Ни звонка, ни короткого «ок», ни даже гневного сообщения о том, какая я дура.       Матвеев в своём репертуаре. Сто процентов сейчас закрылся в себе, выстроил вокруг своей головы непробиваемую бетонную стену и в одиночку разгребает этот ядерный завал.       Я кожей чувствовала это его состояние: когда он превращается в холодную, расчетливую машину для решения проблем.       Мне было безумно интересно, что он сейчас делает? С кем встречается? На какие рычаги давит, чтобы вырвать Дашку из лап опеки?       Внутри меня боролись два чувства.       С одной стороны — дикая обида за то, что он снова исключает меня из процесса, будто я не его жена, а просто досадная помеха.        А с другой — какое-то болезненное восхищение. Надо бы мне поучиться у него так делать: просто отключать эмоции, брать ситуацию за горло и не отпускать, пока она не сдастся.       Я обняла своего подушку-кота, утыкаясь носом в его искусственный мех.       Тревога за Дашу и Диму ворочалась в груди холодным комом, мешая дышать.        Где-то там сейчас решалась судьба нашей семьи, а я была заперта в стерильном боксе, вынужденная просто ждать. Я проснулась от того, что в палату мягко, но настойчиво вползал серый утренний свет.       Кажется, вчерашний эмоциональный взрыв и бесконечные разборки со всеми вокруг выжали меня досуха — я даже не заметила, как провалилась в тяжелый сон без сновидений, всё так же крепко сжимая своего подушку-кота.       В дверях зашуршало — пришла медсестра. Самый ответственный момент: замер сахара.        Я затаила дыхание, глядя, как капелька крови впитывается в тест-полоску глюкометра.       Мысленно я молилась всем богам, которых знала: только бы норма. Только бы этот пропуск на свободу не аннулировали.       — Что ж, Лейла Степановна, — медсестра улыбнулась, глядя на экран прибора. — У вас сахар в норме. Можете собирать вещи и звонить близким. Вам только нужно будет сходить на УЗИ, а после забрать выписку у Анны Дмитриевны.       — Хорошо! Всё будет сделано! — я едва не подпрыгнула на кровати.       В этих словах было столько восторга, что медсестра невольно рассмеялась.       Наконец-то!       Домой!        Наконец-то я буду выносить мозг не измученному персоналу, а своему законному мужу.       Думаю, отделение запомнит меня как самую невыносимую пациентку года, но мне было плевать.       На радостях я тут же схватила телефон и набрала Диму.       — Ты чего в такую рань звонишь? — раздался в трубке его сонный, непривычно приглушенный голос.       Я хихикнула, потирая затекшую шею.       — Меня выписывают, Матвеев! Поэтому и звоню. И почему сразу «рань»? Время уже семь утра, ты обычно в пять на ногах и при полном параде.       — Мы с Дашкой до четырех утра драили квартиру к твоему приходу, — пробурчал он, и я прямо представила, как он потирает лицо ладонью. — К слову, все твои коробки расставляла она, так что ко мне вопросов быть не должно. Если чего-то не найдешь — это к младшему поколению.       — Ура! Значит, это делал не ты! — я выдохнула с облегчением. — Это слишком много хороших новостей за одно утро. Что насчет твоего пребывания в Туле? Удалось что-то решить?       Тон Димы мгновенно изменился, стал серьезным и немного сухим.       — А вот тут новости похуже. Я смогу пробыть здесь только до конца недели. Потом мне нужно уезжать в часть — оформлять кучу документов по новому месту службы и разбираться с переводом.       В груди кольнуло разочарование. Всего несколько дней... Но я быстро взяла себя в руки.       — А Дашка? Где она будет?       — С тобой, — твердо ответил он. — Мы всё обсудили. Если надоест или станет тяжело — отправляй её к Евгении Павловне. Они, кажется, на удивление быстро подружились. Даша даже заставила меня привезти ей гитару из дома, и они с твоей мамой полвечера о чем-то весело болтали в ординаторской.       — Хах, мама обожает нянчиться с детьми, но, чтобы она так быстро нашла контакт с Дашей... это действительно что-то с чем-то. Дима, ты вспомни, как мы вначале ругались, а потом сидели в обнимку! — я улыбнулась, вспоминая наши «качели».       — Это был особый вид пытки для моей нервной системы, — в его голосе наконец-то проскользнула знакомая усмешка. — Так, ладно, «командирша», иди собирай вещи. Время тикает, а ты висишь на телефоне.       — Ой, кто бы говорил! Мне всё равно еще ждать УЗИ и пока Евстратова соизволит подписать бумаги. Так что терпи, подполковник, скоро я буду действовать тебе на нервы уже вживую!       Я сбросила вызов и начала энергично заталкивать вещи в сумку. Впервые за долгое время я чувствовала, что, несмотря на весь грядущий бюрократический ад и отъезд Димы, мы наконец-то превращаемся в настоящую семью. Сумасшедшую, громкую, но настоящую.       Сборы заняли от силы минут десять. Я буквально заталкивала вещи в сумку, чувствуя, как внутри всё поет от предвкушения свободы.       Но оставался последний рубеж — УЗИ.       Я шла по коридору в сторону диагностического отделения, и мои резиновые сланцы больше не раздражали своим шлепком.       Сейчас это был звук приближающегося дома. Возле кабинета была небольшая очередь, но меня, как «свою» и глубоко беременную, пропустили вперед.       В кабинете стоял привычный полумрак. За аппаратом сидела Ольга Викторовна — старая знакомая мамы и один из лучших диагностов в городе.       — Проходи, Матвеева, — улыбнулась она, не отрываясь от монитора. — Слышала, ты тут шороху навела за неделю? Весь персонал выдохнет, когда ты выпишешься.       — Ой, Ольга Викторовна, не преувеличивайте, — я улеглась на кушетку и задрала джемпер. — Я была само очарование.       — Ну-ну, — она выдавила на мой живот порцию холодного геля, и я невольно вздрогнула. — Давай посмотрим, как там твой ребенок поживает после маминых скандалов.       Я замерла, уставившись на монитор. Как врач, я видела сотни таких снимков, но сейчас мой профессиональный цинизм куда-то испарился.       Когда на экране проступили знакомые очертания, у меня перехватило дыхание.       Ольга Викторовна водила датчиком, замеряя показатели, а я жадно впивалась взглядом в каждое движение на экране.       — Так, сердцебиение в норме, ритм четкий, — комментировала она, и я почувствовала, как с плеч спадает огромный невидимый груз. — Развитие соответствует сроку. Твой сахар на него не повлиял, вовремя тебя купировали.       В этот момент малыш на экране шевельнулся, будто помахал рукой. У меня в горле встал комок.       Всю эту неделю бесила Диму, ругалась с врачами, и только сейчас, в этой полутемной комнате, я остро осознала: внутри меня — целая жизнь.       И этот маленький человечек — единственное по-настоящему важное, ради чего стоит терпеть и скверный характер мужа, и внезапно свалившуюся на голову золовку.       — Смотри, — Ольга Викторовна развернула монитор поближе ко мне. — Весь в отца, профиль уже сейчас упрямый.       Я не сдержала смешка, хотя глаза подозрительно защипало.       — Только этого мне не хватало — еще одного Матвеева с челюстью-утюгом.       — Ладно, мамочка, вытирайся, — врач протянула мне салфетки. — Всё у вас хорошо. Иди уже домой, пока Анна Дмитриевна не передумала. И вот, держи фото — покажешь своему мужу, пусть знает, ради кого он квартиру драил.       Я взяла еще влажный черно-белый снимок, бережно прижимая его к себе.       Выходя из кабинета, я чувствовала себя абсолютно счастливой. Все страхи — о том, как мы будем жить вчетвером, как Дима уедет, как Даша приживется — отошли на второй план.       Дойдя до палаты, я первым делом убрала снимок в паспорт. Это был мой главный трофей этой госпитализации.       Теперь оставалось только забрать выписку у Евстратовой и дождаться Диму.       Свобода была уже не за горами, и на этот раз я была к ней готова как никогда.       Ожидание оказалось недолгим. Анна Дмитриевна подписала документы с какой-то непривычной поспешностью, словно и сама хотела поскорее спровадить меня, пока я снова что-нибудь не выкинула.       Матвеев тоже не заставил себя ждать — его машина затормозила у входа в больницу ровно в тот момент, когда я вышла на крыльцо.       На удивление, Дима приехал один. Дашки в салоне не было, и этот факт моментально заставил меня напрячься.        Отсутствие лишних ушей означало только одно: сейчас будет разговор, который не предназначен для подростковой психики.              Загрузив мои сумки в багажник — бережно, но как-то механически, — Дима сел за руль.       Мы выехали с территории больницы в сторону нашего дома. Он даже не потянулся к магнитоле.        В салоне повисла тяжелая, вязкая тишина, которая обычно предшествует самым паршивым новостям в нашей жизни.       — Чего музыку не включаешь? — спросила я, искоса наблюдая за его профилем. Челюсть Димы была плотно сжата, костяшки пальцев на руле побелели.       — Поговорить надо, — коротко ответил он, не отрывая взгляда от дороги.       — И о чем же? — я почувствовала, как внутри всё сжалось в нехорошем предчувствии.       Дима глубоко вздохнул, будто собираясь с духом перед прыжком в ледяную воду.       — О том, что отец жив…       Я едва не подпрыгнула на сиденье, насколько это позволял ремень безопасности. В голове мгновенно всплыли старые рассказы.       — Чего? Дима, он же умер, когда ты был на третьем курсе. Мы же все так считали.       — Все так считали, — горько усмехнулся он, сворачивая на проспект. — А он, оказывается, жив. Просто в другой стране. Сбежал тогда, замел следы, имитировал свою кончину.       — И это всё усложняет? — я затаила дыхание.       — Да, это усложняет всё, что только можно и нельзя, — его голос стал жестким, сухим. — Помимо того, что сейчас начнутся разбирательства с его военным прошлым... Он дезертир, Лейла. Бросил часть, бросил нас, скрылся. А это трибунал. И самое паршивое — это ставит мою карьеру под большой вопрос. Именно поэтому мой перевод в Тулу затормозили в прошлый раз.       — А ты-то тут при чем? — я почувствовала, как во мне закипает ярость. — Натворил он, а страдать будешь ты? Ты всю жизнь пахал, чтобы выстроить свою репутацию!       — В нашей системе дело всегда в родстве, — Дима на мгновение закрыл глаза, когда мы встали на светофоре. — Меня многие знали благодаря его имени, когда он еще был «героем». А теперь он предатель. Пока идет официальное разбирательство, я под подозрением. Я не имею права занимать определенные должности в военной сфере, пока меня не вывернут наизнанку проверками.       — И что в итоге будет?       — Помнишь, когда меня должны были сразу к вам перевести, а вместо этого внезапно забросили во Владивосток? Это было не просто так. Это из-за него. Спецслужбы уже тогда что-то начали копать. Он думал, что ему всё сойдет с рук, что он сможет вернуться и никто не заметит. А на самом деле его вели. Его схватили в первый же день, как он объявился в городе. И я, как его ближайший родственник, попал под горячую руку. Началась тотальная проверка: всех моих переводов, телефонов, даже твоих соцсетей. Проверяли каждого, кто с ним хоть раз за эти годы контактировал.       — Пиздец… — выдохнула я, прижимая ладонь к животу. Сын внутри, словно почувствовав моё состояние, затих.       — Это еще мягко сказано, — Дима снова тронулся с места. — Как только первое разбирательство немного приутихло, этот ублюдок решил пойти в атаку. Начал пытаться восстановиться в правах родителя Дашки. Ему, видите ли, нужно легализоваться через неё. В итоге он просто добил бабушку своими выходками. Она не выдержала этих угроз и визитов. Инфаркт.       Я смотрела в окно на пролетающие мимо дома, и картинка перед глазами расплывалась.       Значит, Дашкины порезы, её побег, смерть бабушки — всё это дело рук человека, который должен был их защищать.       — Значит, он в городе? — тихо спросила я.       — В СИЗО под следствием, — отрезал Дима. — Но его адвокаты вовсю шьют дело об опеке. Теперь ты понимаешь, почему нам нужно, чтобы Дашка была с нами официально? И почему я должен ехать обратно — закрывать этот вопрос на юридическом уровне?       Я молча положила руку на его плечо. Оно было каменным. Теперь я понимала, какой груз он тащил на себе всё это время, пока я злилась на него из-за киндер-сюрпризов и не вовремя привезенной подушки.       Мы действительно вляпались в войну, и наш противник был куда страшнее, чем просто бюрократия.       Я смотрела на Диму, и пазл в моей голове наконец-то сложился, но от этой картинки мне стало только тошнее.       Всё это время я думала, что Дашка просто испугалась одиночества, а она, оказывается, была на передовой этой семейной бойни.       — Как я понимаю, Дашка ничего об этом не знает? — тихо спросила я, надеясь, что хотя бы её психику попытались уберечь.       — Нет, Лейла, она всё знает, — Дима резко крутанул руль, объезжая выбоину. Его голос вибрировал от сдерживаемого гнева. — Она сама пыталась с отцом ругаться, пыталась защитить бабушку, когда тот ввалился в дом со своими требованиями. Думаешь, почему она мне названивала как сумасшедшая? Потому что всё случилось именно тогда. Она видела, как бабушке стало плохо, видела, как этот урод просто развернулся и ушел.       Я почувствовала, как по спине пробежал холод.       Бедная девчонка.        В шестнадцать лет столкнуться с таким предательством и смертью единственного близкого человека...       Теперь понятно, откуда взялись эти порезы. Это была не просто истерика, это был крик отчаяния.       — И что сейчас будет с твоей работой? — я перевела тему, понимая, что Диме сейчас тоже несладко. Его карьера, которую он строил по кирпичику, теперь висела на волоске из-за призрака из прошлого.       — Пока что мне дали добро на перевод, — он на мгновение расслабил пальцы на руле, но взгляд остался тяжелым. — К вам, в вашу же больницу. Ты всё равно скоро уходишь в декрет, а я — на твою должность.       Я даже приподнялась на сиденье, насколько позволял живот, и возмущенно уставилась на его профиль.       — Кто это сказал, что я ухожу в декрет?! Кто мне его на таком раннем сроке даст? Правильно, никто! Я хирург, Матвеев, а не комнатное растение.       Дима бросил на меня короткий, пронизывающий взгляд. В нем читалось его фирменное «не спорь, я уже всё решил».       — Ну, в любом случае, тебя переведут на легкий труд. А это значит — никаких многочасовых операций. Только бумажки, консультации и, максимум, осмотры пациентов легкой степени тяжести. Мама твоя и Илья Анатольевич уже в курсе.       — Скукота-а-а... — я застонала и откинулась на подголовник, чувствуя, как внутри всё протестует против такой «безопасной» жизни.       Представить себя за заполнением бесконечных отчетов вместо операционной было выше моих сил.       — А ты как хотела? — Дима усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. — Хотела с пузом до самых родов у стола стоять? Чтобы у тебя ноги отвалились или в обморок прямо в рану грохнулась?       Я закусила губу и отвернулась к окну, наблюдая за серыми тульскими улицами.       — Не знаю... — буркнула я. — Не обдумывала я еще этот вопрос.       В салоне снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — не такой давящей.        Я понимала, что Дима пытается меня защитить, пытается взять на себя все удары, которые подготовила нам судьба.       Он заменял меня на посту, чтобы я могла спокойно выносить нашего ребенка.        И как бы мне ни хотелось спорить и рваться в бой, глубоко внутри я была ему благодарна за эту решимость.       Хотя за «скукоту» он еще обязательно получит.       — Так, ладно, всё! Хватит о грустном, — я решительно взмахнула рукой, словно разгоняя тучи его мрачных откровений. — Нам нужно заехать в супермаркет, а то у нас в холодильнике мышь не просто повесилась, а оставила предсмертную записку от голода.       Я повернулась к нему и включила режим «кота из Шрека», глядя на него самым умоляющим и жалобным взглядом, на который была способна.        Дима бросил на меня короткий взгляд, тяжело вздохнул и, кажется, окончательно капитулировал перед моими гормонами.       — Хорошо. Я куплю тебе целую коробку киндеров, только не смотри на меня так, — пробурчал он, сворачивая к торговому центру. — Ты же знаешь, на меня этот твой взгляд действует как прямой приказ.       — УРА-А-А! БУБА-А-А! — я едва не запрыгала на сиденье, чувствуя себя абсолютно счастливой. Коллекция Бубы была моей маленькой навязчивой идеей, и перспектива получить сразу целую коробку кружила голову.       — Господи боже мой... — Дима закатил глаза, паркуя машину. — Ведешь себя как ребенок, честное слово. Взрослая женщина, хирург, мать будущего ребенка — и кричит «Буба» на всю парковку.       — Харе уже включать военного, Матвеев! — я легонько пихнула его в плечо, когда мы выходили из машины. — Находи в жизни плюсы и радуйся мелочам. Мир и так сложный, дай мне хоть шоколадным яйцам порадоваться.       — Ну да, ну да, — он помрачнел, и в его голосе снова прорезалась та самая горечь. — Легко радоваться мелочам, когда не твоя карьера висит на волоске.       — Опять? Поругаться захотел? — я остановилась прямо перед входом, уперев руки в бока. — Мы договорились: в магазине никакой депрессии.       — Нет, — он выдохнул, потирая переносицу. — Просто не в настроении.       — Ты никогда в настроении не бываешь, — констатировала я, подхватывая его под локоть.       — Возможно.       — Не «возможно», а так и есть. Так что всё, захлопни свой внутренний бункер и не порти настрой мне и сыну. Пошли за продуктами.       В супермаркете Дима превратился в настоящего тактического эксперта. Он схватил тележку так, будто это был бронетранспортер, и начал методично прочесывать ряды.       — Дима, смотри, какие красивые йогурты со вкусом соленой карамели! — я потянулась к яркой баночке.       — Поставь на место, — отрезал он, даже не глядя на этикетку. — Там в составе на первом месте сахар и загустители. Это не еда, это химическая атака на твою поджелудочную. Возьми натуральный греческий йогурт, я сам туда орехов накрошу.       — Но греческий йогурт скучный! — заныла я.       — Зато он соответствует ГОСТу и здравому смыслу, — он методично выкладывал в тележку брокколи, куриную грудку и какую-то подозрительно полезную крупу. — И не бери эти помидоры. Они пахнут пластиком и выращены на гидропонике. Посмотри на плодоножку — она слишком зеленая для марта, значит, их напичкали нитратами.       Я смотрела на него, приподняв бровь.       — Матвеев, мы в магазине, а не на экспертизе в лаборатории. Эти помидоры просто красные и круглые!       — Именно это они и хотят, чтобы ты думала, — серьезно ответил он, проверяя срок годности на упаковке яиц так, будто искал там шифровку от шпионов.       Кульминация наступила у кассы.       Когда настала очередь моей коробки киндеров, Дима с таким видом выложил её на ленту, будто сдавал в утиль секретные документы.       — Ты уверена, что тебе нужны именно двадцать четыре штуки? — спросил он, глядя на гору шоколада. — Статистически, вероятность выпадения всей коллекции из одной коробки — всего сорок процентов.       — Просто плати, зануда! — я победно улыбнулась, прижимая заветную коробку к животу. — Твоя статистика не учитывает мою удачу.       Дима промолчал, но когда он расплачивался, я заметила, как он аккуратно переложил коробку в отдельный пакет, чтобы она не помялась под весом его «правильных» овощей.       Мой суровый подполковник ворчал, читал нотации и искал нитраты, но он всё равно купил мне этого чертового Бубу. И в этом был весь он.       Мы вышли из супермаркета, загрузили пакеты в машину, а я, конечно же, не забыла прижать к себе заветную коробку с киндерами.       Дима, как и обещал, даже не пытался спорить, когда я набила багажник своими «неправильными» йогуртами и «пластиковыми» помидорами, хотя, судя по его суровому взгляду, ему пришлось приложить немало усилий, чтобы не прочитать мне лекцию о вреде ГМО.       Дома нас уже ждала Даша. Она, как выяснилось, тоже участвовала в подготовке нашего прибытия.       Квартира, конечно, была блестящей.       Дима, как и обещал, не тронул мои коробки с вещами, но в остальном, кажется, прошелся с оркестром.       Все было расставлено по линейке, словно в казарме, но, к моему удивлению, Дашка умудрилась добавить и свои штрихи.       На туалетном столике, рядом с моими безделушками, стоял небольшой эскиз — тонкий, изящный набросок карандашом, изображающий спящего кота. Наверное, это мой подушка-кот.       — Красиво, — сказала я, подходя ближе.       Даша, сидевшая за кухонным столом и сосредоточенно что-то рисующая в своем блокноте, подняла на меня взгляд.       — Это… это я, — пробормотала она, и её щеки слегка порозовели. — Так, просто. Чтобы не скучать.       — Очень красиво, — искренне сказала я, рассматривая рисунок. — У тебя талант.       Дима, который молча разбирал пакеты, остановился и подошел к столу.        Он долго смотрел на рисунок, потом на Дашу, и на его обычно непроницаемом лице промелькнуло что-то теплое, почти нежное.       — Это я, — повторил он, обращаясь ко мне. — Не мог найти её в одной из коробок. Нарисовала, пока ждала.       Я удивленно посмотрела на него. Он, оказывается, тоже умел замечать мелочи.       — Так, значит, Дашка у нас художница? — я улыбнулась ей. — А я думала, ты просто «Дима 2.0».       Даша снова покраснела, но в глазах её читалась явная радость.       — Это… это не всё. Я ещё… — она протянула мне блокнот.       В нём были мои эскизы. Только они были гораздо лучше. Аккуратнее, точнее. Я не могла поверить своим глазам.       — Дашка, это… это потрясающе! Ты так хорошо рисуешь!       — Это мои… попытки, — она смущенно улыбнулась. — Мне очень нравится, как ты делаешь наброски. Я пыталась повторить, но…       — Не скромничай, — перебила я. — Это не попытки, это настоящее искусство. Тебе точно нужно в Питер.       Дима, стоявший рядом, тоже рассматривал рисунки. Он вдруг положил руку мне на живот, и я почувствовала, как его пальцы мягко сжимаются.       — Значит, — сказал он, обращаясь то ли ко мне, то ли к Даше, — у нас теперь в доме настоящая арт-студия. Ты, Дашка, и, надеюсь, скоро, наш маленький, который тоже будет рисовать.       Я улыбнулась ему, чувствуя, как внутри разливается тепло.       — Главное, чтобы он не начал рисовать мои результаты анализов по ночам, как ты, — пошутила я.       Дима рассмеялся, и этот смех прозвучал как самая лучшая музыка после всего пережитого.        Мы стояли в нашей, теперь уже нашей, квартире, трое взрослых и одна маленькая, еще не родившаяся жизнь.       И впервые за долгое время я чувствовала, что всё будет хорошо.       Пусть и не так, как мы планировали, пусть и с кучей неожиданных поворотов, но мы справимся.       Вместе.