Глава 27. Илья Анатольевич/Евгения Павловна
24 апреля 2026 г., 09:27
Илья Анатольевич/Евгения Павловна
Илья Анатольевич
Уже конец апреля. Город преобразился, сбросив серые куртки и пальто. Везде мелькают яркие футболки и кофты, напоминая о долгожданном тепле. Казалось бы, пора радоваться, но для меня это время перемен означало лишь приближение отъезда. Приказ об увольнении и назначении в Москву уже подписан. Теперь я — главный врач частной травматологии. Женя, к моему удивлению, согласилась довольно быстро. Узнав, что Мамин теперь главврач нашей старой больницы, она, видимо, решила, что другого выхода нет. Она быстро согласилась на переезд. Но теперь возникла новая проблема: никто не может найти для неё место в московской клинике. Говорят, свободных кадров нет, и Женя уже начинает отказываться ехать. — Жень, пойми, такой возможности больше не будет, — сказал я, когда мы сидели в нашей уютной кухне. За окном щебетали птицы, а мне на душе было совсем нерадостно. — Это не просто работа, это шанс для нас обоих. Новый старт. Женя поставила свою чашку с кофе на стол, её взгляд был серьёзным. — Илюш, ты понимаешь, что мне там, в Москве, делать? У меня там нет работы. Здесь я — заведующая отделением, здесь меня знают, здесь я — специалист. А там? Там я буду просто «девушкой главного врача», никому не нужной. Её слова задели меня. Я знал, что она сильная, талантливая, но сейчас я видел её страх. Страх неизвестности, страх потерять свою идентичность. — Но ведь Ланской обещал посмотреть… Он сказал, что постарается. — «Постарается» — это не гарантия, Илья. Ты сам знаешь. Я не хочу ехать туда, где буду просто сидеть и ждать, пока мне кто-нибудь великодушно позволит помочь. Это унизительно. — Я понимаю, — я взял её за руку, чувствуя, как её пальцы сжимаются в моих. — Но это же не навсегда. Мы найдем тебе место. Или ты откроешь свою клинику. У тебя все данные для этого, Женя. А пока… пока мы можем быть вместе, рядом. Она молча смотрела на меня, и я видел, как в её глазах борются сомнения и желание пойти мне навстречу. — Я не знаю, Илья… Это слишком большой риск. — Мы справимся, — я крепче сжал её руку. — Мы всегда справлялись. Вместе. В этот момент наш разговор прервал звонок. На дисплее высветилось: «Ольга Михайловна». Я поднял трубку. — Алло? — Илья Анатольевич, — голос Оли звучал взволнованно. — Срочно нужна ваша помощь. В операционную. Поступил тяжелый пациент. Травмы очень серьезные. — Я еду, — ответил я, даже не задумываясь. Москва подождёт. Я посмотрел на Женю. Её лицо было бледным, но в глазах уже горел огонь — огонь хирурга, готового к битве. — Ты тоже, — сказал я. — Я знаю, что ты не можешь оставаться в стороне. Она кивнула, её губы дрогнули в слабой улыбке. — Всегда готова, Илья. Мы быстро переоделись. Прощание с Москвой, с моими амбициями, с новым будущим — всё это отошло на второй план. Сейчас была только больница, операция и жизнь, которую нужно спасать. В операционной царила напряженная тишина, нарушаемая лишь щелчками инструментов и приглушенными командами. — Скальпель, — прозвучала команда, и я, не задумываясь, протянул инструмент. — Фиброзная ткань,— бормотала Женя, работая над брюшной полостью. — Нужна аккуратность. Я сосредоточился на работе, на каждом движении. Мои руки помнили всё: как делать разрезы, как останавливать кровотечение, как сшивать разорванные ткани. Женя, стоявшая рядом, работала с невероятной точностью, её движения были отточены годами практики. — Зажим! — я прокричал, когда увидел, что одно из поврежденных сосудов начало кровить. Наши руки двигались синхронно, дополняя друг друга. Мы были командой, единым организмом, борющимся за эту жизнь. Каждый из нас знал своё дело, и каждый понимал, насколько важна эта операция. Через несколько часов, когда всё самое страшное было позади, мы вышли из операционной. Усталость навалилась мгновенно, но вместе с ней пришло и чувство глубокого удовлетворения. Мы справились. Мы спасли человека. Женя, уставшая, но с блестящими глазами, улыбнулась мне. — Мы сделали это, Илья. Я посмотрел на них, на эту команду, которая только что прошла через испытание. И понял, что, возможно, Москва подождёт. Возможно, моё место сейчас здесь. Рядом с теми, кто готов бороться за жизнь, несмотря ни на что. И, возможно, это и есть тот самый «шанс», который я искал.Евгения Павловна
Вопрос о внезапном исчезновении Гиппократа Моисеевича не давал мне покоя. Больница без него казалась осиротевшей, а назначение Мамина — каким-то нелепым и пугающим фарсом. Мы с Олей сидели в ординаторской, подальше от лишних ушей, и напряженно переглядывались. Воздух в кабинете, казалось, был пропитан тревогой. — Оля, я так не могу. Это не похоже на него — уйти, не попрощавшись, просто оставив записку на доске, — я нервно крутила в руках мобильный, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. — Звони, Женя. Хватит гадать на кофейной гуще. Мы имеем право знать, что происходит с нашим учителем, — Оля кивнула, подвигаясь ближе, чтобы слышать разговор. Я глубоко вздохнула, нашла контакт «Шульман Г.М.» и нажала на вызов, включив громкую связь. Сердце глухо бухало в ребра. Трубку сняли не сразу, пошли долгие, мучительные гудки. Наконец, послышался знакомый, чуть хрипловатый голос с характерной мягкой интонацией. — Алло? — произнес Шульман. Голос его звучал на удивление спокойно, даже как-то умиротворенно. — Здравствуйте, Гиппократ Моисеевич. Это Женя Королева. Как у вас дела? — я старалась, чтобы голос не дрожал, но выходило плохо. — Женечка, здравствуй, дорогая! — в его голосе промелькнула искра искренней теплоты. — Дела у меня хорошо, отдыхаю наконец-то. Что-то случилось в больнице? Кто-то из тяжелых не справляется? Я переглянулась с Олей. Она выразительно подняла брови, призывая меня переходить к делу. — Нет, с пациентами мы воюем потихоньку. Гиппократ Моисеевич, мы тут все в шоке. Хотелось бы узнать из первых уст по поводу вашего внезапного снятия с должности. Что произошло? Почему Мамин? На том конце провода повисла короткая пауза. Я слышала его размеренное дыхание и какой-то далекий шум, похожий на шелест листвы. — Ох, Женечка… — он тяжело вздохнул, и в этом вздохе я почувствовала усталость, которую он так старательно скрывал. — Всё бывает в жизни. Ты же знаешь, возраст берет свое, да и обстоятельства сложились так, что мне пришлось срочно заняться личными делами. Я временно уехал, мне нужно было сменить обстановку и поправить здоровье. — Временно? — зацепилась я за это слово. — Но назначение Вячеслава Александровича выглядит… окончательным. Вы же понимаете, какой климат он создаст в отделении. — Не волнуйся так, девочка моя. Это всего лишь рабочие моменты. Произошла техническая замена, чтобы больница не осталась без руководства в мое отсутствие. Мамин — человек сложный, но систему знает. Потерпите немного, не делайте поспешных выводов. Со мной всё в порядке, правда. Просто пришло время взять паузу. — Нам вас очень не хватает, — тихо добавила я, чувствуя, что он не договаривает и половины правды. Его тон был слишком примирительным, слишком «правильным». — И мне вас, Женечка. Передай привет Ольге и Илье Анатольевичу. Работайте, спасайте людей — это главное. А остальное… остальное утрясется. Ну, мне пора, врачи велели соблюдать режим. Не поминайте лихом. Он первым положил трубку. В ординаторской воцарилась тишина, прерываемая только короткими гудками отбоя. — Временно уехал по делам? — Оля скептически хмыкнула, откидываясь на спинку стула. — Женя, ты сама-то в это веришь? Наш Гиппократ, который из операционной не вылезал даже с давлением под двести, вдруг решил «сменить обстановку» именно тогда, когда Мамин начал копать под всех? — Не верю, — я сжала телефон так сильно, что побелели костяшки. — Он защищает нас. Или его заставили так говорить. Но одно я поняла точно: помощи ждать не откуда. Нам придется самим разбираться с этим «временным» руководством. — Что ж, у нас наступают очень «веселые» будни, — Оля горько усмехнулась и потерла виски, пытаясь отогнать подступающую головную боль. — Я даже завидую сейчас Лейле, которая спокойно сидит на больничном и не видит всего этого маразма. Не успело эхо её слов затихнуть, как дверь ординаторской со скрипом отворилась. На пороге стояла Лейла. Бледная, с темными кругами под глазами, она едва держалась на ногах, одной рукой инстинктивно придерживая поясницу. — Всем доброй ночи, — прохрипела дочь, проходя вглубь комнаты. — Как у вас тут дела? Моё лицо в этот момент нужно было видеть. Внутри всё похолодело, а затем вспыхнуло яростью. Я прекрасно знала, что по состоянию здоровья и закону её вообще нельзя ставить в ночные смены, тем более сейчас. — Что ты тут делаешь?! — я вскочила со стула, едва не опрокинув чашку с остывшим чаем. — Почему ты не дома? — Знаешь, мам, я задаюсь тем же вопросом: какого хера я здесь делаю? — Лейла тяжело опустилась на диван, шумно выдыхая. — Но приказ пришел «сверху». Секретарша позвонила и безапелляционно заявила, что в связи с завалом в отделении и нехваткой рук я обязана выйти в ночь. — Мамин... — произнесли мы с Олей хором, обмениваясь многозначительными взглядами. Этот гад начал сводить счеты самым подлым образом. — О, вспомнил прошлое, — Лейла криво усмехнулась, откидывая голову на спинку дивана. — Вот теперь я тут. Интересно, конечно, получается. Одно радует — скоро должен приехать Дима. — А разве он не должен был вернуться еще неделю назад? — спросила я, подходя к ней и осторожно касаясь её лба. Температуры вроде нет, но вид изможденный. — Должен был, — Лейла закрыла глаза. — Но его не отпустили. Формально он работать сейчас не имеет права, пока идет волокита с документами, но почему-то его продолжают эксплуатировать на износ. Я уже ничего не понимаю в этой их армейской логике. Единственное, за что спасибо — документы об опеке над Дашкой он всё-таки дожал и отправил. — Подожди, — Оля нахмурилась, откладывая историю болезни. — Ты хочешь сказать, что ты сегодня одна на дежурстве по своему профилю? — Походу, — Лейла открыла один глаз и посмотрела на нас с нескрываемым сарказмом. — Я спала, когда мне позвонили. Как будто это всё вообще не в компетенции Мамина — выдергивать людей с больничного, но кого это волнует? Если привезут тяжелого, получится, что оперировать с пузом — это моя новая «пламенная любовь». 27-я неделя, скоро рожать, спина отваливается, а я выхожу в ночные смены под руководством самодура. — Лей, ну почему ты просто не ушла в декрет раньше? — я присела рядом, сжимая её холодную ладонь. — Не могу, мам. Из-за Димы. Он должен официально перевестись, а пока он не вернулся и не закрыл все вопросы там, на Дальнем Востоке, нам нужна моя зарплата и стаж здесь для всех этих опекунских проверок. Короче, всё через одно место. Она сделала паузу и вдруг слабо улыбнулась. — Хорошо только Дашке. Она, наконец-то, нашла себе друзей. Сегодня у нас дома целая делегация ночует, девчонки из её класса. Надеюсь, мои масочки в ванной они не тронут, а то я этого не переживу. — Лей, у тебя их там штук сто, не меньше, — я невольно улыбнулась, вспоминая её одержимость уходом за кожей. — Тебе их серьезно жалко для сестры мужа? — Нет, конечно, — Лейла фыркнула и поудобнее устроила живот. — Просто Дашка клятвенно обещала, что они ничего моего трогать не будут. Если я вернусь утром и не найду свой любимый патч с улиткой, я решу, что это заговор Мамина на всех фронтах. Я смотрела на дочь и чувствовала, как сердце обливается кровью. Мамин перешел черту. Мстить мне через беременную дочь — это было за гранью любого человеческого понимания. Но зная Лейлу, я понимала: она не сдастся. Она будет стоять у стола до последнего, лишь бы не дать этому ничтожеству повода для торжества. — А ты чего ещё на работе, мам? — дочь перевела на меня усталый, но всё еще цепкий взгляд хирурга. — Смена же давно кончилась. — Да вот, решили позвонить Шульману, — я тяжело вздохнула, присаживаясь на край стола. — Пытались понять, что вообще происходит и как нам дальше жить в этом театре абсурда. Вот, только что узнали «радостные» новости о его «отпуске». Договорить мне не дали. Дверь ординаторской распахнулась с таким грохотом, будто её вышибли ногой. На пороге стоял наш «любимый» новый главный врач. Вячеслав Александрович замер в проёме, поправляя идеально отглаженный лацкан пиджака, и на его лице заиграла та самая приторная, вызывающая тошноту улыбка. — И что же тут опять за балаган? — его голос сочился фальшивым беспокойством. — Почему на посту никого нет? Почему я должен лично обходить этажи, чтобы убедиться, что персонал не прохлаждается? Он перевел взгляд на диван и картинно вскинул брови. — О, Лейла Степановна! Вы всё-таки соизволили явиться. Молодец, похвально. Значит, угроза об увольнении по статье за прогулы и невыполнение распоряжений руководства на вас подействовала отрезвляюще? Я почувствовала, как внутри меня закипает ледяная ярость. Этот ничтожный человек самоутверждался за счет беременной женщины, пользуясь своей минутой власти. Лейла медленно, очень медленно начала подниматься с дивана. Я видела, как побелели её костяшки, когда она вцепилась в подлокотник. — Если я тебе один... — голос дочери дрожал от едва сдерживаемого бешенства. Она не договорила, задыхаясь от негодования. — Я попрошу со мной общаться на «вы» и в более уважительном тоне, Матвеева, — Мамин сузил глаза, в них блеснуло неприкрытое торжество. — Вы здесь рядовой сотрудник, а я — ваш руководитель. И если вы не хотите, чтобы ваше личное дело пополнилось выговором за нарушение субординации в первую же смену... — Пошел нахуй, — отчетливо, с расстановкой произнесла Лейла. В ординаторской повисла такая тишина, что было слышно, как гудит люминесцентная лампа под потолком. Мамин побледнел, затем пошел пятнами, его губы затряслись от унижения. Оля замерла с открытым ртом, а я... я даже не успела испугаться за неё, потому что в следующую секунду произошло то, чего я боялась больше всего. — Что ты сказала?! — взвизгнул Мамин, делая шаг к ней. — Ты... ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделала? Ты больше не работаешь в этой больнице! Завтра же я подам документы на лишение тебя диплома за неэтичное поведение! Я уничтожу твою карьеру! Лейла хотела что-то ответить, её лицо исказилось от боли, она резко схватилась за живот и охнула, оседая обратно на диван. — Лейла! — я бросилась к ней, отпихивая Мамина плечом так, что он отлетел к вешалке. — Оля, быстро давление и тонус проверь! — Убирайтесь отсюда, Вячеслав Александрович! — Оля уже была рядом с ней, её голос звенел от металла. — Если с ней или с ребенком сейчас что-то случится из-за вашего давления, вы не просто кресла лишитесь, вы под суд пойдете за превышение полномочий и оставление в опасности. Вон! Мамин, увидев, что дело принимает серьезный оборот, и испугавшись ответственности, попятился к двери. — Это... это еще не конец! — бросил он напоследок, но голос его сорвался на фальцет. — Матвеева, готовься к дисциплинарной комиссии! Он выскочил в коридор, хлопнув дверью. — Мам... больно... — прошептала Лейла, её лицо стало землистого цвета, а лоб покрылся крупными каплями пота. Я прижала её голову к своей груди, чувствуя, как у самой подкашиваются ноги. Последствия будут страшными — это я понимала отчетливо. Мамин не простит такого унижения. Но сейчас меня волновало только одно: чтобы мой внук и моя дочь пережили эту ночь. — Тише, маленькая, тише... Оля, звони в родильное, пусть готовят палату. Нам нужно её госпитализировать немедленно. К черту смену, к черту Мамина. В эту минуту я поняла — мирной жизни в этой больнице больше не будет. Началась война, и пленных Мамин брать не собирался. Но он еще не знал, на что способна мать, чьему ребенку угрожает опасность. Оля уже металась по ординаторской, выуживая из шкафа портативный допплер. Мои руки дрожали, когда я помогала Лейле лечь удобнее на диван. Я видела, как она закусила губу до крови, стараясь не закричать. — Дыши, Лейла, просто дыши, — шептала я, чувствуя, как у самой внутри всё леденеет. — Оля, что там? Тишина в комнате прерывалась только шорохом датчика по животу. И вдруг — ритмичный, быстрый стук. Сердцебиение малыша. На мгновение мне показалось, что я сама начала дышать. — Ритм в норме, но матка в жутком тонусе, — Оля выпрямилась, её лицо было серым. — Женя, это угроза. На таком стрессе она может начать рожать прямо здесь. Нам нельзя ждать. Мы не стали вызывать санитаров. Я знала, что Мамин может перехватить их или устроить допрос прямо в коридоре. Мы с Олей подхватили Лейлу под руки и практически потащили её к лифтам, чтобы подняться на этаж гинекологии. Дочь шла, тяжело опираясь на нас, её лицо было белее халата. — Мам... если он... если он вызовет полицию... — прошептала она, когда мы зашли в лифт. — Пусть вызывает хоть спецназ, — отрезала я. — Сейчас ты пациент, а не врач. И я не позволю этому ничтожеству к тебе прикоснуться. В отделении патологии беременности нас встретила дежурный врач, Лена — старая знакомая. Увидев Лейлу в таком состоянии, она лишних вопросов задавать не стала. — В шестую палату её, быстро! Капельницу с магнезией, мониторинг каждые пятнадцать минут, — командовала Лена, пока мы укладывали Лейлу на высокую больничную кровать. Когда игла вошла в вену и Лейла немного расслабилась под действием препаратов, я вышла в коридор. Оля стояла у окна, нервно кусая ногти. — Это война, Женя, — тихо сказала она. — Ты же понимаешь, что он завтра сделает? Он уже сейчас пишет рапорт. «Оскорбление при исполнении», «нарушение трудовой дисциплины», «самовольное оставление поста». — Пусть пишет, — я чувствовала, как внутри меня кристаллизуется холодная, расчетливая ярость. — Он нарушил закон первым, выведя беременную с больничного в ночную смену. У меня есть запись нашего разговора в ординаторской. Я включила диктофон, как только он зашел. Оля удивленно посмотрела на меня. — Ты... когда успела? — Опыт, Оль. С такими, как Мамин, по-другому нельзя. Но последствия не заставили себя ждать. Не успели мы обсудить план действий, как в конце коридора показался Мамин. Но теперь он был не один. С ним шел охранник больницы и какой-то мужчина в штатском. — Вот она, — Мамин указал на меня пальцем, его голос дрожал от злобы. — Королева Евгения Павловна. Она способствовала оскорблению должностного лица и сейчас скрывает сотрудницу, которая самовольно покинула рабочее место. Я преградила им путь в палату. — Вячеслав Александрович, вы в своем уме? Здесь отделение патологии. У Матвеевой острый приступ, вызванный вашими противоправными действиями. Она госпитализирована по жизненным показаниям. — Это мы еще проверим! — выкрикнул Мамин. — Я требую независимой экспертизы! Вы просто прячете её от ответственности! — Уйдите отсюда, — я сделала шаг вперед, глядя ему прямо в глаза. — Если вы сделаете еще хоть шаг в сторону этой палаты, я завтра же подам заявление в прокуратуру о превышении вами полномочий, повлекшем угрозу жизни плода. И поверьте, мой зять, приложит все усилия, чтобы это дело не замяли. При упоминании Димы Мамин на секунду замялся. Его спесь немного поутихла, но он всё еще пытался сохранить лицо. — Мы встретимся на дисциплинарной комиссии, — прошипел он, обращаясь ко мне. — И вы, и ваша дочь вылетите отсюда с «волчьим билетом». А за оскорбление... за оскорбление она ответит в суде. Он развернулся и быстро пошел прочь, бросив охраннику: «Останься у входа в отделение. Никого не выпускать без моего ведома». Я вернулась в палату и села на стул рядом с Лейлой. Она спала, бледная и беззащитная. Я взяла телефон. Мне нужно было позвонить Диме. Я знала, что он сейчас далеко, что он занят документами, но он должен был знать: в нашей крепости пробита брешь. И защищать её теперь придется по-настоящему, не считаясь с потерями. Последствия этой ночи только начинались. Больница раскололась на два лагеря, и я понимала, что завтра утром Мамин начнет методично уничтожать всех, кто был на нашей стороне. Но глядя на спящую дочь, я знала одно: я пойду до конца. Даже если мне придется сжечь эту больницу до основания, чтобы выкурить оттуда эту крысу. Я вышла из палаты в пустой, залитый мертвенно-белым светом ламп коридор. Сердце всё еще колотилось где-то в горле. Я посмотрела на часы: в Туле глубокая ночь, а во Владивостоке уже утро. Дима, скорее всего, либо на плацу, либо в штабе. Пальцы не слушались, когда я искала его номер. Трубку он взял на третьем гудке. — Да, Евгения Павловна, — голос Димы был собранным, профессионально-сухим, но я уловила в нём мгновенное напряжение. Он слишком хорошо меня знал, чтобы понимать: я не звоню в такое время просто «поболтать». — Что-то случилось? С Лейлой? С Дашкой? Я прижала телефон к уху так сильно, что стало больно, и прикрыла глаза, стараясь сдержать подступающие слезы. — Дима... Лейла в больнице. В патологии. На том конце провода повисла тяжелая, звенящая тишина. Я почти физически почувствовала, как он там, за тысячи километров отсюда, мгновенно «закаменел». Слышно было только его участившееся дыхание и какой-то далекий шум команд на заднем плане. — Говори. Подробно. Состояние её и ребенка, — его голос стал ледяным. Это был уже не зять, это был подполковник Матвеев, принимающий рапорт о потерях. — Острый тонус, угроза преждевременных. Мы успели вовремя, сейчас она под капельницей, состояние стабилизировали, но... Дима, это из-за Мамина. Этот подонок вызвал её с больничного в ночь, угрожал увольнением. Произошел конфликт. Она... она сорвалась. Послала его. Он угрожает ей судом и комиссией. Сейчас у входа в отделение стоит его охрана, он пытается выставить всё так, будто мы скрываем прогульщицу. Я услышала глухой удар — видимо, Дима с размаху ударил кулаком по столу или в стену. А потом последовал его голос, от которого у меня мурашки пошли по коже. В нём не было ярости, в нём была смертельная, расчетливая решимость. — Он тронул мою жену? — тихо, почти шепотом спросил Дима. — Он довел беременную женщину до палаты и выставил конвой? — Дима, он невменяем. Он мстит за Шульмана, за Илью, за меня... и бьет по самому слабому месту. Я боюсь за неё. Если он не успокоится, она не выносит ребенка на таком стрессе. — Послушай меня сейчас внимательно, — тон Димы не терпел возражений. — Передай Ольге: ни на шаг от палаты. Если охрана попробует зайти внутрь — звоните в полицию, фиксируйте превышение полномочий. Мамину передай... нет, ничего ему не говори. Не трать на него дыхание. — Дима, ты же не сможешь сейчас... — я запнулась. — Я вылетаю первым же рейсом, — отрезал он. — Плевать на документы, плевать на перевод. Я разорву этот контракт, если понадобится. Я буду в Туле через двенадцать-четырнадцать часов. Держитесь. Не давай ей нервничать. Скажи ей, что я уже в пути. Слышишь? — Слышу, — я выдохнула, чувствуя, как часть тяжести с моих плеч перешла на его могучие плечи. — Мы держимся. Илья тоже скоро будет здесь, он на операции был. — Хорошо. Если этот слизняк Мамин еще раз к ней подойдет — скажи ему, что подполковник Матвеев лично приедет принять у него «рапорт». И что я очень не советую ему дожидаться моего визита в этом кресле. — Дима, береги себя в дороге. — Сейчас это не важно. Ждите меня. Он положил трубку. Я стояла, прислонившись лбом к холодной стене коридора. Внутри всё еще дрожало, но теперь к страху примешивалось странное чувство предвкушения. Мамин совершил самую большую ошибку в своей жизни: он напал на семью человека, который не умеет проигрывать и не знает слова «милосердие» по отношению к врагам. Я вернулась в палату. Лейла приоткрыла глаза, её взгляд был затуманен лекарствами. — Дима? — прошептала она одними губами. Я села рядом и погладила её по руке, стараясь улыбнуться. — Дима. Он уже едет, маленькая. Слышишь? Он уже в пути. Всё будет хорошо. Она слабо кивнула и снова провалилась в тяжелый сон, а я осталась сидеть в кресле, глядя на мерцающий экран монитора. Мы выстоим. Мы просто обязаны выстоять до тех пор, пока наш берег не вернется к своему морю.Илья Анатольевич
Я вышел из операционной, когда город уже окончательно погрузился в ночную тьму. Спина гудела, пальцы подрагивали от многочасового напряжения, но внутри было то самое спокойное удовлетворение — мы вытащили сложного пациента. Я стащил пропотевшую шапочку, бросил её в корзину и подошел к раковине. Ледяная вода немного привела в чувство, смывая запах крови и антисептика. В голове крутились мысли о Жене. Я знал, что она еще в больнице, и единственное, чего мне хотелось сейчас — это найти её, обнять и просто посидеть в тишине. Мои чувства к ней с каждым днем становились только глубже. Она была моим маяком в этом больничном хаосе, и её боль всегда становилась моей. Едва я вышел в коридор, как почувствовал: что-то не так. Атмосфера в отделении была наэлектризована. Медсестры на посту перешептывались, бросая на меня странные взгляды. Навстречу мне почти бегом вылетела Галина. — Илья Анатольевич! Слава богу, вы закончили! — она задыхалась, её лицо было багровым от возмущения. — Галя, что случилось? Где Евгения Павловна? — я мгновенно подобрался, усталость как рукой сняло. — В патологии она... С Лейлой беда! Мамин, ирод, довел девку! Вызвал в ночь, угрожал, кричал... У неё тонус страшный, угроза выкидыша. Женя её туда на руках почти унесла, а этот... этот мерзавец охрану у дверей выставил! Мир на секунду качнулся перед глазами. Лейла... Я не был ей отцом, но за то время, что мы с Женей были вместе, она стала для меня родным человеком. Дочь женщины, которую я любил больше жизни, сейчас страдала из-за амбиций одного ничтожества. В груди вспыхнула такая ярость, какой я не чувствовал никогда в жизни. Я не пошел — я почти бежал к лифтам. Долгие секунды ожидания, и вот я на этаже патологии. Возле входа действительно стоял охранник, неловко переминаясь с ноги на ногу под суровым взглядом Ольги Михайловны, которая дежурила в коридоре. — Где Женя? — я подошел к Ольге, игнорируя охранника. — В шестой палате, — она кивнула на дверь, её глаза были полны слез. — Илья, там такой кошмар был... Мамин совсем берега попутал. Я зашел в палату. В комнате царил полумрак, нарушаемый лишь тихим писком монитора. Женя сидела на стуле у кровати, сгорбившись, её плечи мелко дрожали. Она держала Лейлу за руку, словно пытаясь передать ей все свои силы. Вид моей сильной, несокрушимой Жени в таком отчаянии ударил меня под дых сильнее любого скальпеля. Я подошел сзади и осторожно положил руки ей на плечи. Она вздрогнула, обернулась, и когда увидела меня, в её глазах отразилась такая нечеловеческая усталость, что я едва сдержал стон. — Илья... — прошептала она, прижимаясь щекой к моей руке. — Он её чуть не убил. Он чуть не убил моего внука. — Тише, родная, я здесь, — я наклонился и поцеловал её в макушку, вдыхая запах её волос. — Я рядом. С Лейлой всё будет хорошо, мы её не отдадим. Я посмотрел на Лейлу. Она спала, бледная, под капельницей. В этот момент я испытывал к ней чисто братскую, защитную нежность. Она была частью Жени, частью нашей жизни. И то, что Мамин посмел использовать её как инструмент давления на Женю, выводило меня из равновесия. — Он выставил охрану, Илья. Он хочет судить её за оскорбление, — Женя подняла на меня глаза, полные боли. — Он уничтожит её карьеру. — Не уничтожит, — отрезал я, и мой голос прозвучал жестко даже для меня самого. — Я сейчас пойду к нему. Я добьюсь того, чтобы этот приказ о её выходе в ночь признали незаконным. У нас есть свидетели. И Шульман... я позвоню ему еще раз. Я присел перед Женей на корточки, взял её лицо в свои ладони. — Послушай меня. Ты сейчас идешь в ординаторскую и пьешь чай. Хотя бы десять минут. Я останусь здесь с ней. Диме позвонили? — Да, — она всхлипнула. — Он летит. Будет через четырнадцать часов. — Вот и отлично. До приезда Димы нам нужно продержаться. Я не дам Мамину зайти сюда, клянусь тебе. Если понадобится, я сам встану в дверях. Женя посмотрела на меня с такой благодарностью и любовью, что у меня перехватило дыхание. Я любил эту женщину, и ради неё, ради её дочери и спокойствия в её глазах, я был готов пойти на любой конфликт с руководством. — Спасибо, Илья, — прошептала она, касаясь моими губами своей ладони. — Что бы я без тебя делала... Я остался в палате, глядя на мерный ритм капельницы. Усталость ушла, осталась только холодная готовность к бою. Мамин думал, что он играет с беззащитными женщинами. Он забыл, что у этих женщин есть мы. И завтрашнее утро станет для него очень неприятным сюрпризом. Я сидел в полумраке палаты, слушая мерный, убаюкивающий ритм капельницы. Женя наконец ушла в ординаторскую — я буквально вытолкал её, пообещав, что не сомкну глаз. Смотреть на её бледное, осунувшееся лицо было выше моих сил. Моя Женя, всегда такая собранная и стальная, сейчас выглядела надломленной. И это ломало меня самого. Я перевел взгляд на Лейлу. Она спала беспокойно, иногда вздрагивая во сне. В её чертах я видел отражение Жени — то же упрямство, ту же внутреннюю силу. Я никогда не претендовал на роль её отца, но сейчас, глядя на неё, я чувствовал яростное желание защитить её любой ценой. Тишину коридора прорезали резкие шаги. Это были не мягкие шаги медсестер. Это был тяжелый, самоуверенный стук каблуков человека, который возомнил себя хозяином положения. Мамин. Опять. Я медленно поднялся со стула, чувствуя, как в теле пружиной натягивается готовность к драке — если не физической, то моральной. Я вышел в коридор, прикрыв за собой дверь палаты. Мамин стоял там, в окружении всё того же охранника и мужчины в сером костюме. — Илья Анатольевич? — он фальшиво удивился, завидев меня. — А вы что здесь делаете в неурочное время? Операция закончилась два часа назад. — Я здесь на правах близкого человека, Вячеслав Александрович, — я сложил руки на груди, преграждая ему путь. Мой голос звучал глухо и опасно спокойно. — И как врач я официально заявляю: состояние пациентки Матвеевой критическое. Любое внешнее воздействие, включая ваше присутствие, будет расценено как покушение на жизнь матери и ребенка. Мамин скривился, его маленькие глазки злобно сверкнули. — Не драматизируйте, Илья. Выгораживаете своих? Нарушение дисциплины налицо. Она покинула пост, оскорбила руководство... — Она покинула пост, потому что вы незаконно вывели её с больничного, нарушив трудовой кодекс и все мыслимые этические нормы, — я сделал шаг к нему, заставив его невольно попятиться. — Вы довели её до реанимационного состояния. У нас зафиксированы показатели давления и тонуса на момент поступления. Галина и Ольга Михайловна — свидетели. — Вы мне угрожаете? — взвизгнул он, оглядываясь на охранника. — Я вас предупреждаю, — я понизил голос до шепота, от которого у него поползли пятна по шее. — Вы забыли одну деталь, Вячеслав Александрович. Я ухожу в Москву на должность главного врача крупной клиники. У меня там связи, о которых вы только мечтаете. И если вы сейчас не развернетесь и не исчезнете из этого крыла, я использую всё своё влияние, чтобы ваша карьера закончилась не в этом кресле, а на скамье подсудимых. За халатность и доведение до опасного состояния. Мамин замялся. Он был трусом, который привык бить только тех, кто не может ответить. Моя решимость и упоминание Москвы явно пошатнули его уверенность. — Мы... мы еще обсудим это на совете, — пробормотал он, стараясь сохранить остатки достоинства. — Охрана, оставаться на посту! — Охрана может оставаться в коридоре, если им так нравится стоять, — отрезал я. — Но если хоть один из них попытается войти в палату или преградить путь врачам, я лично вызову наряд полиции и зафиксирую препятствование оказанию медицинской помощи. Мамин развернулся и почти бегом направился к лифтам. Охранник, видя мой взгляд, поспешно отошел к самому концу коридора, подальше от двери шестой палаты. Я выдохнул, чувствуя, как по спине пробежал холод. Руки всё-таки затряслись — не от страха, от дикого напряжения. В этот момент из-за поворота вышла Женя. Она видела финал этой сцены. Она подошла ко мне, молча уткнулась лбом в мою грудь и обхватила руками за талию. Я прижал её к себе, зарываясь носом в её волосы. — Ты мой герой, Илья... — прошептала она. — Я просто не дам им сломать нашу семью, Женя, — я поцеловал её в висок. — Слышишь? Никогда. — Дима звонил, — она подняла голову, в её глазах появилась слабая надежда. — Он уже в аэропорту. Пересадка в Новосибирске. Скоро он будет здесь. — Вот и отлично, — я взял её за руку. — Пойдем к Лейле. Нам нужно продержаться до рассвета. А там... там начнется совсем другая игра. Мы зашли в палату вдвоем. Я сел рядом с Женей, переплетая свои пальцы с её пальцами. В этой тишине, на грани катастрофы и новой жизни, я понимал одно: Москва подождет, карьера подождет. Главное было здесь — в этой маленькой палате, в этой хрупкой тишине, которую мы защищали вместе. И я знал, что пока мы рядом, Мамину нас не одолеть.Евгения Павловна
В палате было тихо, только приглушённо пищал монитор, отсчитывая ритм сердца моей дочери. Я сидела, привалившись плечом к Илье, и чувствовала, как его тепло постепенно проникает сквозь мой тонкий халат, унимая внутреннюю дрожь. В коридоре всё ещё маячила тень охранника, но после того, как Илья «выставил» Мамина, страх сменился ледяной решимостью. Я посмотрела на профиль Ильи в полумраке. Резкие скулы, сосредоточенный взгляд. Он не просто коллега и не просто человек, с которым я делила быт. Это был мужчина, который встал стеной между моей семьёй и тем безумием, которое устроил Мамин. — Илья, — тихо позвала я, боясь разбудить Лейлу. — Спасибо тебе. За то, что не промолчал. Мамин… он ведь не забудет этого. Он мстительный, как мелкий бес. Илья повернул голову и накрыл мою ладонь своей. Его рука была горячей и надёжной. — Жень, мне плевать, что он там забудет или запомнит, — его голос звучал низко и твёрдо. — После того, что он сделал сегодня, пути назад нет. Ты же понимаешь это? Я тяжело вздохнула и отвела взгляд на капельницу. Пузырьки воздуха медленно поднимались вверх. — Понимаю. Оставаться здесь под его началом — это каждый день пить яд. Он не даст нам работать. Он будет душить нас проверками, выговорами, кляузами… — Именно поэтому мы должны уехать, — Илья подался чуть ближе, и я почувствовала серьёзность его намерений. — Жень, Москва — это не просто побег. Это спасение. Для тебя, для меня и даже для Лейлы с малышом. Я горько усмехнулась, чувствуя, как старая обида и страх снова поднимают голову. — Мы опять возвращаемся к этому? Илья, я — оперирующий хирург. Я не умею просто «быть при муже». Ты едешь туда главным врачом, а я? Кем я буду? Тенью в коридоре? Ты же слышал: вакансий нет. Ланской молчит. Илья на секунду замолчал, сжимая мои пальцы чуть крепче. — Я разговаривал с Ланским ещё раз, пока ты была у Лейлы. Он сказал, что в частной клинике всегда можно расширить штат под специалиста твоего уровня. Ты — имя, Женя. Твои руки — это золото. Он просто боится обещать заранее, чтобы не сглазить. — «Может быть», «посмотрим»… — я покачала горой. — Это слова, Илья. А реальность — это Мамин за дверью и неизвестность впереди. — Реальность — это то, что здесь тебя уничтожат, — отрезал он, и я вздрогнула от его прямоты. — Ты видела Лейлу сегодня? Ты хочешь, чтобы она и дальше была мишенью, потому что Мамин боится тебя и бьёт через неё? В Москве я буду главврачом. Я сам подпишу приказ о твоём назначении, если потребуется. Я выбью тебе ставку. Я не дам тебе сидеть дома и варить борщи, я же не самоубийца — лишать медицину такого хирурга. Я посмотрела на Лейлу. Она спала, и во сне её лицо казалось совсем детским, беззащитным. В моей голове пронеслись слова Димы: «Я вылетаю». Наша семья была разбросана по кускам, и Мамин методично их топтал. — А Лейла? — прошептала я. — Она на 27-й неделе. Ей сейчас нельзя никуда переезжать. — Мы заберём её позже. Или сразу, если врачи разрешат перевозку в спецтранспорте. В Москве клиники другого уровня, Женя. Там её выходят так, как здесь и не снилось. Мы снимем большую квартиру, заберём Дашку… Мы будем вместе. Я закрыла глаза, пытаясь представить эту картинку. Без Мамина. Без вечного дефицита бинтов и лекарств. Без страха за завтрашний день. Илья притянул меня к себе, и я уткнулась лбом в его шею. — Ты действительно веришь, что у нас получится? — спросила я, чувствуя, как барьер моего упрямства окончательно рушится. — Я не просто верю. Я сделаю всё для этого, — он поцеловал меня в висок. — Поедем со мной, Женечка. Пожалуйста. Мне не нужна эта Москва, если там не будет тебя в соседнем кабинете или за соседним операционным столом. Я молчала долго, слушая, как за окном начинается ранний рассвет. Небо становилось серым, предвещая тяжёлый день. Но теперь, впервые за долгое время, я не чувствовала себя одинокой в этой битве. — Хорошо, — выдохнула я, и это слово далось мне с огромным трудом, но и с огромным облегчением. — Я поеду. Но только при условии, что мы заберём всех. И Лейлу, и Диму, и Дашку. — Всех, — подтвердил Илья. — Обещаю. Я посмотрела на дверь. Охранник всё ещё стоял там, но теперь он казался мне лишь мелкой помехой. Мы уходим. И этот рассвет был последним, который мы встречали в этой больнице как заложники обстоятельств. Теперь мы сами диктовали условия.
