Глава 28. Дмитрий
25 апреля 2026 г., 22:03
Дмитрий
В трубке раздались короткие гудки, но я еще несколько секунд стоял, прижимая телефон к уху так сильно, что занемели пальцы. В голове пульсировала только одна фраза: «Угроза преждевременных». Каждое слово Евгении Павловны жгло изнутри, превращая мою кровь в жидкий свинец. Мамин. Это ничтожество решило поиграть в бога. Решило, что раз у него в руках печать главврача, он может распоряжаться жизнью моей жены и моего нерожденного сына. Я с размаху ударил кулаком по дубовому столу в кабинете штаба. Треск древесины немного привел меня в чувство, но ярость никуда не делась — она просто ушла глубже, превратившись в холодный, расчетливый механизм. В военном деле это называется «состояние боевой готовности номер один». — Матвеев? Ты чего? — из-за соседнего стола на меня уставился майор Соколовский. — На тебе лица нет. — Сокол, мне нужна машина до Кневичей. Сейчас же, — я не просил, я отдавал приказ, хотя формально мы были в одном звании. Мой голос звучал так, будто я уже шел в атаку. — Да что случилось-то? — Семья. У меня жена в больнице из-за одного ублюдка, — я сорвал с вешалки китель и начал быстро застегивать пуговицы. Руки действовали на автомате. — Если я сейчас не улечу, я за себя не ручаюсь. Я не стал дожидаться ответа. Вылетел из кабинета и направился прямиком к командиру части. Плевать на субординацию, плевать на то, что мой перевод еще не «пропечатан» во всех инстанциях. Если армия не может защитить тыл своего офицера, грош цена такой армии. Полковник встретил меня хмурым взглядом, но, увидев мои глаза, осекся. — Товарищ полковник, разрешите обратиться. Чрезвычайная ситуация в семье. Жена госпитализирована в критическом состоянии. Прошу разрешения на немедленный вылет. Рапорт напишу по возвращении или... или увольняйте меня к чертовой матери. Командир долго смотрел на меня, потом молча пододвинул чистый лист бумаги. — Пиши на отпуск по семейным обстоятельствам. На десять суток. С последующим переводом в распоряжение Тульского округа. Иди, Матвеев. Не дай бог кому в твою шкуру сейчас влезть. — Есть, — я быстро черканул бумагу, даже не чувствуя ручки. Через сорок минут я уже сидел на заднем сиденье УАЗа, который несся по трассе в сторону аэропорта Владивостока. За окном мелькали сопки, серый океан, но я видел только бледное лицо Лейлы. В груди всё горело. Она там одна, против этого подонка Мамина, с охраной у дверей... «Держись, маленькая. Слышишь? Только держись», — молил я про себя, глядя на экран телефона, где на заставке мы с ней — счастливые, еще до всего этого кошмара. В аэропорту Кневичи всё казалось издевательски медленным. Регистрация, досмотр, ожидание посадки... Я мерил шагами зал ожидания, как запертый в клетке зверь. Окружающие шарахались от меня — подполковник в форме, с каменным лицом и взглядом, обещающим скорую расправу, выглядел, мягко говоря, пугающе. Когда я наконец сел в кресло самолета, и двигатели взревели, я закрыл глаза. Впереди было девять часов полета. Девять часов бессилия. Мамин думает, что он власть. Он думает, что охрана у дверей — это его щит. Он просто не понимает, что для человека, который прошел горячие точки, его охрана — это картонные декорации. Я не буду с ним спорить. Я не буду подавать на него в суд. Я просто приеду и объясню ему на понятном мне языке, что бывает с теми, кто трогает мою семью. Я вспомнил слова Евгении Павловны: «Он выставил конвой». Конвой у палаты моей жены. Внутри меня всё перевернулось от ярости. — Потерпи, Буба, — прошептал я в пустоту, сжимая кулаки так, что затрещали суставы. — Я иду. И горе тому, кто встанет у меня на пути. Самолет оторвался от земли, унося меня на запад. К ней. К моему сыну. И к человеку, который очень скоро пожалеет о том, что вообще родился на свет. Я оттолкнул его, и он едва не упал. Девять часов в металлической коробке на высоте десяти тысяч метров — это пытка, которую не опишет ни один учебник по выживанию. Гул двигателей казался мне издевательским хохотом Мамина. Я сидел в кресле, вцепившись в подлокотники так, что кожа на костяшках натянулась до белизны. Перед глазами стояла только одна картина: Лейла, бледная, на больничной койке, и какой-то дешёвый охранник, преграждающий путь к моей семье. Пересадка в Новосибирске прошла как в тумане. Я помню только холодный ветер на взлётной полосе и бесконечные звонки Жене. — Она спит, Дима. Состояние стабильное, капельницы работают, — её голос дрожал, но она старалась держаться. — Мамин больше не заходил, но охрана всё ещё здесь. Он пытается созвать комиссию прямо с утра. — Пусть созывает хоть трибунал ООН, — прохрипел я в трубку. — Я уже иду на посадку. Буду через три часа. Женечка, если этот слизняк хоть пальцем её тронет до моего приезда... — Мы не дадим, Дима. Илья здесь, он не отходит от палаты. Лети. Когда самолёт наконец коснулся полосы в Москве, я не стал ждать трапа. Я был первым у выхода. Взял такси, бросив водителю сумму, в три раза превышающую тариф. — В Тулу. Больница №6. Гони так, будто за нами черти гонятся. Дорога пролетела в гробовом молчании. Я смотрел на мелькающие за окном деревья и чувствовал, как внутри меня захлопываются все предохранители. Остался только один алгоритм: «Найти. Защитить. Уничтожить угрозу». У входа в больницу я был уже на рассвете. Моя форма — китель с погонами подполковника, орденские планки — действовала на персонал как парализующий газ. Медсёстры в холле замирали, провожая меня испуганными взглядами. Я не шёл, я чеканил шаг, и звук моих берцев по кафелю разносился по коридорам как приговор. Лифт. Шестой этаж. Патология. Едва двери открылись, я увидел того самого охранника. Обычный парень из ЧОПа, лет двадцати, сидел на стуле у двери шестой палаты. При виде меня он вскочил, инстинктивно вытянувшись в струнку. — Сюда нельзя, режимный объект... — начал он, но его голос сорвался, когда я подошёл вплотную. Я не стал его бить. Я просто посмотрел ему в глаза и положил руку на плечо, чуть сжав пальцы. — Послушай меня внимательно, сынок, — мой голос был тихим, как шелест змеи. — В этой палате моя жена и мой сын. Если ты сейчас не отойдёшь к стене и не забудешь, как дышать, я оформлю тебя как препятствие при проведении спецоперации. Ты меня понял? Парень побледнел, кивнул и буквально вжался в стену, освобождая проход. В этот момент из кабинета в конце коридора выплыл Мамин. В белом халате, с папкой в руках, он выглядел самоуверенно... до тех пор, пока не увидел меня. Его лицо мгновенно сменило цвет с розового на землисто-серый. — Матвеев? Вы... вы что здесь делаете? — заикаясь, выдавил он. — Это частная территория, я вызываю полицию! Я медленно повернулся к нему. Каждый мой шаг в его сторону заставлял его пятиться, пока он не упёрся спиной в пост медсестры. — Вызывай, Вячеслав Александрович, — я остановился в шаге от него, нависая всей своей массой. — Вызывай полицию, прокуратуру, следственный комитет. Мы как раз вместе обсудим, на каком основании подполковника вызывают из части из-за того, что какой-то кабинетный червь доводит его беременную жену до реанимации. — Она... она оскорбила меня! — взвизгнул Мамин, пытаясь прикрыться папкой. — Есть приказ! Я вырвал папку из его рук и швырнул её на пол. — Твой приказ — это мусор. А вот то, что ты сделал сегодня — это статья. Превышение полномочий с угрозой жизни. Я уже связался с военной прокуратурой. Если с головы моей жены упадёт хоть один волос, ты будешь сидеть долго и очень больно. Я схватил его за лацканы халата и притянул к себе так, что мы оказались нос к носу. — Ты сейчас идёшь в свой кабинет, пишешь приказ об отмене ночного дежурства Матвеевой и приказ о её переводе на домашний режим по состоянию здоровья. А потом ты исчезаешь из этой больницы. Навсегда. Если я увижу тебя здесь через час — я забуду про устав и погоны. Ты меня услышал, «главврач»? Мамин только хватал ртом воздух, не в силах вымолвить ни слова. Его трясло. Повернувшись к палате, я увидел в дверях Женю и Илью. Женя смотрела на меня со смесью ужаса и бесконечного облегчения. Илья просто коротко кивнул — по-мужски, понимающе. Я вошёл в палату. Лейла не спала. Она лежала, бледная, с припухшими глазами, но увидев меня, она попыталась приподняться. — Дима... — её голос был едва слышным надрывом. Я в два шага оказался рядом, упал на колени перед кроватью и прижал её руку к своим губам. Вся моя ярость испарилась, осталась только невыносимая, щемящая нежность. — Я здесь, Буба. Я здесь. Больше никто тебя не тронет, — я уткнулся лбом в её ладонь, чувствуя, как меня наконец-то отпускает напряжение этих бесконечных часов. — Всё закончилось. Мы уезжаем. Все вместе. Она плакала, тихо, уткнувшись мне в плечо, а я гладил её по волосам, чувствуя, как внутри под рёбрами толкается мой сын. Мы победили. И теперь я точно знал: ни расстояние, ни армия, ничто в мире не разлучит нас снова. Мамин был повержен, но впереди была новая жизнь, которую мы начнём с чистого листа. Я сидел у кровати Лейлы ещё долго после того, как Мамин, спотыкаясь, позорно бежал по коридору. Она наконец уснула — глубоко, по-детски, под мерный шелест капельницы. Её пальцы, всё ещё сжимавшие мою ладонь, постепенно расслабились. Я осторожно высвободил руку и поправил одеяло. В палату заглянула Евгения Павловна. Она выглядела так, будто на её плечи навалилась вся тяжесть этого безумного дня. — Дима, иди хоть кофе выпей, — прошептала она, кивнув на дверь. — Илья в ординаторской. Поговори с ним, он тебе подробнее расскажет про назначения. Я посижу с ней. Я кивнул, коротко поцеловал Лейлу в лоб и вышел в коридор. Охранника уже не было — видимо, распоряжение «свалить в туман» дошло до него быстрее, чем я ожидал. Тишина больницы давила на уши. Возле окна в конце коридора стоял Илья. Он смотрел на занимающийся рассвет, прислонившись лбом к холодному стеклу. Услышав мои шаги, он обернулся. Вид у него был не лучше, чем у Жени — серый халат, залёгшие тени под глазами, но взгляд оставался ясным и твёрдым. — Как она? — спросил Илья, отходя от окна. — Спит. Магнезия подействовала, — я остановился рядом, чувствуя, как адреналин окончательно выветривается, оставляя после себя пустую, звенящую усталость. — Спасибо тебе, Илья. Женя сказала, ты её грудью закрывал от этого слизняка. — Брось, — Илья махнул рукой. — Я делал то, что должен делать врач. И мужчина. Мамин перешёл черту, которую переходить нельзя. Он теперь как раненый зверь — мелкий, вонючий, но способный на пакость из-под тишка. Мы помолчали. Я чувствовал, что Илья хочет сказать что-то ещё, что-то важное, что не предназначалось для ушей Жени или Лейлы. — Дима, послушай, — он заговорил тише, глядя мне прямо в глаза. — Нам нужно уезжать. Всем. И как можно быстрее. Я нахмурился. — В смысле «уезжать»? Я только-только документы на перевод сюда, в Тулу, почти дожал. Дашка в школу пошла, Лейле рожать скоро. Куда мы сорвёмся? — В Москву, — отрезал Илья. — Я уже всё решил с Женей. В этой больнице нам жизни не дадут. Мамин не просто обижен, он унижен. У него здесь связи, административный ресурс. Он завалит Лейлу проверками, комиссиями, он не даст ей спокойно доходить беременность. Каждое её дежурство превратится в ад. Ты же не сможешь дежурить у неё под дверью вечно? Я стиснул зубы. Слова Ильи били в цель, но моя армейская натура сопротивлялась. — Илья, я подполковник. У меня есть приказ, есть место службы. Я не могу просто «передумать» и поехать в Москву, потому что там клиника круче. У меня перевод в наш округ, понимаешь? И бегать от какой-то крыши вроде Мамина… Это не по-мужски. Я найду на него управу здесь. — Это не бегство, Дима, это стратегическое отступление ради спасения мирного населения, — Илья горько усмехнулся, используя понятную мне терминологию. — В Москве у меня будет должность главного врача. Я выбью Жене ставку. И для тебя найдём варианты через Ланского, у него связей в Минобороны побольше, чем у твоего полковника. Там Лейла будет под твоим личным присмотром. Там её никто не тронет. — Нет, — я покачал головой, чувствуя, как внутри закипает упрямство. — Москва — это не мой город. Шум, суета, эти частные конторы… Я привык к дисциплине, к части. Здесь, в Туле, у нас дом, Лейла его любит. Я не хочу тащить её на 27-й неделе в чужой город в съёмную квартиру. — А ты хочешь, чтобы она снова попала сюда с угрозой выкидыша через неделю? — Илья сделал шаг ко мне, его голос стал жестче. — Ты видел её лицо сегодня? Она сломалась, Дима. Она сильная, но этот прессинг её добьёт. Ты военный, ты должен понимать: если позиция простреливается насквозь — её меняют. Я молчал, глядя в окно. Рассвет заливал город холодным розовым светом. В словах Ильи была логика, железная медицинская логика, против которой у меня не было аргументов, кроме гордости. — Я подумаю, — наконец выдавил я. — Но ничего не обещаю. Мне нужно поговорить с Лейлой. И со своим руководством. Перевод в Москву — это не вопрос одного дня. — Времени у нас нет, Дима, — Илья положил руку мне на плечо. — Мамин уже строчит рапорты. Мы должны быть на шаг впереди. Подумай о сыне. Ему нужна спокойная мать, а не хирург с нервным срывом. Я кивнул, сбрасывая его руку. — Я услышал тебя, Илья. Дай мне время. Хотя бы до утра. Я развернулся и пошёл обратно к палате. В голове был полный хаос. Москва… Город, который я всегда недолюбливал. Но Илья был прав в одном: безопасность Лейлы и мелкого — это мой единственный приоритет. И если для этого нужно будет бросить всё и стать «москвичом», я это сделаю. Но как же чертовски сильно мне не хотелось признавать, что Мамин нас всё-таки выжил из родного гнезда. Я сидел у окна в ординаторской, сжимая в руках пустую пластиковую чашку. Кофе давно остыл, превратившись в горькую жижу, но я продолжал цепляться за него, как за единственный якорь реальности. Снаружи серый рассвет медленно съедал остатки ночи. Илья сидел напротив, его взгляд был тяжелым, испытывающим. — Нет, Илья. Я не поеду в Москву. Слова упали между нами с весом литой плиты. Илья даже не моргнул, только желваки на его лице заходили ходуном. — Дима, ты сейчас рассуждаешь как упрямый кадет, а не как подполковник и будущий отец, — голос Ильи был тихим, но в нем звенела сталь. — Ты видел Лейлу? Ты слышал, что я сказал про Мамина? Этот город для нас стал ядовитым. — Илья, послушай меня, — я подался вперед, чувствуя, как внутри закипает глухое сопротивление. — Я военный. Моя жизнь — это приказы, части, полигоны. Мой перевод в Тулу — это результат полугода кабинетных войн и долгов, которые мне теперь придется отдавать. Я не могу просто нажать кнопку «отмена» и поехать в Москву работать в какой-нибудь частной охране или «решалой» при твоем Ланском. — Никто не просит тебя работать охранником! — Илья всплеснул руками. — У Ланского связи в министерстве... — Да плевать мне на его связи! — я перебил его, едва сдерживая рык. — Я не хочу быть «человеком Ланского». Я хочу быть Матвеевым. Здесь, в Туле, мой полк. Здесь мои люди. Здесь у меня есть авторитет, который позволит мне размазать Мамина по стенке официально, через прокуратуру и гарнизонный суд, а не бежать от него в другой город, поджав хвост. — Это не бегство, это здравый смысл! — Илья вскочил. — Ты думаешь только о своей гордости, а я думаю о здоровье Жени и Лейлы! Мамин будет мстить. Он ударит по ним, когда тебя не будет рядом. — Вот именно поэтому я остаюсь, — я тоже встал, возвышаясь над Ильей. — Если я уеду, Мамин победит. Он решит, что он хозяин жизни. А я останусь здесь и сделаю так, чтобы он каждое утро просыпался в холодном поту, гадая, откуда прилетит следующая проверка. Я вгрызусь ему в глотку, Илья. У меня в части есть юридический отдел, у меня есть друзья в контрразведке. Я устрою ему такой «апокалипсис», что он сам уволится по собственному желанию через неделю. Илья смотрел на меня с нескрываемым разочарованием. — Ты хочешь войны, Дима. А Лейле нужен мир. Ей нужно спокойно доносить ребенка. В Москве я обеспечу ей безопасность, которую ты здесь гарантировать не можешь. — Ты обеспечишь ей золотую клетку, — отрезал я. — А Лейла — хирург. Она любит эту больницу, она любит этот город. И я не позволю какой-то крысе выжить нас из нашего дома. Я подошел к двери, на ходу надевая халат. — Езжайте в свою Москву, Илья. Если Жене так будет спокойнее — я поддержу её решение. Но Лейла останется со мной. Я приставлю к ней своих ребят, если понадобится. Я костьми лягу, но Мамин к ней больше не подойдет на пушечный выстрел. — Ты совершаешь ошибку, Матвеев, — бросил мне в спину Илья. — Возможно, — я обернулся в дверях, и мой взгляд был холодным, как прицел. — Но это моя ошибка. И моя война. А я своих позиций не сдаю. Никогда. Я вышел в коридор. Внутри всё клокотало от ярости и упрямства. Москва... Для кого-то это предел мечтаний, для Ильи — спасательный круг. А для меня это был бы позорный отход. Я вернулся к палате Лейлы, сел на стул и прикрыл глаза. Илья прав — Мамин будет мстить. Но он не учел одного: подполковник Матвеев умеет воевать на своей территории. И эта ночь была только началом конца Вячеслава Александровича. Я старался вести себя тихо, но, видимо, мое напряжение и тяжелые вздохи выдали меня. Лейла зашевелилась в постели и открыла глаза, всматриваясь в мой силуэт в полумраке комнаты. — Дим, только не говори, что ты поругался с Ильей, — негромко произнесла она, в ее голосе слышалось сонное беспокойство. Я виновато вздохнул и присел на край кровати, стараясь не тревожить ее лишний раз. — Ты не спишь… Я разбудил, наверное. Прости. Нет, я ни с кем не ругался, просто Илья со своей Москвой уже все мозги мне проел, — я раздраженно мотнул головой, пытаясь сбросить остатки этого тяжелого разговора. — Москва… Гнилое место для меня, я против… — Лейла нахмурилась и плотнее закуталась в одеяло. — Я знаю, поэтому и ответил ему так же. Но, черт возьми, он ведь не успокоится. Будет и с тобой разговаривать, пытаться через тебя на меня подействовать. Короче, это просто пиздец какой-то… — слова вылетели раньше, чем я успел их профильтровать. Лейла чуть заметно улыбнулась, поймав мой взгляд. — Сам Дмитрий Андреевич матерится? Это означает только одно: кто-то очень сильно зол. — Неправда, я спокоен, честно, — я попытался выдавить улыбку и накрыл ее руку своей. — Просто вся эта ситуация… Ай, черт с ней. Не хочу ни о чем думать. Ты-то как себя чувствуешь? Вот что скажи мне. А еще… какие вещи нужно для ребенка купить? Я просто вообще ничего в этом не соображаю. Я почувствовал себя ужасно беспомощным, задавая этот вопрос. Весь мой боевой опыт и выправка не стоили ничего перед горой детских пеленок и бутылочек. — Ты так говоришь, будто у меня это не первый ребенок, Дим, — Лейла посмотрела на меня с легкой тоской. — Я сама не знаю, нужно сесть, подумать и всё обсудить. А к чему такая срочность? Ты опять куда-то уезжаешь? В ее глазах промелькнул страх одиночества, который я так боялся там увидеть. Я поспешил ее успокоить, поглаживая ее ладонь. — Нет, не уезжаю. Пока что я работаю здесь. Потом, скорее всего, переведут уже в часть. Они там новый корпус строят, как электровеники, планируют уже через два месяца открыть. Вот и спрашиваю заранее, пока я здесь и полностью в твоем распоряжении. — Дим, мне примерно и рожать через два месяца, — голос Лейлы стал строгим, а взгляд — колючим. — Не дай боже, твоей жопы не будет со мной рядом… я тебе отрежу всё, что можно и нельзя. Я невольно усмехнулся, глядя на ее воинственный вид. — Ты так и не ответила на мой вопрос про состояние, но раз злишься и шутишь, значит, всё с тобой хорошо. Как там малая? Ей нормально в новой школе? — Да, она уже подружку себе нашла, вон, ночуют у нас сегодня… — Лейла вдруг замерла, и ее глаза округлились от внезапного осознания. — Стоп, сколько сейчас времени? Бляха-муха, уже двое суток прошло! Пиздец, там, наверное, Дашка с ума сошла! Я легонько сжал ее плечо, призывая к спокойствию. — Мне не звонила, значит, всё в порядке. Если бы дом сожгли или устроили потоп, нам бы уже соседи оборвали телефоны. Значит, с домом всё хорошо. И мне она не звонила — может, Женя ей набрала и всё объяснила. — Надеюсь, что там всё в порядке, — Лейла немного расслабилась, но складка между бровей никуда не делась. — Илья что-то еще говорил? Не нравится мне всё это с Москвой. Если он уедет и оставит маму одну, то всё… она опять начнет жить по режиму «работа — дом — работа». Он ведь хоть как-то ей помогает, отвлекает. Я вижу, как ей хорошо с ним… Я промолчал, задумчиво глядя в окно. Мысли о маме Лейлы и ее хрупком счастье с Ильей давили не меньше, чем перспектива переезда. Я понимал, что Лейла права: Илья был тем самым «предохранителем», который не давал Жене окончательно сгореть на работе. И терять это равновесие сейчас не хотелось никому из нас.
