Мотылёк и Пламя: Второй эшелон

Через щели в заколоченных окнах пробивался тусклый и серый утренний свет, заливая будку холодным сиянием. Кряхтя, Георгий поднялся с импровизированной подстилки из досок и тряпок; спина ныла от бетонного пола. Он потёр лицо, поправил очки и посмотрел на уже проснувшуюся и сидевшую у стены Алёну. Девушка, сжимая пистолет, смотрела на дверь, её лицо было усталым, но глаза — настороженными. Запах дыма, пропитавший стены, всё ещё висел в воздухе, смешиваясь с сыростью. — Утро доброе, Алён, — буркнул Волин, роясь в рюкзаке. — Хотя какое, к чертям, доброе. Спина как после допроса. Фыркнув, партизанка отложила пистолет и потянулась, хрустнув суставами. — Доброе-доброе, выше нос! — отозвалась она, её голос был хриплым, но с лёгкой насмешкой. — Могло быть и хуже. Например, гвардосы в гости. Жорик вытащил из рюкзака один сухпаёк — потрёпанную упаковку с жирно исчёрканной по традиции маркером символикой Росгвардии и нанесённой взамен рукописной надписью «МГУ». Внутри путников ждали галеты, банка паштета и пакетик солдатского растворимого кофе. Он мельком глянул на фляжку на поясе и поморщился, вспоминая ржавый привкус набранной ещё в поезде воды. — Прежде всего перекусить, — заявил он, разрывая упаковку. — На одном упрямстве до Польского точно не дойдём. Разложив галеты на куске тряпки почище, Жора выдавил паштет и соорудил несколько грубых бутербродов. Достал таблетку сухого горючего, поджёг зажигалкой и поставил сверху фляжку с водой. Вода зашипела, нагреваясь, и вскоре тот засыпал в неё пакетик, завинтил пробку и резко взболтал. Резкий и горьковатый аромат, вырвавшийся после открытия фляжки, смешался с дымом, но всё равно казался спасением. — Держи, — боец протянул напарнице фляжку. — Через тряпку держи, не обожгись. Вкус как из ржавой трубы, но кофе есть кофе. Девушка, взяв её в руки, сделала глоток и скривилась, но тут же улыбнулась уголком губ. — Гарик бы сказал, что это эспрессо по-постапокалиптически, — пробормотала она, откусывая от бутерброда. — Тогда уж ржавучино, — ответил Георгий, рассмешив подругу. Они молча хрустели галетами и согревались не слишком изысканным, но хотя бы тёплым напитком, пока тепло изнутри желудка не прогнало окончательно мерзкое ощущение утреннего холода. Снаружи посвистывал ветер, гоняя пыль и листву по путям, но прогретое очагом здание всё ещё хранило остатки тепла. Волин, доев, сложил мусор в рюкзак; Алёна снова развернула карту. — Днём по шпалам идти — самоубийство, — проговорил задумчиво Жорик и провёл пальцем по маршруту, переводя взгляд на Алёну. — Росгвардия, поди, с дронов пасёт всё, что шевелится. — А то и эшелон пойдёт, — кивнула та, хлебнув ещё из фляжки. — Слышала, охранение мочит всех, кого на насыпи заметит. Надо в лес, там шансов меньше засветиться. Достала телефон, проверила компас. Экран, потрескавшийся, но рабочий, показал направление на северо-восток. — Судя по карте, если держать азимут, через леса выйдем к мелким грунтовкам, — сказала она, сворачивая потрёпанный лист обратно. — Главное — не лезть на открытые поля. Патрули нам сейчас не в кайф. — Это точно, — буркнул Жора, закидывая рюкзак за спину. Он поправил автомат и шагнул к двери, приоткрыв её. Холодный воздух ударил в лицо, но снаружи было тихо — только шорох ветра в голых ветвях. — Идём. Они покинули здание, оставив за спиной тёплый угол и запах дыма. Поблёскивающие в утреннем свете рельсы всё так же тянулись по насыпи, но бойцы, не задерживаясь, свернули в лес, скрываясь от посторонних глаз среди берёз и сосен. Партизаны двигались несколько километров, обходя открытые поляны. Густой и молчаливый владимирский лес поглощал звуки их шагов, а карта вела к петляющим меж заброшенных деревень грунтовым дорогам. Иногда девушка останавливалась, сверяясь с компасом, и Георгий, не теряя времени даром, на всякий пожарный проверял дозиметр на рукаве. — Километров пять отмахали, — сказала Алёна, когда они вышли на узкую, старую грунтовку. Едва заметные следы шин намекали, что дорога не совсем заброшена. — Если так держать, к ночи найдём ещё одно укрытие. — Пять, говоришь? — Жорик вытер пот со лба. — А будто полжизни топаем. Лес этот как лабиринт какой-то, но ты прямо шаришь. Не зря по депо в детстве лазила. Усмехнувшись, партизанка спрятала телефон в карман, покачнув пистолетом на поясе, и шагнула вперёд. — И не только по депо, — бросила она через плечо. — Пошли, не отставай. Дорога впереди длинная. Держась кромки леса, где грунтовка виляла между деревьями, бойцы продолжали путь, пока ещё через несколько вёрст лес не расступился, открывая небольшую поляну и несколько окружённых грубым частоколом домов. Над одной избой из потемневшего бруса развевался флаг с белой надписью «МГУ». Ванина замерла, сузив взгляд, и слегка улыбнулась товарищу. — Свои, — шепнул тот, поняв девушку с полуслова, и прищуренными глазами из-под очков оглядел поселение. Дома, укреплённые листами металла, выглядели обжитыми, а на крыше одного из них торчала наблюдательная вышка, где мелькнула тень часового. Георгий поправил очки и хмыкнул. — Если это не засада, то я готов поверить в чудеса, — пробормотал он саркастичным, но с ноткой надежды, голосом. — Пошли, подруга, проверим, что за люди. Они шагнули вперёд, держа оружие на виду, но не угрожающе. Из ближайшего дома вышел бородатый мужчина в потрёпанной куртке, держа в руках «Мосинку». Увидев путников, он поднял руку, останавливая их, но его взгляд смягчился, заметив бронекомбинезон Жоры и решительное лицо Алёны. — Назовись, — бросил он, его голос был хриплым, но не враждебным. — Откуда идёте? — Алёна Ванина, — чётко ответила девушка, её тон был твёрдым. — Дочь Ильи. Это Георгий Волин. МГУ, 501-я. Из Москвы, шли на поезде, но… авария. Направляемся в Зеленопольский. Мужчина кивнул, его лицо расслабилось. Он опустил винтовку и махнул рукой, подзывая их. — Октябрьское это. Заходите, отогреем. Внутри избы, куда привели усталых бойцов, пахло дровами и похлёбкой. Печь в углу потрескивала и чуть шумела тягой, излучая тепло, а на грубом деревянном столе стояла миска с горячей кашей и кусками хлеба. Хозяйка, пожилая женщина с усталыми глазами, молча поставила перед путниками две тарелки и жестяные кружки с травяным чаем. Жора, стянув рюкзак, с благодарным вздохом опустился на лавку, его руки тут же потянулись к еде. — Спасибо, — буркнул он, откусывая хлеб. — А то мы уже на галетах с ржавой водой выживаем. Алёна, устроившись напротив, кивнула хозяйке, её взгляд скользнул по комнате. В углу, на старом комоде, стояла советская радиола, выпуская из чуть бубнящего динамика знакомые аккорды «Сектора Газа». «…Но мы пройдем с тобой путь через туман!» — романтично и воодушевляюще напевал Хой, а за ним, сменяя трек, зазвучала «Гражданская оборона», разбавляя уют избы дерзкой атмосферой свободы. Девушка, прищурившись, взглянула на шкалу радиолы. 7750 кГц — та самая трансляция из бывшего радиоцентра «Победы» в Иваново, что понесла дух восстания по волнам эфира еще в самом начале революции, играя в таганском подвале Игоря. — Иваново, — прошептала она, не веря своим ушам. — Всё ещё вещают, Жор. С самого начала не замолчали. Волин, жуя кашу, кивнул, его глаза на миг загорелись. — Ага, — отозвался он, его тон стал чуть мягче. — Хой и Летов — как гимн. Если эти песни крутят, значит, дух не сломили. Хозяйка, услышав их слова, улыбнулась уголком губ, подбрасывая дрова в печь. — Октябрьское держится, — сказала она негромким твёрдым голосом. — Радио из Иваново нас тоже греет — как эта печь, но морально. Напоминает, что мы не одни. Вы до Зеленопольского идёте? Там тоже наверняка слушают. Допив чай, Ванина кивнула. Её пальцы невольно сжали кружку. Она бросила взгляд на Жору, который уже доедал кашу, выскребая миску ложкой. — Дойдём, — сказала она, её голос был спокойным, но решительным. — Если свои рядом, не имеем права не дойти. Откинувшийся на лавке Жорик расслабился, согретый обедом и домашним теплом. — Ну, а если и Хой нас ведёт, то Росгвардия пусть дрожит, — бросил он, подмигнув Алёне. Хозяйка, убрав миски, ушла к соседям, оставив путников с тремя мужчинами, сидевшими у печи. Их одежда была потрёпанной и со следами полевой штопки; лица, покрытые щетиной, выдавали усталость — но глаза горели упрямством. Что-то в их виде намекало, что они тоже в Октябрьском совсем недавно. Отставив кружку, Алёна посмотрела на одного из них — коренастого парня с коротким ёжиком волос, шрамом над бровью и в попахивающей бензином куртке. На её рукаве виднелся блестящий след от масла. — Тоже из Москвы? — спросила она, её голос был спокойным, но с лёгкой настороженностью. — Как сюда добрались? Парень, которого звали Олег, кивнул, потирая руки у печи, и хрипло ответил с ноткой гордости: — Из Москвы, ага, — сказал он. — Мы втроём вырвались, когда Разумовский по репродукторам орал про аварию на реакторе. Помните, как он всех на восток гнал? Ну, мы с пацанами не стали ждать — схватили два мотоцикла и рванули. Волин прищурился, постукивая пальцами по кружке. — На мотоциклах? — хмыкнул он, поправляя очки. — Через весь тот бардак на МКАД? Товарищ Олега — худощавый Дима, с длинными стянутыми в хвост волосами, подхватил рассказ. — А на чем же еще? Кто на машинах полез, чую, там и остались, бедолаги. Мотоциклы-то узкие, в пробках как рыба в воде. Москва тогда кипела: машины, толпы, все орут, давят друг друга, баррикады, стрельба. А мы по обочинам, между тачек, через разбитые шлагбаумы. Выскочили за МКАД за пару часов до того, как всё накрылось. Алёна, слушая, кивнула, её взгляд стал задумчивым. Она вспомнила хриплый и резкий голос Гарика, лившийся из репродукторов в те последние часы Москвы, когда город задыхался в хаосе и боях, а они осторожно выбирались из люка в измайловских дворах. — А дальше? — спросила она, её пальцы невольно сжали край стола. — Как до Октябрьского дошли? Третий боец, молчаливый здоровяк Серёга, поддержал низким, как гул тепловоза, басом. — Бензин кончился, — буркнул он, глядя в огонь. — Километров через пятьдесят после МКАДа Димасов мот встал. Залили пополам с моего, ещё на десятку хватило, и всё. Бросили их в овраге, дальше топать. Шли часов двадцать, через леса, по грунтовкам, как и вы. Наткнулись на Октябрьское — тут свои, приняли, отогрели. С тех пор тут, помогаем. Жора, хмыкнув, допил чай, поставил кружку на стол и потянулся, разминая затёкшие плечи. — Двадцать часов, значит, — пробормотал он. — Неплохо для пешего марша. А чего не в Польский? Олег, потирая шрам над бровью, покачал головой. Его взгляд был серьёзным, но в нём читалась решимость. — Так в Польский и шли изначально, но раз уж сюда попали — хотим ещё пару недель здесь остаться. Из Москвы всё ещё могут идти беженцы. Кто-то на своих двоих, как и мы. Кто-то, может, и на машинах смог выскочить. Если их не встретить — пропадут в лесах. А мы, авось, хоть кому-нибудь сгинуть не дадим. Дима, кивнув, подбросил дров в печь, и пламя вспыхнуло ярче, осветив его лицо. — Ага. Октябрьское нынче — типа как перевалочный пункт, — добавил он. — Потом, может, и до Зеленопольского двинем, когда уже точно все выжившие пройдут. Может, даже общим отрядом. Но пока сердце подсказывает, что тут мы нужнее. — Молодцы, ребята, — твердо сказала Алёна с ноткой уважения. — Как снимете аванпост, будем рады с вами в Польском увидеться. — Ну, бойцы, держите тут фронт, — бросил Георгий, подмигнув мужикам. — А мы с Алёной двинем дальше. Если Росгвардия сунется, дайте им просраться за нас всех. — Блин, совсем забыла! — вдруг встрепенулась Алёна, — А радио у вас тут есть? Сможем Гарику крикнуть, что живы-здоровы? — А куда ж без него? — ответил Олег и махнул рукой, указывая. — Соседняя изба, там антенны от крыши растянуты, как паутина. Не перепутаете. Он улыбнулся, протягивая руку. Жора крепко пожал её, а Алёна кивнула и забросила рюкзак за спину. Они шагнули к двери, за которой бушевал холодный ветер, а флаг МГУ над избой трепетал, словно маяк в этом мёртвом мире. Дом радиста оказался небольшой добротной избой с немного облупившейся голубоватой краской. С крыши тянулись тонкие провода КВ-антенн, гигантской паутиной растянутые к ближайшим соснам. Поправляя рюкзак, Жорик оглядел антенны. — Здесь, — пробормотал он, кивнув на провода. — Надеюсь, техника в порядке. Они постучались и вошли в избу, где пахло дровами и старой электроникой. В углу, за грубым столом, сидел радист — молодой парень с всклокоченными волосами в потрёпанной куртке. Перед ним пошипывал динамиками какой-то старенький «Кенвуд», подсвечивая интерьер своей рыжеватой индикацией. Увидев путников, хозяин кивнул. — Зеленопольский вызвать? — спросил он, его голос был деловым, но спокойным. — Ага, — ответила Алёна, опираясь на стену. — Давай попробуем. Тот снова кивнул, взял тангенту и несколько раз гаркнул в эфир. Провода за окном слегка гудели на ветру, динамик потрескивал, пока через минуту из него не раздался хриплый, но знакомый голос. — Октябрьское, это Зеленопольский, приём, — сказала станция голосом Игоря, чётким, но с ноткой усталости. — Кто у аппарата? Девушка шагнула ближе, взяла тангенту из рук радиста, крепко сжав ее пальцами, и ответила усталым, но радостным голосом. — Гарик, это Алёна. Жора тут рядом. Приём. На том конце на миг воцарилась тишина, затем голос Разумовского стал живее, с лёгким облегчением. — Алёнка, Жорик, чёрт возьми, живы! — выдохнул он радостно. — Первый поезд дошёл, все целы. Что у вас стряслось? Почему пешком? Наклонившись к микрофону, Волин саркастично и с ноткой досады ответил. — Дружище, не поверишь, — начал он, поправляя очки. — Наш поезд накрылся. Шли на тепловозе хвостовом, головного-то у нас не было, вслепую считай. Ну и лось, зараза, выскочил. Прямо под головной вагон. — С рельс сошли? — Ага, и вся морда головного всмятку. Плюс рации в тепловозе вообще не оказалось — сняли, видать, ещё на Казанском. Так что даже на первый не смогли передать, что влипли. Короче, пиздец полный. Перехватив тангенту, Ванина добавила раздражённо: — Осталось только топать, Гарик. Повезло еще, что наткнулись на Октябрьское, приютили. Но до вас ещё пилить и пилить. Что делать, приём? Динамик потрескивал, пока Разумовский молчал, обдумывая. Затем его голос, спокойный, но твёрдый, снова зазвучал. — Понял вас, ребята, — сказал он. — Лось, говорите? Выше нос! Радуйтесь, что в лося всего лишь, а не в засаду гвардосов заехали! Слушайте: сидеть на месте смысла нет. Двигайте своими силами к Зеленопольскому. Держитесь лесов, обходите открытые участки, патрули шныряют. Карта у вас есть, компас тоже. Мы тут держим базу, ждём вас. Выдвигайтесь, как только сможете. Приём. — Приняли, Гарик, — ответила партизанка. — Двинем на рассвете. Береги себя, до встречи. Конец связи. — Лось, блин, — снова пробормотал Георгий и покачал головой. — Гарик, поди, ржёт там над нами. Ладно, спасибо за связь, дружище! Радист кивнул и слегка улыбнулся. За окном ветер посвистывал в проводах антенн, словно напоминая о связи, что всё ещё держала сопротивление вместе… Тишину разорвал резкий крик с наблюдательной вышки. Жора, инстинктивно схватив автомат, настороженно замер. Алёна, сжимая пистолет, шагнула к окну и выглянула, напрягая взгляд. — Гвардия! — повторял голос часового с вышки. — Десятка полтора с юга! К бою! Снаружи послышались шаги местных, спешивших к укрытиям. Московские бойцы — Олег, Дима и Сергей — выбежали из соседней избы с винтовками наготове. Её хозяйка, сунувшаяся было к двери, замерла и метнулась к печи, вытащив спрятанный карабин. Алёна коротко глянула на товарища, проверяя магазин. — Жорик, нам помогли, наша очередь! Пошли, врежем этим ублюдкам! Волин, хмыкнув, поправил очки и перехватил поудобнее автомат. — За МГУ! — отозвался он воодушевленно. — Октябрьское — земля нежелательных, а не их вонючая казарма! Лес вокруг деревни ожил тенями — отряд Росгвардии, человек пятнадцать в тёмных бронежилетах и с автоматами, двигался через подлесок. Бойцы уже занимали позиции: Олег и Дима укрылись за частоколом у южного края, Сергей залёг за перевёрнутой телегой; еще несколько вооружённых винтовками и дробовиками жителей Октябрьского рассыпались по домам, используя окна как огневые точки. Пригнувшись, Георгий рванул к ближайшему дому, где грубая баррикада из брёвен и старых бочек прикрывала окно. Алёна, следуя за ним, скользнула в лес, укрываясь с пистолетом наготове за толстой сосной. Первая очередь гвардейцев разорвала тишину, пули ударили по частоколу, выбивая щепки. Олег выглянул из-за укрытия, метко пальнул в ответ, и один из нападавших рухнул с бранным возгласом. — Слева заходят! — крикнул Дима, его голос перекрыл треск выстрелов. — Двое за деревьями, держите фланг! Жора прижался к стене дома и выглянул в щель между досками. Его автомат громыхнул, посылая очередь в сторону двух солдат, пытавшихся обойти поселение с юга. Один упал, но второй укрылся за пнём и начал отбиваться, ответные пули заставили Жорика снова затаиться. Выдохнув, боец проследил глазами за Алёной, которая быстрыми и ловкими движениями перебегала к следующему дереву. — Алён, правый держи! — рявкнул он, перезаряжая. — В клещи берут! Девушка кивнула и выстрелила из пистолета, целясь в мелькнувшую между соснами тень. Её пуля ушла в пустоту, но гвардеец замешкался на мгновение от звука выстрела, и Сергей снял его точным выстрелом из-за телеги. Повстанцы поддержали огнём из окон, их дробовики и винтовки били по наступающим, заставляя тех искать укрытия. Росгвардия, несмотря на численное преимущество, двигалась осторожно, их очереди рвали кору деревьев и сбивали с изб куски штукатурки. Прижавшись к стволу и тяжело дыша, Ванина перезарядила пистолет. Она заметила, как двое солдат пытались подобраться к избе с флагом и выстрелила, заставив их залечь. Георгий перекатился к соседней баррикаде; его бронекомбинезон принял на себя несколько щепок, отлетевших от бревна. Он дал длинную очередь, прижимая росгвардейцев к земле, и крикнул через плечо: — Мужики, обходи сзади! — его голос был хриплым, но уверенным. — Надо их от леса отрезать! Олег, кивнув, махнул Диме, и они, пригнувшись, начали пробираться через подлесок, чтобы ударить по флангу. Стрельба эхом разносилась по лесу, пули вышибали фонтанчики земли и листьев. Алёна, выждав момент, перебежала к следующему укрытию — старому пню, за которым держал позицию ещё один из местных. Пожилой мужчина с дробовиком, лицо которого вспотело, несмотря на холод, буркнул ей, стреляя поверх пня: — Опять за жратвой нашей пришли, совсем с голодухи озверели, уроды! Бей гадов! Со своих тыловиков пусть спрашивают! Девушка, сжав зубы, кивнула и выстрелила снова, целя в росгвардейца, пытавшегося поднять голову. Жора, засевший у дома, продолжал прицельно бить короткими очередями, экономя патроны. Остальные повстанцы, занявшие позиции в домах и за частоколом, держали оборону, но гвардейские мародёры, числом около пятнадцати, продолжали напирать, их тёмные бронежилеты мелькали между соснами. Внезапно воздух разорвал глухой взрыв. Граната, брошенная одним из гвардейцев, рванула метрах в десяти от Алёны, взметнув комья земли и щепки. Не успев среагировать, та вскрикнула и повалилась на спину. Её куртка мгновенно пропиталась кровью. Осколки разорвали бок и плечо, а лицо побледнело, глаза закатились. Заметивший её падение Георгий истошно заорал, перекрывая голосом треск автоматов: — Алёна! — Он перекатился к ней, игнорируя свист пуль, и упал рядом, прикрывая её телом. — Держись! Блядь, мужики, Алёну ранили! Её дыхание было слабым, пистолет выпал из руки, а кровь растекалась по одежде. Снова безумно проревев и дав короткую очередь по росгвардейцам, Жорик заставил их залечь и потащил соратницу за пень, где укрытие было понадёжнее. Не теряя времени, не обращая внимания на дрожь в руках, он сорвал с пояса аптечку, одновременно пытаясь зажать рану куском ткани. — Олег, Дима, прикройте! — рявкнул он, хрипя от ярости. — Девку подбили, бляди путинские! Олег кивнул из-за частокола и снова открыл огонь, его винтовка била по флангу, где солдаты пытались обойти поселение. Дима, пробравшись через подлесок, поддержал его, а метко бивший из-за телеги Сергей уложил ещё одного нападавшего. Повстанцы, несмотря на потери — двое местных уже лежали неподвижно у одного из домов, — дрались яростно, используя каждое укрытие. Продолжая прикрывать Алёну, Георгий упёр автомат в пень и вёл огонь одной рукой, пока наконец не заметил, что теряющие людей под напором защитников росгвардейцы начали отступать. Последние мародёры, поняв, что поселение не сломить, исчезли в лесу, оставив за собой несколько тел. Тишина, наступившая после выстрелов, казалась оглушительной. Олег, высунувшись из-за укрытия, крикнул: — Отбой, отбились! Проверяйте раненых! Тяжело дыша, Волин склонился над подругой. Её лицо было бело, как снег, а кровь продолжала сочиться через ткань. Стиснув зубы, он подхватил её на руки, игнорируя боль в спине, и рванул к ближайшей избе, где местные уже начали собирать других пострадавших. Сергей, хромая от лёгкого ранения в ногу, окликнул Жорика с тревогой в голосе. — В медпункт её, быстро! — крикнул он, указывая на соседний дом, и подбежал помочь с переноской. Внутри избы, превращённой в импровизированный медпункт, пахло йодом и дымом. На столах лежали бинты, старые хирургические инструменты и флаконы с антисептиком. Георгий осторожно положил раненую на застеленную чистой тканью лавку. Его руки дрожали, но он изо всех сил старался сохранить самообладание. Женщина, что недавно кормила их с дороги, метнулась к лавке с миской воды и чистыми тряпками. — Держись, девочка, — пробормотала она, промывая рану. — Где доктор, чёрт возьми?! Снаружи послышались крики местных, бегающих по поселению: — Где Степаныч?! — орал кто-то у частокола. — Проверьте дома, он где-то тут! — За дровянником был! — откликнулся другой голос. — Перевязывал раненого! В избу вбежал один из партизан с криком облегчения: — Нашли Степаныча! — крикнул он. — Он в порядке, уже идёт! Дверь распахнулась снова, и в избу вошёл врач — высокий и жилистый мужчина лет пятидесяти с коротко стриженными седыми волосами. Его лоб был изрезан морщинами, словно карта старых сражений, а серые и холодные, как сталь, глаза выдавали как профессионализм, так и огромный и жёсткий жизненный опыт. Выцветшая военная куртка доктора была покрыта бесконечными следами отпоротых нашивок, на плече висела потрёпанная сумка с красным крестом, а в движениях чувствовалась усталость человека, повидавшего слишком много ран. Это был бывший военный хирург, а нынче верный товарищ жителей Октябрьского — Пётр Степанович.