искупление

После того, как все было кончено, и не было больше Донны, – его Донны, его доброй, верной подруги, – Доктора повлекло возвратиться назад. Назад, в самое сердце Второй мировой. Потому что в голове его бушевала война, без конца стонало, выло что-то, разрывалось, переворачивалось. Грубость, серость самой беспощадной действительности была ему потребна сейчас, как спасательный круг; как одно мгновение тишины среди бури, в которой не слыхать даже собственных мыслей. Далеко тянулись траншеи по скорбной, почерневшей от крови земле. Мрак и горе, и могильный холод встречали его повсюду одними и теми же. Выстрелы раздавались то дальше, то ближе, перекатывался по округе их неумолкающий треск. Доктор, разумеется, ненавидел войну, но эта война была не его, и душа уныло забывалась под ее однообразную песнь. То тут, то там замечали этого странного, не по форме одетого человека: брюки по колено в грязи, красивое, отрешенное от всего, перемазанное сажей лицо. Миновало всего только шесть дней, прежде чем он нашел Джека. Не хватало дать ему узнать себя, чтобы окончательно испортить всё и так безнадежно испорченное, и поэтому Доктор упорно держался подальше, пока уж и этого не смог выносить. Он пришел к нему глубокою ночью, когда всем людям Джека полагалось перехватить несколько минут драгоценного сна. Лагерь был убран непроницаемой темнотой, и под ее плотной вуалью Доктор мог подобраться поближе, не боясь, что Джек узнает его в последние дни жизни вселенной. Разве только небо зажжется над их головами, но тогда уже придется решать проблемы похуже. Доктор был одинокий, озлобленный, самого себя за злобу порицающий зверь, что несмело сокращал круги подле своего человека, не смея заглянуть ему в лицо прямо и просто. Он не только опасался себя показать. Он больше не хотел походить на себя, – того, другого себя, который путешествовал сейчас преспокойным образом с Роуз, и мог улыбаться на ее улыбки, и смеяться на ее смех. Он сжигал миры, он потерял своего лучшего друга. И если хоть одна вина, теплая, дрожащая, человеческая вина, что грустно волочилась в хвосте длинной вереницы других, могла еще получить искупление, то Доктор сделает это, о, конечно же, сделает. Вот как вышло, что он прижался к плечу Джека плечом, очень тесно, и поцеловал его не глядя, впотьмах. Губы Джека подавались под его губами с готовностью, потому что же это был Джек. Его ласки, играя ослепшими чувствами Доктора, обтекали по нем зажигательной смесью и забирали глубоко, до самого дна. Короткий головокружительный провал в памяти отделял Доктора, сидевшего прямо, застегнутого на все пуговицы Доктора, от того, что катался теперь в страстных схватках с Джеком по холодной грязи. Галстук Доктора сбился, перетянул ему горло, брюки были спущены до колен, рубашка распахнута, и руки Джека на его теле – везде, везде. Руки Джека были сильные, заледеневшие руки, точно это сама отравленная ужасом ночь больно вонзалась пальцами в кожу Доктора. - Прости, – шептал Доктор. Прости, прости, прости меня, – думал он. Джек ничего ему на это не отвечал. Он бродил ладонями по его бедрам, сжимал их с тяжкой настойчивостью. Доктор кожей чувствовал неправильность Джека, словно рой жадных до живой крови паразитов. И следы от укусов расцветали повсюду, и он не хотел, не хотел никогда доводить ни до чего такого подобного, потому что это было неестественно, ненормально. Когда Джек сунул в него палец в остывающей слюне чуть нежнее, чем мог, Доктор тихо, уязвленно ахнул: так отчаянно бились в груди сердца. Страшно было, как бы Джек не почуял двойного пульса тою рукой, что ходила теперь в нутре Доктора, или той, что сжимала его постыдно сочащийся смазкою член, изнывающий от отвратительного, преступного наслаждения. Неправильно, неправильно, до чего же это все было неправильно. Но таков был путь покаяния, путь искупления, и Доктор грубо затыкал рот своим с ума сходившим инстинктам. - Я не стану тебя трахать, – прошептал Джек, – Ты еще совсем мальчишка. И Доктору хотелось только смеяться, смеяться. Вместо этого он выгнулся в объятиях Джека, тонким, длинным, бледным, изворотливым телом на безбожно пропитавшей всю его одежду грязи, чтобы толстые, упоительно толстые пальцы брали его зад еще глубже. Имя Джека и еще что-то, новая, без дыхания, без голоса, просьба простить – запорхали на губах призраки слов. Но Доктор прикусил себе язык. Никаких больше дешевых уловок, никаких сложностей. А Джек и не думал ничего усложнять. Он только трахал Доктора пальцами, один и тот же четкий, надежный, уверенный ритм. Давление, ослабнув, опять нарастало, давя, давя его изнутри; не давало себя забыть и ни на миг не перестававшее жжение. Легкость в голове, блаженная легкость, сырая, обнаженная реальность заполняла Доктора доверху, пока уж он чуть было не коснулся разума Джека своим, – безумная, невозможная, самоубийственная мысль. После того, как и с этим было покончено, Джек отстранился, затих. И Доктору осталось только возвратиться прежней дорогой, одинокой дорогой до Тардис, гадая, помог ли он хоть кому-то хоть чем-нибудь.