Играя Гордыню

Солнце, так раздражающе-ярко бьющее в глаза, Эмилию вовсе не будит, потому что она совершенно точно не заснула в дороге, просто… прикрыла глаза на несколько минут. — Бетти без разницы, чем ты там занимаешься в свободное время, я полагаю, — отвечает сидящая напротив неё Беатрис, не отрывая взгляда от книги в руках. Отстранённо. Это привычно. Так же, как далёкий год назад, до пожара, до Святилища — разница только в том, что теперь нет библиотеки, в которой она может укрыться; Беатрис теперь всегда такая с тех пор, как закончилась битва в Пристелле. Это закономерно. Душевная боль от потери контракта это то, что Эмилии знакомо слишком хорошо. — Но, должна заметить, твоё сопение весьма раздражает, — после недолгого молчания добавляет Беатрис удерживая, но не перелистывая, следующую страницу, — Ляг спать нормально, я полагаю. …Может, не так уж и отстранённо. Жест неумело скрытой заботы в груди Эмилии разливается теплом, позволяющем прорасти маленькой улыбке. — Не могу сейчас спать, — она качает головой, окончательно стряхивая сон, и, желая сменить тему, спрашивает: — Что ты читаешь? Беатрис вздрагивает и роняет страницу, которую держала. С открывшейся Эмилии стороны — пустую. Она жалеет о своём вопросе в ту же секунду. — Я- — Не вздумай извиняться, — отрезает Беатрис, ничуть в тоне не меняясь, — Бетти уже вдоволь насмотрелась на пустые страницы. Подобная чушь больше ничего не значит. Эмилия молчит. Что бы Беатрис ни сказала, только незнакомый с ней человек не прочтёт в этих словах спрятанной за равнодушием застарелой боли. — Тем более, что эти… Не такие уж и пустые, я полагаю, — тихо, но твёрдо заканчивает она, и захлопывает книгу. «Беако» — гласит её же почерком надпись на розовой обложке, оставляя под собой очевидное пустое место. Более чем на половину потрёпанные, явно не единожды перелистываемые когда-то страницы совершенно пусты — Эмилия, с неохотного разрешения Беатрис, сама проверила не менее десятка раз. Только несколько страниц, может быть, десять из всей толщи, частично заполнены. Чернильным отпечатком небольшой ладони, явственно оставляющим пустое место как минимум — для второго; неаккуратно нарисованными фигурами, отдалённо напоминающими Пака; символами на неизвестном языке, тоже — почерком Беатрис, которые она сама не помнит, как выводила… Полная тарабарщина — вот и всё, что осталось от дневника, который вёл их «потерянный человек». Кто-то настолько важный, что боль раскалывает голову, стоит только подумать о днях «до». Его отпечатки читаются в странных словах, в из ниоткуда взявшихся привычках; в комнате, слишком большой для одной Беатрис; в их ничем — ничем! — необъяснимой удаче прошедших дней. Следы-пустые-пятна. Кого-то, оставившего после себя так много, даже исчезнув, невозможно не искать, и пусть это гонка за тенью, но… — Мы найдём его, — отвечает Эмилия, и это одна из немногих фраз, которые она может сказать с такой уверенностью. Эта вера — тоже след. Беатрис, вопреки ожиданиям Эмилии, не отвечает, привычно, кивком — только поджимает губы и сильнее сжимает в пальцах книгу. Эмилия, на секунду, боится. — В чём дело, Беатрис? С контрактом что-то не то? Не мог же он, вот так просто… — Тц, хватит суетиться! — Беатрис дёргает головой так резко, что движение заставляет взметнуться пряди волос, — Контракт… Она прерывается, тянет руку к сердцу, и продолжает, но намного тише: — Далеко и безмолвно, как обычно, я полагаю. Просто… существует. Эмилия молчит. — Что, если… — это ново — видеть Беатрис такой, чуть слышной, уязвимой, подбирающей слова, — …если он не хочет, чтобы его находили? — Беатрис… — Что, если, — она продолжает, и в горе её голос набирает силу, — Если как матушка–! — Он бы тебя не бросил! — Эмилия перебивает громким восклицанием, совсем не по этикету, который так старательно изучала много месяцев, — То, что он пропал, не значит– — Откуда тебе знать? — шипит Беатрис, — Бабби ведь тебя тоже! -. И осекается. Смотрит, ранено, и Эмилия не будет, да и не сможет никогда притворяться, что эти слова не задевают, но они же и подкрепляют её уверенность. Пока Пак не разорвал контракт, её воспоминания о лесе Элиор были точно так же злостно стёрты. — Пак не бросал меня, — она отвечает непоколебимо твёрже, — и то, что я не могу вспомнить, как справилась без него, означает, что и тогда со мной был наш Потеряшка. Беатрис молчит. — Кролик, убийцы, Розвааль, да всё это ещё и со мной в лидерах… Думаешь, человек, который остался с нами даже в такой ситуации, бросил бы тебя так легко? — …Это просто догадки, — она отворачивается, — какой смысл предполагать… — Ну, то, что ты приняла его руку — достаточное доказательство, разве нет? — ответ приходит так легко, что Эмилия робко улыбается, — Не думаю, что ты доверилась бы кому попало. Беатрис поворачивается обратно, бледнеет, краснеет, и… — Хмф, — фыркает будто недовольно, но Эмилия всё равно видит, как едва-едва дёргаются уголки её губ, — И вправду, Бетти не выбрала бы никчёмного человека. Иногда, полагаю, и от тебя можно услышать умные вещи. Эмилия смеётся. В последнее время слишком много забот на них свалилось, и то, что они могут вот так улыбаться, решившись на последнее доступное средство — действительно, чудо. Смех прерывается, когда карета останавливается так резко, что Беатрис чуть не выпадает из своего сиденья. — Ах… похоже, мы приехали, — заключает Эмилия, поправляя нахлынувшие на лицо волосы. — Тц, что за неуклюжий дракон! — восклицает Беатрис, откинув за спину кудри, являя совершенно отличный от того, что был минуту назад, бодро-недовольный настрой. — Ну, Беатрис, не обижай Патраш. Я уверена, она старается изо всех сил. — Нет, она делает это специально, — к их диалогу из-за открывшегося на козлы окошка присоединяется голос Рам, — Холодный, удивительно подлый расчёт. Хм, настоящий талант. — Не хвали подобное, я полагаю! Эмилия вылезает из кареты. К этому моменту Рам уже распрягает Патраш, которая что-то на своём, драконьем, щебечет, поочерёдно поскрёбывая когтями дорогу. — Должно быть, она нервничает без Отто, — вздыхает Эмилия, — нужно будет купить ей чего-нибудь вкусненького на обратном пути. — Сомневаюсь, что вы найдёте здесь подобный магазин, — Рам, не поворачиваясь, осаждает её настрой, — Не отвлекайтесь, леди Эмилия. Сейчас нужно решить куда более важные вопросы. Холодный тон горничной и возвращает Эмилию к той самой мысли, которая лишила её сна на несколько предыдущих ночей. — …Но, чтобы вы знали, мне это всё ещё не нравится. — Мнение служанки веса не имеет, — фыркает вылезшая следом Беатрис. Она спускается со ступеней медленно, неуклюже придерживая пышное платье, категорически игнорируя протянутую Эмилией руку. Её розовые туфельки стукают о камень мостовой, окончательно возвращая мысли Эмилии к суровой реальности. Дальше, за ворота стены, отделяющей от внешнего мира «Погребённый Двор» — подземную тюрьму — им придётся идти пешком. — Я понимаю твою подозрительность, — произносит Эмилия, прямо встречая взгляд Рам, — но всё же… Раз от успеха миссии зависит не только наша судьба, нужно предпринять все меры. Рам, уже закончившая с размундировкой Патраш, чешет её под мордой, но обычно довольный этой лаской дракон в этот раз только отклоняет голову и грузно усаживается на лапы. — Умный зверь. Чует, что культисты до добра не доведут, — вздыхает Рам, скрещивая руки на груди. — На него не действует забвение Чревоугодия, — настаивает Эмилия, — и Анастасия сказала, что он готов сотрудничать… — Бетти всё равно, кто это, — редко можно увидеть Беатрис, поддерживающую чью-то сторону в дискуссии, но в этом вопросе она была, пожалуй, даже непоколебимее Эмилии, — если он поможет найти моего контрактора, то может, полагаю, быть хоть самой ведьмой. Рам поднимает руки в знак капитуляции. — Ха. Нет необходимости так защищаться, — говорит она с ухмылкой, — то, что решение мне не по нраву, не значит, что я собираюсь с ним спорить. Тем не менее, кто-то здесь должен сохранять ясность ума. — Спасибо тебе за это, Рам, — искренне благодарит Эмилия. Ей известно, что рациональностью она не блещет, и иметь на своей стороне союзников с холодным разумом, таких, как Рам и Отто — действительно большая удача. …Хотя, может, закономерный результат? Потеряшка вполне мог приложить руку и к этому. Постоянно в себе сомневаться, конечно, плохо, но отчего-то Эмилия совсем не чувствует себя при этом неудачницей. Размытых воспоминаний в её памяти слишком много, и оттого она точно уверена — этот человек был важен. Когда после долгой дороги возвращаешься домой, очень приятно находить свои вещи на тех же местах, где их оставила. А если вещи исчезли? Было бы невежливо ставить на их место что-то другое, так почему с воспоминаниями это должно срабатывать иначе? …Поэтому, она не будет делать заключений о тех вещах, в которых не уверена. Как бы их ни было много, одно ей известно наверняка: в них она была счастлива, как никогда одиночкой в замороженном лесу. Воспоминания последнего года наполнены пусть смазанными, но яркими, светлыми пятнами. — Хмф. Меньшего от этой служанки и не ожидалось, — из мыслей Эмилию вырывает хмыкнувшая Беатрис, — Но долго ли мы будем тут стоять, я полагаю? — Похоже, нам не придётся вообще никуда идти, — вдруг говорит Рам, а затем приседает в реверансе, — Приветствую, леди Анастасия. Эмилия оборачивается, и, вправду завидев приближающуюся к их группе торговку, тоже здоровается. — Рада встрече, леди, — с привычно-вежливой улыбкой произносит Анастасия, — Вы заключили верно — нам с вами нет смысла спускаться в это место. Там, право, нет ничего, что вам стоило бы видеть. Для сопровождения этого человека моего рыцаря достаточно. Повисает молчание. — Прошу меня простить, — тишину прерывает Рам, — Одного рыцаря для архиепископа? Эмилии известно: Анастасия умнее, опытнее, проницательнее, и, вместе со всем этим, изворотливее, но, в первую очередь, она — надёжный партнёр. Эмилия была той, кто согласилась оставить ей решение вопроса с заключённым, и даже со всем этим всё равно напрягается от озвученного Рам факта. На ум моментально приходит Регулус, совершенно не задетый даже сильнейшими её заклинаниями. Для такого чудовища едва не оказалось мало и Святого Меча. — Понимаю ваше недоверие, Рам, — Анастасия прикрывает глаза и продолжает с прежним спокойствием, — Вы поймёте, когда с ним встретитесь. Они должны подойти в скором времени. — Жду не дождусь, — буркает Рам, скрестив руки на груди, и откидывается на повозку, явно не желая развивать мысль. Анастасия хмыкает. — Вижу, не всем в вашем лагере пришлась по вкусу моя идея, леди Эмилия. — Отто тоже был против, — честно признаётся Эмилия, — И я прекрасно понимаю, что это опасно, и культ доставил нам о-о-очень много проблем, но всё же… Это не причина не воспользоваться возможным преимуществом. — А вы стали на удивление расчётливы, леди Эмилия, — ахает Анастасия, сложив вместе ладони, — Я приятно удивлена. — Ты думаешь? — краснеет Эмилия, — Ну, я просто считаю, что, возможно, не все культисты обязательно плохие? Наверное, и среди них могут быть немножечко хорошие?.. — …Ах, не берите в голову. *** Смотреть на Юлиуса влюблёнными глазами спасённой принцессы это тот позор, от которого Субару вряд ли когда-то сможет отмыться, а как небольшое дополнение ещё и не очень логичная реакция от предположительного Архиепископа, поэтому он напоминает себе вернуться к единственно-действующей тактике выживания в этом чёртовом месте. Юлий. Ю-л-и-й, запомни по буквам и выбей татуировкой себе на языке — враг, очень тебя презирающий хороший парень. — …Прайд, — кивает этот парень. Субару, как и в прошлый раз, не может воспринять нейтральный тон иначе, чем как если бы Юлий нашёл в его сердце рану и от души поковырялся в ней пальцем. — Не ожидал увидеть тебя снова так скоро, парень-рыцарь, — он улыбается, в этот раз даже искренне, — Я уж подумал, ты про меня забыл. Короткая фраза требует больше сил, чем могло бы показаться, и сразу по её окончанию Субару ощущает некоторую нехватку воздуха. Пока он пытается тихо отдышаться, Юлий никак не шевелится. Молчание затягивается. Сквозь мысли о равномерном дыхании в Субару нарастает беспокойство, и он переигрывает в голове собственную фразу. …Ах. Чёрт, ошибся, ошибся-ошибся-ошибся– — Я-то думал, с твоим полномочием нет проблемы в том, чтобы предсказать моё появление, — ровно отвечает Юлий. Идиот. Расслабился, думал, всё в порядке, раз это Юлиус? Сам же сказал, он — враг, так с чего ты взял, что можешь позволить себе выйти из роли? Пока не поздно, стоит найти способ здесь умереть- Ай, да заткнись уже. — Ха-а… Что мне теперь, жить мыслями о тебе? — Субару набирает воздуха побольше и кривит лицо в гримасе, — Фу, нет, спасибо, моё сердце уже занято, пока-пока. Юлий моргает. — Что? Жизненный урок номер один: нужно уметь жить настоящим, — снисходительно фыркает Субару. …Наверное, как-то так бы сказал человек, олицетворяющий Гордыню? Не так-то просто, будучи грязным вонючим заключённым, внушить себе мысленное превосходство хотя бы над кем-то. — Можешь достать палку из задницы, когда ситуация будет по-настоящему опасной, я вас уберегу, уж поверь, — продолжает Субару, и, вообще, во всём этом цирке, наверное, что-то есть, — Хотя, можешь и не верить, мне плевать на твоё мнение. Мы идём, или что? Мне предсказать, каким маршрутом нам пойти, чтобы ты не наступил в крысиное гов–кха-кха… …Понял, слишком разгоняться словесно тоже не стоит. Субару чувствует на вспотевшей шее холодок и потяжелевшую резко голову, и решает, что человек, поставивший галочку напротив «подавление-маны-Тир-2» — сраный мудак. Типа, да ладно тебе, мана от малюсенького духовного контракта явно не стоила того, чтобы Субару тут помирал от пары шуточек. — Нет, — вздыхает Юлиус, и это, на секунду, так знакомо, что у Субару снова ползёт на лицо улыбка. Он её подавляет, — Идём. Субару картинно округляет глаза. — А, серьёзно? И что, не будет никакой беседы навроде «бла-бла-бла, не дыши, не перди, не делай то-сё, а то сдохнешь»? — потому что ему нужно знать правила, — давай, Юлиус, подскажи, как много нужно сделать, чтобы ты убил культиста? — Техника безопасности? Расскажи, с чем мне работать, Юлий-ччи. И только сейчас — страшно — в глазах Юлиуса что-то блестит так, как Субару ещё никогда не видел. — Попытаешься кому-нибудь навредить — умрёшь. Эта конкретная фраза, сказанная этим конкретным голосом обрушивается на Субару, как ведро ледяной воды. Замерзает будто сам воздух. Во рту как-то резко становится ещё суше, чем уже было, и Субару сглатывает густую слюну со вкусом ржавчины. — Попробуешь сбежать или снять наручники — умрёшь. — Используешь магию, даже минимально — умрёшь. — Посмеешь связаться с культом — и я перережу тебе горло. Юлиус продолжает так же спокойно, как если бы читал инструкцию по уходу за ножами. — Всегда находишься там, где я тебя вижу. На мои команды реагируешь немедленно. Рассказываешь всё, что узнаешь своим полномочием. Он делает паузу. Смотрит на Субару несколько мгновений, не моргая. — Попытку симулировать слабость расценю как манипуляцию. …Симулировать! Посмотри на него, а не пошёл бы ты знаешь куда?! Знаешь, сколько слабости сейчас в этих костях?! Да его едва ноги держат, и дышать тяжело, он уж молчит о больной голове и переваривающем самом себя желудке; Субару, может, с удовольствием сейчас разлёгся да поспал тут на этом классном ковре, но нет, он же почему-то тратит свои силы и время на этот идиотский диалог, типа, знаешь осмысленные предложения, открытые глаза? Ты хоть представляешь, сколько адреналина на это требуется?! Да тебе повезло, что ты такой страшный, что сердце бьётся вот так, тук-тук-тук, совсем сумасшедше, да и… Попробуй, сам просиди в подвале месяц-два, рыцарская ты свинья! Взгляд Юлия спокойный, чистый. Ледяной. Козёл, блять. — Достаточно ясно? …Не убегать, не колдовать, особо не ныть, ходить за Юлием, как утёнок за мамой-уткой и ублажать его хотелки. Понял. — Кристально, — Субару сглатывает ещё раз, только новой слюны во рту ещё особо не накопилось, и, стекая в горло, она его только раздражает. Кашель подавить совсем не получается. Субару честно пытается, но это только усугубляет процесс, и где-то в середине он уже смиряется и кашляет от души, что аж глотку раздирает. Юлий терпеливо ждёт, пока его отпустит, без особого сочувствия, но Субару не ждал бы его, даже если бы они всё ещё… дружили, наверное. Когда Эмилия спрашивала, он всегда отвечал, что они с Юлиусом не друзья. Получил, что хотел. — Аллергия на придурков, — хрипит Субару, когда его, наконец, отпускает, — Долго стоять будем? Он был тем, кто обронил эту фразу с вызовом, но когда Юлий, правда, делает шаги в сторону выхода, Субару не следует за ним. Цепь между ними, до того свободно висящая, постепенно натягивается, пока не издаёт звонкий бряк. Давление на запястья, появившееся после этого, совсем не такое сильное, как когда цепь была в других руках, но Субару, за пару минут уже отвыкший, всё равно весь содрогается. Больше от неожиданности, чем от боли — хоть что-то хорошее есть в онемевших от ненавистных кандалов пальцах. — Ну? — подгоняет обернувшийся Юлий. Субару кивает и отмерзает от пола. Так они и идут. Юлий впереди, метр цепи между ними, и Субару. Ещё парой дней раньше, он, может, из принципа бы припустил вперёд, чтобы идти бок о бок и нет-нет да тыкать Юлиуса по поводу чего-нибудь, а то чего он такой кислый — но сейчас, правда, сил на что-то подобное нет совсем. …Ну когда эта тюрьма уже закончится? Шаг, ещё шаг, пропетлять по коридорам здесь и там. Тот факт, что после известных Субару дверей открывается целый новый корпус, по большей части, угнетает ощущение пересечённой финишной прямой. Хотя, скорее «стартовой линии». …Начнём с нуля ещё разок, а, Субару? Шутка-не-шутка выходит совсем уж невесёлой даже в мыслях. …Ещё долго? Может, вот сейчас? И вовсе необязательно замедлять шаг, тупорылый Юлий. В жопу засунь своё высокое сочувствие, три страницы тут декламировал, за какие действия снесёшь мне голову. …Хотя, знаешь, ты прав, не торопись, погоди, лестница — это серьёзный босс. Нахрен кому-то столько лестниц? Субару спросил бы вслух, начал бы увлекательную, в теории, дискуссию, только воздуха не хватает, ещё и Юлиус, весь такой из себя идеальный рыцарь, совсем-совсем молчит, ни словечка осуждения, что даже перестал быть страшным. Адреналин — закончился. Рявкни-ка что-нибудь злое, Юлий, а то я щас прям тут и отрублюсь. — Что? — переспрашивает Юлий, этим своим холодным незнакомым тоном, и, да, это работает. — Ты в помёт наступил, говорю, — ухмыляется Субару сквозь одышку, — Дерзкий злобный план увенчался… ха-а, успехом. Юлий не отвечает, потому что, да. Не смешно. …Прямо на идеально-белой туфле, ха. Немножечко смешно. Субару так старается одновременно и хихикать, и дышать, и подниматься по лестнице, что не замечает, когда она заканчивается. …Да неужели. Мы уже можем где-нибудь откинуться? Перед Субару открывается… Ну, в первую очередь, выжженная сетчатка. Солнце снаружи слишком яркое, воздух — слишком свежий, слишком много слишком шумных людей, и, Юлий, остановись хоть на… Даже не нужно позориться и рот открывать. Да, стой тут и жди, пока я проморгаюсь и продышусь. Это тебе за то, что не помнишь меня, понял? Вот и терпи теперь. …открывает вымощенный камнем двор, да. Широкий, прямоугольный, в отдалении даже есть зона для прогулок — естественно, не для таких крутых заключённых, как Субару, которого разместили в самой-самой глубине и доставали только на допросы. …Слишком большой двор. Зачем людям такая большая площадь, неужели они не устают так много ходить?.. Продолжая идти за Юлием, Субару коротко оборачивается на оставленное позади главное здание. Тёмное, серое, уродливое, как и всё здесь. Очень небольшое, потому что самый сок уходит вглубь; слишком небольшое — по ощущениям Субару, прошедшего словно пару футбольных полей, и это, наверное, не слишком хороший знак. Оно позади. Это главное. Теперь осталась только поездка с классом сквозь кишащую монстрами пустыню, до Башни Мудреца-мизантропа, уничтожающего всех, кто в неё сунется, да уговорить его помочь вернуть в мир парочку имён. Делов-то. …Впервые после того, как он полностью разбился там, в столице, перед Рем, грядущее кажется ему слишком непосильно-тяжёлым. — Тебе лучше отработать свое жалование как следует, — бурчит Субару совсем убито. Юлий не отвечает. — Ты же рыцарь рыцарей, так? Доведёшь нас до башенки без особых потрясений. Туда и обратно, как в магазин сходить, — монотонно продолжает Субару, — Я буду говорить «ой, там страшное чудище справа», потом слева, ты их рубишь на салат и мы на месте. Всё ещё молчание. — Да и пожалуйста, ты мне тоже не особо нравишься, — Субару закрывает глаза, не переставая идти, и продолжает вот совсем уже легко и приятно, потому что быть раздражающим и выбить из Юлия хоть словечко — его новая миссия для того, чтобы не уснуть по дороге. … — Да ладно, Юлий-ччи, скажи мне, — Субару уже плевать и на одышку, и на боль, и на сон, и на солнце и вообще на весь мир, кроме камня под ногами и возможного ответа, — Коротенько: да или нет? Сколько проблем несколько зверодемонов может доставить парню с аж шестью духами? Шаги впереди — прекращаются. Цепь звенит, но Субару ещё недостаточно загрузился, чтобы так быстро среагировать — поэтому он только открывает глаза, не сбавляя шага. В Юлия он не врезается только потому, что тот хватает и удерживает его за ворот тюремной робы. Субару задерживает дыхание и зажмуривается рефлекторно, в ожидании… Сам не знает чего, но явно не брошенного прямо в лицо тихого, острого: — Это твоя тактика? — он приоткрывает один глаз, и обращённый на него грозный взгляд золотой радужки навевает ассоциации с хищной птицей, — Выискиваешь место, куда бы больнее ударить? …Субару осознаёт, что происходит, и от этого у него в сердце разливается неподдельный, леденящий ужас. Он же не это имел-!.. — Какая жалкая привычка, — шипит Юлий, как выплёвывает, и Субару впервые слышит в словах Юлиуса, всегда безупречного, истинный яд, — Не пытайся играть на чужих чувствах. Второй раз я этого терпеть не стану. И отпускает. Плавно ставит Субару на ноги, иначе он бы, наверное, так и упал задницей на булыжник, и, тут же развернувшись, продолжает идти, не оставляя и шанса передохнуть после этого потрясения. Субару шагает следом на новой энергии, подаренной заполошно стучащим сердцем. Мир перед ним сужается до точки у Юлиуса меж лопаток и мысли о вдохах-выдохах-снова-вдохах… Ещё вдох. Пауза. Выдох, длиннее. Ещё раз… …Теперь он в чужих глазах — злостный манипулятор, просто блеск. Желание наплевать на эти вдохи и выдохи, догнать, потрясти за ворот и крикнуть громко в лицо, какой Юлиус беспросветный идиот и ничего не понял… А может, так лучше. Подавляет тёмная, уродливая мысль из того уголка души, что в этой темнице уже давно перегнил и высох до пепла. Много преимуществ тебе дало цепляться за невиновность? — разматывается клубок, — Но стоило дать им то, о чём они просили — и вот, ты уже здесь, наслаждаешься солнцем и всем таким. Так… надо оно тебе? Говорить «вы ошиблись» и «я невиновен» — а сработало хоть раз? Сработало это, когда Рем убила тебя за то, что от тебя пахнет ведьмой? …А вот это было больно. Субару встряхивает головой, отгоняя пришедший в голову бред, и прибавляет шагу, чтобы нагнать Юлиуса и идти сбоку от него. — Не знаю, что ты там подумал, — выпаливает он прежде, чем рот откроет явно недовольный этим действием Юлий, и ярко, со всей страстью врёт: — Но на твои жалкие чувства мне совершенно плевать. Юлий останавливается и сводит брови, но Субару, коротко вдохнув, продолжает, не оставляя ему паузы на подумать: — Тебе больно? Это не моя проблема, — шипит он, где-то в глубине души наслаждаясь тем, как при этом играют желваки у Юлиуса на челюсти, — Всё, что меня интересует — сможешь ты следовать моему плану. Если кто-то из вашей компании собирается обрыдаться от того, что я задал обычный вопрос… Субару прерывается. Потому что ему нужно вдохнуть снова — но обыгрывает это, как намеренную паузу, и улыбается ярко, и, как только может, издевательски. — …Значит, до моего уровня вы не дотягиваете, и нам стоит развернуться и пойти обратно. Он представляет, как это выглядит. Приходишь ты, безупречный рыцарь, в одну из самых серьёзных тюрем страны, и в ней тебя начинает прессовать сопля с твоё бедро толщиной, вся покалеченная, и говорит между кашлевыми припадками, что ты до такой императрицы не дорос. Смех, да и только. Представляет, и только поэтому… — Если вы не способны даже до башни добраться, вы — балласт, — цедит он, и понимает, что заканчивать нужно сейчас, потому что силы в голосе на ещё одну такую тираду точно не хватит, — и я не собираюсь вас тащить. Всё, конец. Слушались бы руки — Субару пальцы бы скрестил на счастье. …В крайнем случае, если Юлий сейчас передумает и прогонит его, то Субару сможет вернуться в камеру и просто там умереть, так? — .Ха. Да ты и вправду… Юлий медленно поднимает руку, и Субару холодеет. Ударит, нет?.. Он… откидывает чёлку. Этот, прости господи, великолепный пидор великолепной рукой откидывает великолепную чёлку привычным движением, которого Субару не видел уже, кажется, целую вечность, и у него чуть ли не слёзы на глаза наворачиваются от того, как это успокаивает. — …Что ни на есть, Гордыня, — цедит Юлиус с глазами яркими, точно сегодняшнее солнце. Цвет презрения, пожалуй, но Субару не привыкать. — Хм, ещё бы, — он закатывает глаза с ухмылкой. А затем, поддавшись душевному порыву, игнорируя боль в отсутствующих ногтях и пульсацию в запястьях, разводит руки, насколько позволяет цепь, и чуть приседает в реверансе. — Собственной персоной, Архиепископ Гордыни, — скалит он зубы, — Нацуки Субару. Можешь не любить и не жаловать, мне всё равно. Юлиус, Юлий — честно, сил нет уже пытаться их отличить в своей голове — молчит. Тишину, между ними повисшую, прорезает третий голос. — Отлично, — резко, остро, как иголкой под ногти, знакомо-холодный, — Я как раз не планировала. Говорит Рам. А Субару было подумал, что ему померещилось. Без формы горничной, краем глаза её было совсем не узнать. …Продержись ещё чуть-чуть. Не сбавляя улыбки, напротив, позволяя ей насколько возможно исказить лицо, Субару поворачивается в её сторону. — Ну здравствуйте. Я так скучал по публике. И смотрит, не моргая только на Рам. Ни за что — на группу у неё за спиной.