Играя Гордыню

Все, кроме Рам, превращаются усилием сознания в размытый фон, пока она смотрит на Субару так, будто он — премерзкое насекомое. Ну, примерно такой образ он и хотел. — Я ожидала, что «Гордыня» будет… выше, — хмыкает она, в её алых глазах привычный дерзкий блеск, и на секунду ему кажется, будто она и не забывала. Будто усмехнётся сейчас и скажет, что это все — нелепая ошибка, что ты, идиотский Барус, снова заспался до кошмаров, и остались тебе от завтрака только объедки. Добавит несколько неприятных слов так, будто видит в нём что-то больше, чем та хрупкая развалина, которой он является, будто в нём достаточно сил выдержать нападку и ударить в ответ, так же дерзко, и окончательно его разбудит короткой перепалкой. Снисходительно отзовётся, когда Субару назовет «сестрицей», а если будет в хорошем настроении, может, даже по голове разок хлопнет, да сравнит с глупой собакой. И всё равно доверится. …Не выйдет, вот так вот, вперёд, вставая стеной между ним и кем-то позади, словно он — угроза. — Ну, извини, в следующий раз перед прогулкой попрошусь на дыбу, — огрызается Субару, и сам вздрагивает от того, сколько в его тоне яда, — не знал, что у культа новый модельный стандарт. От того, как рвёт сердце злая до слёз обида, когда вот так, словно больного зверя, держит подальше родной человек. Он моргает, быстро-быстро, пока под веками — жарко жжётся, и не только от солнечного тепла. — С твоей-то силой ты должен знать всё, нет? — вскидывает бровь Рам, и её ни на йоту не волнует то, что он сказал, не волнует, как ему больно и плохо, она не притворяется холодной — ей, правда, плевать бы было, если бы он прямо сейчас здесь издох, и Субару, честно, хочется. А этот вопрос… Боже, как же он достал. Хочешь «полномочие»? О-о, будет тебе полномочие. — Думаешь? — переспрашивает Субару, и на секунду прикрывает глаза, приложив пальцы ко лбу, — М-м, дай-ка попробовать… Стоит так, где-то с секунду, чтобы успеть сделать пару новых вдохов, и резко отмирает. — О, конечно! Почему бы нам, — он чуть стукает пальцами по лбу, будто его осенило, — не спросить у Рем? Стереть к чёрту с её лица этот равнодушный холод. — Помнишь такую? Сестрицу-то должно быть сложно забыть, нет? — скалится он во вспыхнувшем вдруг желании сделать больно. Удаётся… удивительно легко. Слишком. Надменность в чужом взгляде не испаряется, нет, сметена огнём необузданного гнева, жгучего желания убить, какое Субару видел только раз, в цикле, где Рем по его вине погибла. Серая пыль завихряется у ног её близнеца, и Субару ловит себя на мысли, что, может, не так уж было бы и плохо, запусти она ему сейчас ветряным лезвием в горло так, как уже однажды сделала. …Нет ничего проще, чем надавить на больные точки людей, которых так хорошо знаешь. Как в визуальной новелле, заранее пройденной на идеальную концовку, точно знать варианты, которые приведут к плохой. Получишь, что просил, навредишь себе через её руки — и как будешь смотреть в глаза после, когда она вспомнит, что тот, кого она покалечила — не враг? Представляешь, как разобьёшь чувством вины её сердце, единолично вырвав из ваших отношений хорошее именно тогда, когда она — не помнит? А сможешь, вообще, взгляд поднять, или сожмёшься в испуганный комок, из всех её сторон выбрав худшую — настоящей? Не тошно тебе от самого себя? Гадкая попытка мелочной мести вдруг встаёт в собственном горле отвратительным комком чего-то чёрно-липкого, как нефть, как вязкий яд; как будто то, что сейчас из него вылезло — лишь часть того большого сгустка омерзения, которым он стал. Стыд и горечь жгут нутро, и извинения не помогут, не в случае с Рам, ни тем более от того, кто назвался архиепископом. Смерть могла бы, вполне, искупить вырвавшуюся у него из горла дрянь, но… Может быть, когда вспомнит, она простит. Чтобы она вспомнила, нужно сыграть этот театр, быть тем, кем его считают; добраться до конца, чтобы вырвать своё имя из чужой глотки. Дожить. Поэтому… пожалуйста, Рам. Ненавидь, презирай. Если получится обмануть тебя, то получится обмануть кого угодно, ведь верно? — Назови это имя ещё раз, — шипит она змеёй, — и останешься без конечностей. Субару легко представляет. Рам — тот человек, который вполне сможет без зазрений совести отрубить ему ногу или две, легко оставив при этом в живых. Теперь-то — страшно, а? …Да. Очень, очень страшно. Как обычно. — Ну-ну, не кипятись, сестрица — за фырканьем и дрожь вполне можно скрыть, — Мы не с того… кхм… начали. Если ты отрежешь мне что-нибудь, работать станет слегка сложно. Он заставляет себя игнорировать, как пыль у ног Рам взметается выше на слове «сестрица». — Не слышала выражение «враг моего врага — временно не мой враг»? — он разводит руки, насколько позволяют кандалы, ладонями наружу, — я не собираюсь вам вредить! — О, я бы посмотрела, как ты попробуешь, — вопреки всем попыткам разрядить обстановку, он, кажется, делает только хуже. Объективно, сам виноват. Да, давай, самосознание, как раз сейчас не хватало соли на рану. Вариант умереть ещё никто не браковал… Ай, хватит предлагать самоубийство каждый раз, когда случается что-то плохое. Серьёзно, в этой голове будут хорошие варианты? Скажи ещё что-нибудь про Рем. Да, спасибо за… Подожди, зачем? Ну, когда она вправду тебе что-нибудь отрубит, может, ты удовлетворишь свой идиотский мазохизм? … Отлично, идиоты, раз вы собрались говорить одновременно, можете как-нибудь отличаться друг от друга, чтобы было понятно, чьи советы слушать не стоит? [Имеет смысл.] (…Мои советы хорошие.) А что, правда колет глаза? Может, в тюрьму вернёшься, раз так нравится страдать? Или включишь, наконец, мозги и перестанешь говорить сам с собой? …Субару ловит себя на том, что уже несколько секунд стоит и молчит, и, зная Рам, это вполне может быть воспринято самым худшим образом, поэтому он предпринимает трусливый шаг. Один, коротенький, чётко назад и в сторону, Юлию за спину. Юлий, доселе безучастно наблюдавший за их столкновением, напрягается и бросает на него непонятный взгляд, но Субару вполне уверен, что он не позволит произойти какому-либо беспочвенному насилию, поэтому чувству неловкости присваивается нижайший приоритет и отправляется мысленно-далеко. — Нет, спасибо, — к тому же, ругаться с Рам с этой позиции кажется куда более безопасным, — На мою смерть мы уже забились с этим парнем. Я пока хочу пожить. Рам вдруг как-то странно смотрит сначала на него, потом на Юлия, а потом раздражённо вздыхает и скрещивает руки на груди. …Ветер у её ног затихает. Субару сдерживает вздох облегчения и мысленно собой гордится за такой гениальный аргумент. Должно быть, после потери имени Юлий зря времени не терял и уже восстановил свою репутацию благородного человека даже в глазах скептичной Рам. — Рам, не пугай его, — с мягким укором вступает голос — перезвон колокольчиков. Субару поворачивает на голос взгляд. Конечно, он поворачивает, не может не повернуться — выученный инстинкт — на любимый звук. С ним и рушится, подобно карточному домику, всё его хрупкое самообладание. …Эмилия прекрасна. Хотел бы он сказать, «как всегда», но волосы её блестят чуть тусклее, тени под глазами явно говорят об усталости, а лишённый узнавания взгляд пропущенным ударом сердца напоминает, что он для неё — для этой неё — лишь чуть больше, чем никто. Архиепископ культа, доставившего ей столько бед. Подозрительный, опасный заключённый. Она подходит ближе, теперь — впереди Рам, а не за неё спиной. — Извини. У Рам немного грубое чувство юмора, — лучше бы она так нежно улыбалась никому, чем, прости господи, культисту, Эмилия, какого чёрта ты улыбаешься культисту? Субару моргает пару раз, чтобы убедиться, что это не порождённая недосыпом зрительная галлюцинация, но, как он ни пытается, Эмилия всё ещё, почему-то, выглядит дружелюбно. Неуверенно-неловко, не без этого, но даже так… Он ловит себя на том, что с трудом может вспомнить моменты, когда ему кто-нибудь улыбался вот так, без издёвки. А затем, к полному ауту и Субару, и Рам, и, кажется, даже Юлия, она протягивает ему ладонь. Белую, аккуратную ладонь с длинными пальцами и ухоженными ногтями. Субару помнит, какая она мягкая, немного холодная, особенно на контрасте с его постоянно потеющей и, несмотря на внешнюю хрупкость, сильная. — Я Эмилия, — говорит она, — Просто Эмилия. И мы не собираемся… эм… Она поворачивается к Рам. — …Отрубить ему придатки, — чуть погодя, кивает та, — Или этот грязный язык. Тон её, конечно, подразумевает ровно противоположное, но Субару почему-то становится легче. Он украдкой кидает взгляд на Юлия. Тот, как ему и полагается, следит, но, кажется, не против, так что… Он делает шаг. В моменте становится стыдно протягивать Эмилии ладонь грязную, изуродованную шрамами и раневыми корочками, но ещё стыднее было бы проигнорировать её жест. — …Нацуки Субару, — он бы и рад ей улыбнуться в ответ, но кажется кощунством клеить перед этой чудесной искренностью фальшивую гримасу, поэтому лицо его, наверное, в равнодушном выражении страшно-неприглядно, да и голос какой-то слишком больной, — Хотя, ты, наверное, слышала. Мне… нравятся мои придатки в целости и сохранности. Её ладонь, по сравнению с его, пережатой кандалами, мертвенно-ледяной, ощущается горячей. — Ну, мы же теперь союзники, — говорит Эмилия с такой убежденностью, что Субару только и может, что тупо моргать, — Не бойся. Обещаю, мы не причиним тебе вреда, так что и ты не обижай никого, хорошо? …Эмилия не нарушает обещаний. — Но… Я же. культист, — тупо говорит Субару. Боже, что вообще за бред?.. — Ну, ты же здесь, чтобы нам помочь, разве нет? …Как это, оказывается, просто, если обрубить весь контекст. — Вот как ты это видишь, да? — бормочет Субару, — И правда, И-Эм-Ти… — Что? Извини, я не расслышала, можешь… Боже, что случилось с твоими руками?! Почему-то единственное, что после этого обеспокоенного выкрика чувствует Субару, это горящие от стыда уши. Эмилия — последний человек, которому стоит знать об ужасах тюрьмы. Он вырывает ладонь и прижимает, уже обе, к груди так быстро, как позволяет ему тело, и от резкого движения у него аж темнеет в глазах на секунду. — Типичный маникюр архиепископа, — вздыхает он, прикрыв веки, чтобы мир перестал кружиться, — Вот почему не стоит грызть ногти. Знал одного такого парня, очень неприятная привычка, правда… Эмилия не отвечает. Просто смотрит, и Субару, честно, предпочел бы видеть на её лице выражение отвращения, подозрения, а может быть, суровый взгляд «да, так тебе, злодей, и надо». Не… то, что он мог бы ошибочно принять за заботу. А ты смешной. …И правда. Неужто тоже посмел забыть, что влюбился в дурочку, которая скорее поможет незнакомцу, чем самой себе? В фиалковых глазах — искренность. Сожаление. Свет, тот самый, который всегда мог вытащить его даже из самой тёмной тьмы. Субару сглатывает. — …Эмилия-тан, — он пытается усмехнуться, но выходит болезненно, с хрипотцой, — Ты слишком добрая. Какой-нибудь подлец может этим воспользоваться, понимаешь? Она поджимает губы, будто хочет возразить, но сдерживается. Это напоминание о дистанции. Они больше не в тех отношениях, где могли бы с жаром спорить о метафорическом, о глупостях, выпаливая первый пришедший на ум глупый аргумент. — Тогда, надеюсь, ты предскажешь, если такое случится, — говорит она чётко, и смотрит прямо и ярко, — «враг моего врага — временно не мой враг», так ведь? …Как… ловко, и подло, и, боже. Разве можно, вот так, влюбиться в человека дважды? Субару моргает раз, второй, пока его разум мягко плывёт. — Эмилия-тан, — слова выходят шёпотом, — Я… если честно… Язык странно заплетается. Он хотел бы, наверное, выдумать шутку или съязвить, чтобы не было так горько-сладко обманывать себя, что всё теперь хорошо; что угодно, чтобы оттолкнуть этот ужасный, сладкий, разъедающий его кое-как возведённый фасад, свет. …Выдох. И сил никаких нет. Он мотает головой. — Если ты так говоришь, значит… — он медленно скользит взглядом по её ладоням, потом по собственным прижатым к телу рукам, — я могу… не бояться, да? Эмилия, с лёгким удивлением, кивает. — Конечно. Почему ты спрашиваешь? Субару, кажется, слышит, как что-то у него внутри с хрустом, как хрупкий весенний лёд, наконец, ломается. — Тогда… — он пытается улыбнуться, правда, искренне, но мышцы, как замороженные, совсем не двигаются, — ты не против, если я тут… совсем ненадолго… Он тщетно пытается в уме подобрать слово поточнее, но ничего не приходит в голову. Его чуть качает вперёд. — Я, правда… больше не… Юлий рядом, он чувствует плечом, дёргается. — Прайд– Перед глазами на миг плывёт, и кто-то выключает лампочку.

***

Постепенно затихающая речь, так явно контрастирующая с громкой дерзостью всего каких-то пяти минут назад, и упреждающий звон цепи — вот и всё, что позволяет Юлиусу схватить Прайда за плечи прежде, чем тот расшибёт себе голову о булыжный двор. Просто… выключился. Юлиус хмурится и чуть трясёт его. — М?.. Опять ты… — Прайд дёргает головой и приоткрывает глаза, но лишь на секунду, чтобы почти сразу закрыть обратно, — Юл’с… Отвали, а… И со всего маху роняет голову Юлиусу на ключицу. Будь он тяжелее, это, наверное, было бы весьма болезненное столкновение, — отстранённо думается Юлиусу на фоне этой вопиющей наглости. Комплекция этого человека, на самом деле, совсем не соответствует возрасту: весь угловатый и тощий, с выступающими костями там, где кожа не скрыта робой — для Юлиуса не в новинку конвоировать заключённых, и он давно уже не питает иллюзий о тюремных условиях, но… Но. Юлиус не смеет судить рыцарей, таких же, как и он, за то, что они выполняли свою работу. Это просто человеческий инстинкт — чувствовать отторжение, когда видишь что-то такое… больное. Он трясёт Прайда сильнее. Прайд не только не реагирует, но ещё и начинает… да, точно. Храпеть. — Невероятно, — бормочет Юлиус. — Отлично, нам подсунули архиепископа в нерабочем состоянии, — едко говорит Рам, горничная Эмилии, с которой они встречались лишь однажды, когда противостояли Лени. «…Конечно, только в моей памяти, ” — мысленно осекает себя Юлиус. Даже если бы он и имел право винить её за то, что она забыла то мимолётное знакомство, это было бы по меньшей мере лицемерно. Подвиг, за который так вцепился в их первую встречу Прайд, в памяти самого Юлиуса всплывал обрывочно-туманно, и, что самое странное — себя, сражающимся с Петельгейзе, он видел словно чужими глазами. …Полномочия грехов, и правда, абсурдны. — Как бесполезно, я полагаю, — Великий Дух, Беатрис, тоже высказывается, — Заявиться, нагрубить, и рухнуть спать. Бетти, право, впервые видит такого наглого человека… — Не волнуйся, Беатрис. Ты сможешь спросить его про Потеряшку, когда он проснётся, — только леди Эмилия из всей их группы сохраняет, к удивлению Юлиуса, воодушевлённый настрой, — Наверное, он очень устал. Стоит дать ему поспать. — В этом я согласна с леди Эмилией, — госпожа Анастасия, до сего момента молчавшая в стороне, кивает, — Глупо ожидать эффективности от изнурённого человека… Хотя, я считаю, ваше обещание было слегка опрометчивым. В этом Юлиус, несмотря на его искреннее уважение доброте Эмилии, был склонен согласиться. — Поддерживаю, — вздыхает он, — Простите за дерзость, леди Эмилия, но в будущем вам не стоит проявлять мягкость к заключённым. Они могут увидеть слабость в вашем великодушии. Чего Юлиус не ожидал в ответ на свои слова, так это усмешки. — Ха, — Рам, вздёрнув подбородок, ничуть перед ним не робеет, — Как и ожидалось от рыцаря. Не видеть ничего дальше своего носа — должна сказать, талант, который поражает меня каждый раз. — Что вы имеете ввиду? — спокойно спрашивает он. С того времени, как потерял имя, Юлиусу не впервой сталкиваться с тем, как сильно сказывается репутация на отношении людей. Он не мог не согласиться, что некоторые из его коллег, ввиду профессии, в самом деле, могли быть… лишёнными некоторой дальновидности, но в свою сторону подобный выпад последний раз слышал ещё во времена кадетства. …Потеря имени открывает весьма новые грани не только в окружающих. — Нет смысла угрожать кулаком и так забитой собаке, — фыркает Рам, — лучше уж кинуть кусок мяса, и в следующий раз она будет послушно скулить, чтобы получить ещё. Отличная работа, госпожа Эмилия. — Эм, спасибо, что поддержала меня, Рам, но, честно говоря, я думала совсем не об этом… — А не вы ли минутой назад выпустили здесь ману ветра, леди Рам? — Анастасия, несмотря на аргумент, остаётся скептична, — Должна сказать, это ощущается чуть большим, чем «угроза кулаком». — Лучше прояснить всё сразу, нежели ждать удара в спину, — невозмутимо отвечает Рам, — Если бы он представлял опасность, я бы просто убила его на месте. — Рам! — ахает Эмилия, — потише! Как мы построим союз, если он тебя услышит?.. Рам, в ответ на это предположение, ничуть не меняясь во взгляде, пихает Прайда локтем. Последний, несмотря на все надежды Юлиуса, всё ещё невозмутимо храпит ему в плащ. Рам пожимает плечами. — Не все архиепископы выглядят опасными, — Юлиус всё равно возражает, — я убедился в этом на горьком опыте. Чревоугодие, в обличии ребёнка, тоже не создавал впечатления чудовища. — Значит, ты ещё и не признаёшь очевидного, — Рам остаётся холодна, — Ты же рыцарь. Разве твоя интуиция не должна куда быть лучше моей? Обезличенное «рыцарь» бьёт гораздо больнее справедливого укора, но Юлиус уже научился не подавать виду. Интуиция воина, натренированная в сотнях схваток различать сильного соперника прежде, чем тот нанесёт удар, рядом с этим человеком и вправду оставалась безмолвна. Именно это и настораживало. Разве мог быть слаб человек… — Хотя, должна признать, меня он тоже сначала надурил. Эти глаза… …С запавшими тенями, покрасневшие, неестественно, для Лугуники тёмные, что и зрачка почти не видно, смотрели так, словно… — …Как мёртвые. … прошли через смерть и вернулись. Стыдно быть рыцарем и не уметь встретить прямой взгляд, но Юлиус соврёт, если скажет, что эти глаза не заставляли его ёжиться каждый раз. У нормального человека таких быть не может. Может, именно поэтому, когда они прикрыты веками, его так легко спутать с загнанным, поломанным мальчишкой. — Я не уверена, о чём вы с Рам говорите, — Эмилия обращается к нему, и её полный решимости взгляд, даже несмотря на то, что союзники не согласны с её методами, ничуть не угас, — Но я тоже не чувствую опасности от этого человека. Юлиус не помнит, чтобы когда-либо в прошлом видел Эмилию такой уверенной. — Т-то есть, я, наверное, не так уж опытна в сражениях, как ты, — она тут же машет руками, — но, думаю, у меня есть… чуйка? — Чуйка, — эхом повторяет Анастасия. — Да! Чувство тревоги, когда видишь кого-то страшного, — кивает Эмилия, — Мне было о-о-очень не по себе, когда Регулус похитил меня. Юлиус, в какой-то мере, завидует способности госпожи Эмилии говорить об опыте столкновения с архиепископом вот так, напрямик. Сам он до сих пор борется с собой, когда ему нужно… …когда Чревоугодие проглотил его имя, это было не просто «не по себе». — Вы долго собираетесь препираться? — Беатрис, всё это время остававшаяся в стороне от этого спора, не выдерживает, — Опасен он или нет, способностей этого рыцаря вполне достаточно, чтобы предпринять все необходимые меры, я полагаю. Как только мы отправимся, ваш дискурс перестанет иметь хоть какое-то значение. — Вы правы, Великий Дух, — Юлиус кивает, и на секунду ему становится стыдно, что он, так увязший в страхе перед культом, позволяет своим тревогам тормозить миссию, — Я приношу извинения. Нам действительно предстоит долгий путь, так что нет смысла ещё больше его задерживать. — Хоть в чём-то мы солидарны, — вздыхает Рам, — Полагаю, моё присутствие более не требуется, так что я запрягу наших драконов. — Буду благодарна, — кивает Анастасия, — Мне нужно уладить ещё несколько бюрократических вопросов с главой тюрьмы. Это ненадолго, так что ты, Юлиус, сопроводи леди Эмилию. Юлиус понимает. Он конвоирует заключённого, и его присутствие леди Анастасии, очевидно, сейчас не требуется, но где-то глубоко в груди всё равно чувствует резкий укол тоски по их утерянной связи, когда он был её сопровождением даже вот в таких делах. Так они и расходятся. Рам — к драконьей конюшне, Анастасия — в сторону административного корпуса. Беспробудного Прайда Юлиус без жалоб перекидывает через плечо, даже не стараясь быть осторожным — хотя тот, кажется, не почувствовал этого вообще, так и продолжая посапывать в прежнем ритме — и они, вместе с Эмилией и Великим Духом, отправляются к драконьей повозке. — …Беатрис, — окликает Эмилия, наверное, с третьего их шага, — Можешь, пожалуйста, его вылечить? — Кого? Эмилия, чуть замедлив шаг, чтобы оказаться у Юлиуса за спиной, показывает на безвольно свешенные, израненные руки Прайда. Это вполне нормально явление для заключенных. Стыд для рыцаря — показывать леди такую неприглядную сторону правосудия; допросы, включащие, почти всегда, кровавые, жестокие методы — единственные, что способны вызнать правду у закоренелых преступников. …Будь с Юлиусом всё ещё его духи, он бы вылечил его сам. «Сколько проблем несколько зверодемонов может доставить парню с аж шестью духами? » …Юлиус чувствует себя глупо, цепляясь, как ребёнок, за свою правоту. Как может Рам, тоже испытавшая на себе эту способность, не считать этого человека опасным? Как будто может человек, так запросто использующий своё полномочие для того, чтобы ударить точно в больное место, искренне желать союза. — Я не смогу исцелить такие давние раны, — с сожалением говорит Эмилия, — поможешь? — С чего бы мне это делать, я полагаю? — фыркает Беатрис, вздёрнув нос и отвернувшись, — видеть не желаю подобную картину. — Ну… может, из чувства благодарности, он будет более заинтересован в том, чтобы найти Потеряшку? Юлиус знает о трагедии лагеря Эмилии. Забытая, беспробудная Рем, а теперь и ещё один где-то потерянный человек. Он не может не думать — а мог, этот их Потерянный, так же, как и Юлиус сначала, в глубокой тоске и постыдной трусости — скрыться с не узнающих его глаз? Уйти куда подальше, уверенный, что теперь он — чужак и лишний? Юлиус ловит себя на мысли, что не помнит, что заставило его тогда взять себя в руки. Ему не помешало бы это чувство вот сейчас, чтобы не позорить ещё больше свою госпожу, так легко ему поверившую, такими жалкими мыслями. — Хмф! — Беатрис останавливается, и Юлиус готов поклясться, она собиралась топнуть ножкой, но в последний момент сдержалась, — Бетти не нужно покупать чью-то благосклонность! Если я его и вылечу, то, полагаю, исключительно чтобы не видеть твой умоляющий вид! Едва закончив предложение, она тоже замедляет шаг — надо сказать, весьма быстрый, чтобы поспевать за людьми вдвое её выше, — и, тоже оказавшись позади Юлиуса, выпускает заклинание лечения. — Хочешь, я тебя подержу, чтобы тебе было удобнее? — простодушно предлагает Эмилия Великому Духу. — Ну уж нет, — отрезает запыхавшаяся Беатрис, — Все эти километры пешком, я полагаю, десятикратно будет компенсировать мой контрактор! …Юлиусу, признаться, самую малость, завидно «Потеряшке», которого так ждут и любят даже без воспоминаний. — Ах, какая морока, я полагаю. Так уж и быть, можешь мне помочь, — Беатрис меняет своё мнение уже через несколько секунд колдовства. Леди Эмилия сперва теряется, но потом послушно исполняет просьбу, и если и есть что-то забавное в том, как Великий Дух поудобнее устраивается на чужом предплечье, то Юлиус явно не имеет права это разглашать. — В чём дело, Беатрис? — У этого человека ужасные врата, — вздыхает дух, — Разбиты и отравлены. И ещё этот… ужас… Юлиус вспоминает, о чём она говорит. Подавители маны, застёгнутые у культиста на запястьях, для духов, полностью из неё состоящих, являются крайне неприятным инструментом. Что уж там, и для людей тоже. — Это… что-то плохое? …Очень сложно жить вот так, сочувствуя даже преступнику. Юлиус может только надеяться, что чуткое сердце леди Эмилии не будет ранено в этом путешествии. — Из-за этой штуки его мана не может взаимодействовать с моей. Мне приходится делать всё самой, — вздыхает Беатрис. — У тебя достаточно? — в совсем упавшем голосе Эмилии слышится неприкрытая тревога, — Может, нужно купить ещё мана-камней? — Успокойся, я полагаю. Хлопотно, но такая малость не доставит Бетти проблем. …Великий Дух тоже очень добра. Юлиус, как и много раз до этого, вновь проверяет собственную духовную связь. Иа, Куа, Ало, Аке, он чувствует всех. Ин и Нес, тоже здесь. Они и сейчас, невидимые глазу, наверняка парят где-то неподалёку, всегда любопытные и игривые. …Теперь — настороженные, не понимающие, почему контракт связывает их с незнакомым человеком. Глупо — вот так, из раза в раз, сдирать корку с так и не зажившей раны, упиваться бесполезной скорбью по прошлому, но Юлиус не может, не способен остановиться и отказаться от этой единственной, пусть и пустой, но связи. Только через несколько минут, у самых ворот он вспоминает — почему-то так легко было забыть, убрать из внимания основополагающий во всём их положении факт — о том, что Прайд — тоже из тех, чьё имя было стёрто. От самого себя становится тошно.