Играя Гордыню

Когда Субару открывает глаза, а потолок даже спустя несколько морганий не превращается в захваченный не то мхом, не то плесенью, уныло-серый каменный массив, у него появляется несколько вариантов. Первый — он окончательно двинулся. Финита ля комедия, чердак потёк, просвистела фляга и теперь, лишь бы отстранить свой разбитый разум от ужасов тюремной камеры, он выдумал себе воображаемую комнату, так странно напоминающую драконью повозку. Второй… — Хмф. Соизволил проснуться, я полагаю. Субару зажмуривается изо всех, чтобы знакомо-родной голос хоть на толику оказался заглушен шумом крови в ушах. Может, он свихнулся настолько, что ему теперь и говорящие галлюцинации мерещатся. — Эй, не вздумай снова спать! Бетти, я полагаю, и так достаточно тебя ждала! Субару так дёргается, что аж подпрыгивает над… на чём бы он ни лежал, подозрительно мягком и удобном для тюрьмы. Что-что, а этот тычок в бок уж точно был очень реальным. Беако, с противоположного сидения и ткнувшая его носком туфли под рёбро, выглядит очень уж настоящей, и это даёт Субару повод задуматься о том, другом варианте, чуть серьёзней. Воспоминания прошедшего дня вдруг перестают казаться туманным сном, и встают перед глазами чётче. Ну, то есть, нужно ещё немного восстановить события, но трудно забыть ослепляющее даже в воспоминаниях солнце, подозрительно чистый воздух, людные тут и там толпы, возможно, имели место быть угрозы расправы, и, главное… — Значит, получилось?.. — Субару тихо роняет это вслух — говорить сам с собой, фиксировать звуком важные точки, — родившаяся из изоляции привычка. Из сухого горла фраза высвобождается, скорее, замогильным хрипом, а потом и вовсе обрывается кашлем. Таким, который бывает утром после простуды, как наглотаться песка и заесть потом острыми камешками — и сглатывать слюну, вязкую и мерзкую на вкус, делает только хуже, будто дыхание перекрывая плотной склизкой плёнкой. Субару, сотрясаясь, садится. Простое действие отзывается ломотой в костях и болью в мышцах. — Сколько же с тобой мороки, — собственные звуки умирания совсем не повод перестать слушать окружение, поэтому он не пропускает даже этот тихий вздох. …Быть может, дело ещё и в том, что это так и не забытая привычка — вслушиваться лучше, когда рядом Беако. Удивительно ли, что после четырёхсот лет одиночества она так и не научилась говорить о своих самых сокровенных желаниях чётко и громко? Субару, всё продолжая кашлять, мотает головой, лишь бы выгнать из головы эту мысль, слишком тоскливо-тёплую. Когда сотрясающий тело приступ заканчивается, в глотке задерживается отвратительный, тухлый вкус. — Открой рот, я полагаю. Привычно действовать по команде, и даже нет при этом в душе отторжения, когда приказывает родной голос. …Он старается, правда старается не думать об этом слишком сильно, но… Об зубы стукается край чего-то твёрдого. — Держи. Субару хватается руками за что-то. Открытую фляжку. Он, на всякий случай, смотрит на Беатрис, ничего не предпринимая. Беатрис, что не удивительно, ничуть не изменилась. Только взгляд стал холоднее и тон резче, но в остальном, преимуществом духовой формы, закрученные хвостики неизменно аккуратны, нигде не смято пышное платье и каждый бантик повязан ровно. Именно, наверное, от этого постоянства ему и нравилось так, с ней играя, лохматить волосы и распускать ленточки. В глазах начинает печь. — Ты ждёшь, что я буду озвучивать очевидные вещи? — она чуть хмурится, тоже — знакомо, и от этого вмиг становится ещё хуже, но потом добавляет: — Пей. Субару, исполнительно, пьёт сразу большим глотком. Глупо, — думается ему, когда он, логично, едва не попёрхивается, потому что… — Ах, ты совсем, что-ли, недалёкий?! — возмущается Беако, — Пей понемногу, очевидно! …И вправду он, наверное, очень глупый, раз решил в такой момент отключить мозги, но… Действительно подло. — …Сладко. Вода во фляжке чуть тёплая и, должно быть, смешана с мёдом. — Ты ещё и жаловаться будешь, я полагаю?! Субару никогда не был особенным фанатом сладкого, в отличие от тех же Беатрис или Эмилии. Именно для них он придумал, когда они на протяжении многих дней добирались до Пристеллы без возможности остановиться и выпить вкусный чай, добавлять и размешивать в подогретой воде мёд. — Это называется «восполнять уровень сахара в крови», — сказал он тогда, и сейчас, воспроизводя этот момент в памяти, Субару кажется нереальным, что эта забота могла быть его единственной, — Глюкоза, фруктоза и всё такое, чтобы моя милая Беако не потеряла сознание от недостатка печенья. — Что за чушь ты выдумал, я полагаю! — Беако, вся покрасневшая, тогда гневно дёргает его за куртку, — Бетти, чтоб ты знал, вообще есть не обязательно! — О, значит, когда мы доедем до города, печенье тебе не нужно? — Бетти, я полагаю, этого не говорила! — Тц, тц, тц, — качает он головой и в такт водит пальцем, — Если ты будешь есть столько сладкого, то совсем не вырастешь, ещё и все зубы выпадут. — Какой же у Бетти невыносимый контрактор, я полагаю! Сколько раз тебе повторять, что Бетти–! — Что, не может расти? А может, это потому, что она ест одни только сладости? — Арх! Ладно, дай сюда эту свою «глютозу»! Не то, чтобы Бетти это необходимо, но, просто чтобы ты успокоился… — Да? Ну-у-у, не знаю, мне кажется, Эмилия-тан будет вполне не против твоей порции, раз тебе это совсем не нужно… Эмилия тогда, сидя рядом, заливисто смеялась с их перепалки, пока не пожурила Субару за то, что он так дразнится. Кажется, тогда она обозвала его недотёпой, или, может, то было «горе луковое?» «Никто так уже давно не говорит, Эмилия-тан!» — наверняка ответил он тогда, и точно чувствовал на душе радостное тепло. …потом уже они вдвоём его дразнили тем, что он выдумывает слова. …Было здорово. Очень, правда, здорово. (Так больше не получится.) Ага. (Ты сам видел, они тебя терпеть не могут.) Спасибо за констатацию очевидного. Не надо больше. [Эмилия терпела.] …Ага. Ключевое слово — терпела. Эмилия-тан, настоящий ангел, ну конечно, она даже самому злому культисту улыбнётся. О, теперь ты смеешь вот так оскорблять её доброту. Аплодисменты, герой, настрой депрессивного уныния ведь так часто спасал ситуацию! Что дальше, может, заплачешь? Прекрати. «Ой, я такой бедненький, никто меня не помнит и не любит.» …Правда, не надо. «Ух ты, вкусная водичка, да, я совершенно точно собираюсь разрыдаться.» … Может, стоило подумать об этом прежде, чем давать Лаю себя сожрать? Беатрис тогда рядом не было. Она исцелила, насколько смогла, раненые ноги Отто, но после этого у неё почти не осталось маны и, простояв на ногах ровно настолько долго, чтобы они встретились, она прямо у Субару на руках провалилась в глубокий сон. Может, в этом всё дело, апогей его отсутствующей удачи. Может, не скажи он тогда, что всё в порядке и позади, она бы осталась рядом с ним, бодрствующией. Может, задумайся он, что вот так: битвой, завершённой благополучно даже без необходимости его смерти; щемящей в сердце радостью, что в первый раз, вот так, все остались живы — закончиться ничего не может, и был более осторожен, всей этой ситуации бы и вовсе не случилось. …Хотя, нет. Идиотское, вполне достойное — ха-ха — Гордыни! — представление о собственной неуязвимости; будто ничего, хуже смерти, произойти с ним уже не сможет, а уж её он как-нибудь да переживёт, завело бы его в подобную историю если не сейчас, то позже. Все же живы, всё в порядке — так и зачем себя убивать? Кто-то из врагов сбежал — ну а так ли плохо завершить всё ничьёй? Точно ли, переиграв заново этот день, получится прожить его лучше? Стоило ещё тогда отбросить эти жалеющие себя мысли. Цикл, позволивший кому-то сбежать — провальный. Убивать себя столько, сколько потребуется не для того, лишь бы для всех наступил следующий день — а чтобы одержать безоговорочную беспощадную победу, и только тогда, наверняка избавившись от всех угроз, спокойно выдохнуть. Будь в нём эта решимость тогда… Да, может, всё сложилось бы совсем иначе. Раз уж по собственной вине оказался в такой ситуации, так и стоит ли лить слёзы только из-за того, что в глазах бывших друзей ты не больше, чем прилипшая к ботинку грязь? …Всего-то. Не так уж и страшно. Ничего нового, почти так же, как в самом начале, только лишь немножечко хуже… Совсем некстати события прошлого дня теперь, окончательно проснувшимся разумом, вспоминаются чётче. «Отрубить ему язык» — ни в одном цикле ещё Рам ничего подобного не говорила. Юлиус, идеал рыцаря, живое олицетворение всех доблестных качеств, который, кажется, скорее бы сдох, чем позволил открыть для какой-нибудь чувственной гадости своё сердце — никогда ещё, даже когда избивал его на плацу, не смотрел с таким презрением. Анастасия, преподав ему тот болезненный торговый урок, видела в нём хоть на толику больше, чем удобный инструмент… Что ещё? Сколько ещё нужно, чтобы перестало болеть? — Это называется «восполнять глютозу в крови», я полагаю. … — …А? — Субару издаёт максимально глубокомысленный звук, на который способен. — Хмф, конечно, ты не знаешь, — Беако улыбается. Хитро-хитро-надменно, прищурив глаза, и высокомерным тоном продолжает, — Полагаю, даже полномочию не дано осознать всю важность этой «глютозы». Так уж и быть, я объясню: эта загадочная сила, находящаяся в сахаре, подобно мане насыщает кровь, чтобы человек не падал в голодный обморок. Субару моргает. Ещё разок, потому что мысль о том, что это какой-то абсурдный сон, снова приходит в голову, но Беатрис всё также сидит напротив с горделиво вздёрнутым подбородком, он — сжимает скованными руками пахнущую мёдом ёмкость, а ещё, если позволить взгляду поблуждать — открыто окошко на козлы, где сидят, негромко переговариваясь, Юлиус с Рам. Это… заземляет. — Ты, я полагаю, должен приносить пользу, а не отлынивать, так что, чем быстрее ты насытишь свой организм этим веществом, тем быстрее сможешь этим заняться, — заканчивает Беатрис, прикрыв глаза, и чуть машет перед собой рукой, — У Бетти есть к тебе вопрос, не терпящий отлагательств. Субару отпивает из фляги маленьким, осторожным глотком, чтобы снова не подавиться. Ещё одним, и ещё, всё большими, и совсем не замечает, как фляжка становится пустой. Он облизывает губы и, несмотря на то, что только что выхлебал за один присест где-то поллитра медовой воды, всё ещё чувствует жажду. По воде; по вкусу, который не будет отвратительным; по теплу, от которого совсем отвык… — «Глюкоза». — …Что? — теперь очередь Беатрис выглядеть недоумённой. На его чёткий, ровный голос — Субару замечает краем глаза — чуть поворачивается с козел Юлиус. То есть… Юлий, мудак противный. Правильно, держи ушки на макушке и послушай того, перед кем совсем скоро будешь на коленях плакать за то, что так скверно себя вёл. — Глю-ко-за, — повторяет по слогам Субару, — Химическое вещество, от которого малышки вроде тебя никак не растут, а потом жалуются на больные зубы. Беатрис прищуривается. — Что? Хочешь сказать мне, что я ошибаюсь? Ну, это твой сумасбродный контрактор так сказал, я-то понятия не имею, что это за выдуманное слово, — Субару пожимает плечами, совсем игнорируя, как Беатрис будто к месту примерзает, — ты же про него хочешь спросить, да? Беако… А Беако ли? Она не двигается, вся напряжённая, и Субару кивает сам себе. Ну точно Беако. Самая настоящая, ангел миловидности, топ-один великих духов во всём мире, троекратная победительница конкурса хвостиков и его самый надёжный, сквозь любое омерзительное полномочие, раз и навсегда, партнёр. Когда вспомнит — ни за что не простит, если он назовёт её как-то иначе. На это требуется вдох, стук сердца и много, много смелости, но… — Ну, тогда слушай, Беако, — её лицо, до того неподвижно-напряжённое, искажается в эмоции, которую он не может прочитать. Может, это отвращение к тому, что он посмел дать ей прозвище. Может — удивление от того, что оно кажется ей знакомым. Ради своего же сердца, Субару не хочет понимать, что из этого ближе к правде. …Это ужасно. Отвратительный шаг, поступить с ней, после всего, после прошедшей даже через забвение преданности, вот так, но… — Я тебе, — произносит он, не оставляя на лице места горечи, слезам или ненависти к самому себе, ничему, кроме совершенно больной веры, которая и позволяет его губам скривиться в улыбке, — ничерта про него не скажу. Беако вздрагивает, как от удара, когда он роняет эти абсолютно беспощадные слова. — Чего ты ещё не знаешь? Что он любит тебя безмерно и скучает каждый день? — он не боится заплакать, потому что плакать больше нечем, только цепляться, изо всех сил, за то, что есть и пытаться выскрести лучшее из того, что только может произойти, — Что ни за что бы тебя не оставил, будь у него такая возможность, потому что ты — то лучшее, что с ним когда-либо случалось? — Замолчи. — Что он не винит тебя, да и не будет никогда, за то, что ты его забыла? — Я сказала, замолчи! — в глазах Беако, абсолютно разъярённой, он видит, едва-едва, блестят слёзы, а ладони её, сжатые в кулачки, трясутся от сдерживаемого гнева и, наверняка, какого-нибудь пугающего заклинания. — Ну, так ты и без меня в этого человека веришь, разве не так? — с пущим жаром продолжает Субару, совсем уже не страшась ни её, ни Юлия с Рам снаружи, совсем страшно притихших, — И он, уж поверь мне, преспокойно подождёт, пока ваша великолепная компания не вернёт ему имя. — Ты же его знаешь! — кричит она, вскочив с сиденья, — Раз знаешь — так скажи мне! — С чего бы мне? — трудно, так трудно сохранять хладнокровие, отвечать так, будто правда не хочется во всё горло крикнуть, обнимая, трясти за плечи, уверяя «Это я, я, я!»… — Вернуть память о нём — разве не будет дополнительной мотивацией для вашей шайки выполнить свою часть работы как следует? — идиотские, быть может, совершенно бессмысленные оправдания пусть лезут в голову, и подойдёт каждая абсурдно отвратительная причина. …Не бросал, не брошу и не подумаю бросать, никогда ты от меня не избавишься, даже если пожелаешь — не отпущу. Каждому в лицо кричать, что это я — Нацуки Субару, твой друг, твой рыцарь, твой соперник, твоя, осмелюсь метить на это место, семья! — Если о нём буду знать только я, разве это не дополнительная причина меня поберечь? — светит он улыбкой, от которой болит лицо. …Ты любила меня безмерно, лечила мои исцарапанные руки, прокушенные губы и даже самые мелкие царапины; и я любил тебя, всё положил, лишь бы ты была со мной, так неужели ты не помнишь, хоть самую малость, руку какого беспросветного идиота приняла там, в сгорающей дотла библиотеке? — Пожалуйста, — Беако, правда, плачет. По нему, из-за него и за него она проливает слёзы, и это разбивает сердце больше, чем когда-либо в тёмном одиночестве камеры, где никто не пришёл на помощь, когда Субару звал, — Пожалуйста, скажи, где он сейчас? Единственное, что Субару точно знает, сейчас его не подведёт, это холодное молчание. — В порядке ли он? В безопасности? — её голос надрывается, перестав бороться со слезами, и впервые он видит, как она прибегает к такой искренней мольбе, — Когда я его увижу? …слишком больно. — В порядке? Ну, вроде того. Безопасность, эм… ну, более-менее, — говорит он медленно, осторожно, взвешивая каждое слово, но Беатрис не утешает ни одно из них, — Когда?.. М-м, надеюсь, в этом году. Вспыхивают фиолетовым, прямо внутри кареты, фиолетовые кристаллы Миньи. — Ты издеваешься надо мной?! Ты!.. Они тут же гаснут, буквально в ту же секунду, не более, чем пустая угроза для того, кто не желает говорить, на которую Субару не реагирует совершенно. Хотя бы потому, что Беатрис слишком добра — поэтому и не стала даже пытаться. А может, потому что привык уже к тому, что никого не устраивающая правда будет встречена хорошо, если всего-то парой острых предметов в опасной близости от тела. Она вскакивает с сиденья. От того, как резко она это делает, взметается платье, и её всю потряхивает, от горя или от гнева, когда она хватает, так, что белеют пальцы, дверную ручку. Смотреть ей в спину, уходящую… — Спасибо, что вылечила мои руки. Он сам не знает, зачем это сказал. Искренняя благодарность — то, что вряд ли сказал бы культист, но… — Если хочешь меня отблагодарить, — она останавливается, повернув на него горящий, блестящий взгляд, — скажи, кто мой контрактор. Беако стоит рисков. Даже если весь его спектакль из-за таких нелепых ошибок погорит, ради Беако будет совсем не жаль разыграть его снова. Ради неё же — чем меньше придётся стопориться на одном и том же месте, чем меньше придётся делать ей больно — тем лучше. Может, он ошибся, и всю эту историю уже стоит переиграть. Может, можно сыграть свою роль, не разбивая её доброе сердце. …А, может… — Поверишь, если скажу, что я? — вырывается резко, сама по себе, фраза. Тихо, пусто и совершенно бессмысленно. Беатрис замирает лишь на секунду, а потом вылетает из кареты, хлопнув дверью так сильно, что Субару сотрясает. Он сидит так, один, в карете, с пустой фляжкой в руке, ещё некоторое время. Ни Рам, ни Юлий, ставший свидетелями этого буйства, не говорят ему ни слова, только, спустя некоторое время, возобновляют свой негромкий диалог, нет-нет да посматривая на него иногда. Минут через двадцать, когда Субару начинает это раздражать, он корчит им в ответ рожи, но не получает никакой ответной реакции, так что ему быстро надоедает. Из того, что он узнаёт за это время… С того момента, как он отрубился, прошло несколько часов. Эмилия и Анастасия, судя по услышанному им диалогу, отправились на рынок пополнить припасы, пока оставшаяся часть группы планирует маршрут и, очевидно, пасёт Субару, что заодно позволяет прилечь уставшей от долгого пути Патраш. Ещё он узнаёт, что Юлий, очевидно, какой-то фанат БДСМ-подземелий, потому что к отходящей от его рук цепи добавилась новая приблуда в виде впаянного в пол металлического кольца. …То есть, он надеется, что это какая-то очередная волшебная фигня навроде этих дурацких кандалов. Не могла же Анастасия воспринять его фразу про «пристегни меня к карете, как кроличью лапку» всерьёз, да?.. Да?.. Не то чтобы это морально травмировало после того, как проведешь, кажется, вечность, звеня цепями в куда более страшных ситуациях, но… В подобной ситуации будет весьма затруднительно себя убить.

***

Это, спасибо господи, оказывается именно очередная волшебная фигня навроде карабина, прикрепляющаяся к любой твёрдой поверхности. — Никогда бы не подумал, что ты таким увлекаешься, — бурчит Субару Юлию, когда тот отстёгивает Субару от кареты и вместо этого закрепляет кольцо, подобно браслету, на собственном запястье. Юлий, ожидаемо, игнорирует. — Ты же не привяжешь меня к какой-нибудь стрёмной штуке, да? А вот это, неожиданно, работает. — К какой, например? — спрашивает Юлий бесконечно усталым голосом. Субару задумывается ровно на секунду. На самом деле, больше для вида. — Согласен, более стрёмную штуку сложно придумать, — кивает он на конец цепи. Судя по выражению Юлия, Субару может предположить, что тот, вполне возможно, обдумывает вариант пристегнуть ему к лицу намордник или типа того, но также ему известно, что Юлий явно выше этого, а потому Субару беззаветно пользуется единственным своим способом относительно безболезненно (для остальных участников и собственного эмоционального здоровья) строить из себя Гордыню. То есть, да, доставать Юлия. Небольшое моральное удовлетворение при этом — просто приятное дополнение. О, а ещё они идут за покупками. Неожиданно, а? Скажем все вместе «спасибо» доброму сердцу Эмилии. И-Эм-Ти навсегда. — Субару… — идя чуть впереди, перед ним и Юлием, она оборачивается на него. Она единственная здесь, кто, несмотря ни на что, зовёт его по имени, и только на одном этом факте он, кажется, может пережить вообще что угодно. — Не обижай Юлиуса. — Да, мэм, простите, мэм, — мигом соглашается Субару, дважды склонив голову. Он поворачивается обратно к Юлию, которому, кажется, вообще всё равно. — Юлий-ччи, ты не прям совсем уродливый. Думаю, если выдавить мне оба глаза, то я даже смогу на тебя смотреть, — говорит Субару, подняв вверх большие пальцы. ...Смотреть на него, правда, сложно. Отвращение, появившееся в его взгляде на Субару после разговора с Беатрис вполне себе предсказуемо. Иначе и быть не могло, абсолютно ожидаемое, без слов ясное послание, который Субару мастерски научился разбирать за месяцы заключения по одним только жестам. Пугает в нём только неизвестность — интересно, сколько придётся ждать? Чем меньше его видишь, тем меньше будешь бояться, — наверное, вполне логичная закономерность, которая совсем не работает. Высказавшись, Субару быстро отводит взгляд, но даже так его воображаемая картинка всплывает в мозгу без каких-либо усилий. …Может, всё-таки лучше смотреть на Юлия почаще. В реальности он, почему-то, совсем не такой страшный, как рисует воображение. — Это вполне взаимное чувство, — равнодушно отзывается Юлий. Ты посмотри на этого переводчика стрелок. — Я думаю, что ты, Юлиус, очень красивый, — говорит Эмилия, очевидно, чтобы утешить безутешное горе Юлия. Субару отчего-то чувствует, будто выстрелил себе в ногу. — Леди Эмилия, прошу, не флиртуйте с моим рыцарем, — вздыхает молчавшая до сего момента Анастасия. Читай, Шарфидна. — А?.. Но я ничего такого не имела ввиду… — Всё в порядке, леди Эмилия. Я понимаю, что вы всего лишь хотели сделать мне комплимент, — Субару, всё же, смотрит украдкой на Юлия, и… Он улыбается. Едва-едва, уголками губ, мягко, почти снисходительно. Иногда, когда они цапались, он вот так же улыбался Субару на какую-нибудь особенно удачную колкость. …Это больно. — Вы тоже собой весьма недурны, — заканчивает он. Забудь. Пусть корчит свои рожи кому захочет, придурок. Ты скорбишь по вашей дружбе, а этот козёл флиртует с твоей леди. Ноль из десяти, придурок и козёл. Субару едва успевает прикусить язык, чтобы не начать костерить его за выбор слов. «Весьма недурны», какой джентльмен, ещё бы сказал «вы тоже не уродина». Эмилия, очевидно, самая красивая, и если ты подобрал для её описания меньше десяти эпитетов, то ты, очевидно, Юлий. Или придурок. Или козёл. Синонимы. …Также Субару известно, что Эмилию, сереброволосую полуэльфийку с фиалковыми глазами, копию Ведьмы, редко называли красивой. Он бы называл её красивой каждый раз, когда видел. Он так и делал, с неизменно разливающимся в сердце счастьем, когда она после этого улыбалась, хихикала или краснела, потому что точно знала, что именно это он и имеет ввиду. Сейчас… Вряд ли она будет счастлива, если красивой её назовёт человек из культа Ведьмы. Эмилия, видимо, замечает его затосковавшее лицо. — Если ты будешь побольше кушать и спать, а ещё мы тебя подстрижём, то, думаю, ты тоже станешь не таким уж страшным, — говорит она ему совершенно искренне. — ...Спасибо, Эмилия-тан, — сухо благодарит Субару. У него было время подумать об этом после того, как хлопнув дверью, ушла Беако. Искренняя благодарность — то, что вряд ли сказал бы культист, но... Когда-нибудь, может, не так и скоро, но они вспомнят. Субару очень не хочется, чтобы воспоминания о пройденном пути окрасились сожалением. Да и… Может, он очень вежливый культист. — Значит, и тебе известно, что такое благодарность? — спрашивает, конечно, Юлий. — Поблагодари судьбу, что я в наручниках, а то бы тебе морду начистил, — огрызается Субару, потому что даже у вежливых культистов есть стандарты. Юлий окидывает его взглядом, который… Субару точно не уверен, но, возможно, примерно так Эмилия иногда смотрела на особенно жалких котят. — Боюсь, мы находимся в весьма разных весовых категориях. Я бы опозорил свою честь рыцаря, если бы решил всерьёз с тобой сразиться. Это, и только это, неожиданно задевает. Опозорил честь. Вот оно как. Должно быть, Субару где-то проморгал эту честь, пока её предположительные обладатели пытали его на допросах, записывая в своих бумажках много меньше того, что он действительно говорил. Клялся, просил, умолял доблестных рыцарей обратиться к своему кодексу, в котором явно, хоть одна строчка о милосердии ведь должна была быть? Думали они о том, что опозорят свою честь, когда его истощённое тело… [Не думай.] ...Субару, благоразумно, ничего Юлию не отвечает. Только шагает чуть быстрее, чтобы не маячил больше в поле зрения этот блюститель чести и закона. Когда Юлиус впервые пришёл к нему в тюрьму, Субару цеплялся ему за плащ и клялся, захлёбываясь слезами облегчения, что не культист. Что по нелепой ошибке его закрыли в самой глубокой камере, что «архиепископ Гордыни» — жестокая выдумка. Плакал, выворачивая наизнанку душу, без какой-либо посторонней мысли, потому что… Это же Юлиус. Юлиус — справедливый, честный, умный и добрый, никогда бы не оставил невинного человека гнить в тюрьме. ...Только Субару не учёл, что слёз и соплей будет недостаточно для сомнения. ...Только, во втором цикле, оказалось, что честный рассказ не будет принят на веру, если несколько рыцарей обвинят его во лжи. ...Только в третьем, когда Субару, с пустым взглядом и разбитым сердцем, глядя Юлиусу в глаза, умолял его перепроверить факты, оказалось, что поддельные документы тоже считаются за факты, а на человека, лишённого имени, удивительно легко повесить любое приглянувшееся дело. Знаешь, в чём, помимо лидерства над культом, подозревается Субару? О-о, ты удивишься. Убийство с особой жестокостью, детское убийство, поджог, доведение до самоубийства, изнасилование и даже мелкое воровство. Наверняка там ещё что-нибудь было, честно, даже нереалистично, чтобы один жалкий человек мог обвиняться по стольким фронтам сразу, но. Какая кому разница, если это удобно? Человека, который его допрашивал, звали… А, какая уже разница. Явно как-то по-дурацки, типа «Отморозок». Сейчас Отморозку наверняка уже готовятся дать какую-нибудь медаль за поимку опасного преступника. Может, он даже не был плохим человеком, кто его знает, но Субару, честно, не мог не почувствовать, как уходит у него из-под ног земля, когда… — В документах нет ни строчки о таком рыцаре, как «Нацуки Субару». Интересно, изменилось бы что-нибудь, будь Субару менее собой? — Мне стоит ещё десяток раз объяснить, как это работает? — переспросил он тогда фразой, которую после запишут в его досье как «подозрительную осведомлённость о работе полномочий», — Следы должны быть. Ищите пропуски. — …Которые могут принадлежать любому из сотен стёртых граждан, — ответил ему, бесстрастно, голос, ни капли не тронутый его искренностью, — Но, конечно, это должен быть именно человек, от которого разит миазмами хлеще любого культиста. — Если знаете мыло, которое это выводит — будьте добры, поделитесь рецептом, — устало попросил Субару.

***

— Другие культисты опознали вас, как своего соратника. — Эти сумасшедшие опознают что угодно. Корову им покажите, и скажите, что это Капелла. Спорим, будут ей кланяться? Позже это оказалось подписано в его деле как «знает Архиепископов по именам».

***

— Мы располагаем сведениями, что Архиепископ Чревоугодия был замечен на площади в то же время. Совпадение? — Спросите у него. Я не его секретарь. Сам виноват, что «уклоняется от вопросов.»

***

— Вам стоит сотрудничать. Самовольное признание смягчит приговор. — «Самовольное», а? Парни, что были передо мной, — Субару усмехнулся, кивнув на стол перед собой, всё ещё в кляксах свежей крови, — тоже, наверное, сами признавались? Сам виноват, что проявил «неадекватные реакции в отношении насилия».

***

— Вы знаете, что большинство культистов улыбается во время допросов? Улыбка, граничащая с истерической, которую до этого он даже не осознавал, сползла с его лица. — …Такая уж у меня психика, — он пожал плечами и откинулся на стуле чуть назад, — Я шучу, когда мне страшно. Вы собираетесь сажать всех остроумных людей? Сам виноват, что создал такой идеально подходящий сумасшедшему треррористу личностный профиль.

***

— Вы мне дерзите? …Дерзите. Дерзите, да, после часов допросов, после десятков попыток достучаться до людей, имитирующих глухие стены, без возможности отправить хотя бы письмо, Субару немножечко, может быть, дерзил. — Может, потому что вы закрываете глаза на очевидное? — Субару ударил скованными руками об стол так сильно, что слёзы брызнули, — Да, я выбрал самый удобный способ творить злобные дела: стереть своё имя, оказаться в тюрьме, а потом красиво выкрутиться! Вы хотя бы слушаете, что говорите? Тогда, кажется, даже писарь замер. — Вы оскорбляете королевских следователей? — в первый раз тогда Субару услышал такой пугающий холод, позже ставший в его отношении обычный делом. — Я оскорбляю логику ситуации, — прошипел Субару, — Уж простите, если задел. Может быть, дело, правда, в нём. Веди он себя по другому, будь у него менее злобный взгляд. Стоило побольше бояться и плакать, чтобы вызвать жалость? Следовало сделать вид, что несколько ударов и сломанных пальцев в камере временного удержания имеют для него какое-то значение, словно он, действительно, обычный человек, в жизни не видевший крови? — И всё же, я не услышал ни одного доказательства вашей невиновности, — прочеканил Отморозок медленно и чётко, так, чтобы Субару успел проиграть в голове каждую букву. — Их нет, потому что этот урод, блять, съел моё имя! — не выдержав, он вскочил со стула так резко, что даже вечно невозмутимая стража дёрнулась, а припаянные к столу цепи врезались в руки до кровоподтёков, — Сколько раз ещё нужно это повторять?! ...«Проявляет агрессию», «неадекватен», «не отрицает миазмы», «опознан другими культистами, как лидер»... «Доказательств невиновности предоставить не может». — Вы серьёзно?! После всего, что я только что–!.. — Закройте рот, — слова упали, как гранитная плита ему на могилу, — Это последняя рекомендация на сегодня. …Оглянувшись, Субару понял, что стража уже держалась за оружие. Он упал обратно на стул, дрожа. — Люди напуганы от любого намёка на культ, да и ваше дело уже вызвало интерес наверху, — продолжил Отморозок, — …И, когда против вас столько доказательств, вы предлагаете мне… поверить вам на слово? …Вот и всё, о чём это было. — «Лучше арестовать десять невиновных, чем оставить одного виновного на свободе», да? — Субару тогда, после короткого молчания, горько усмехнулся, впервые за всё это время позволив вырваться парочке слёз, — Так вы себя оправдываете? Отморозок ничего не ответил. Только указал жестом остальной страже, что его можно уводить. Субару не стал ждать, пока его поднимут. Встал сам, сбросив с плеча чужую руку. — Вы хотите решить всё костями невиновного человека, — процедил он сквозь зубы. Его бессильный гнев был не более, чем унесённой бурным потоком спичкой. — Изолировать. До поступления нового приказа — особое наблюдение. Субару прошёл за стражей, не дёргаясь, не буяня и не крича. В надежде, что правду отыщет кто-нибудь другой, что не может быть так, что абсолютно каждый — идиот и примет на веру так халтурно наклеенный ярлык. Что, может быть, кому-нибудь будет не всё равно. Какая, — смеялся он вслух месяцы спустя, — наивная оказалась мысль. — …Бару? Эй, Субару? …Юлий кладёт руку ему на плечо. Субару дёргается резко, отшатываясь на всё позволенное цепью расстояние где-то в чуть больше метра. – Не трогай меня! — шипит он прежде, чем успевает подумать. Только когда это вырывается, и даже Анастасия задерживает на нём недоумённый взгляд, он понимает, что произошло. — Просто… не трогай меня, — повторяет он, уже спокойнее, как будто не было только что этой яростной вспышки. — Без необходимости — и не собирался, — невозмутимо отвечает Юлий, показательно отводя зависшую в воздухе руку, — Тем не менее, когда кто-то спрашивает, ты должен отвечать. Неужто? Да нет, не мог же он… или, подожди… …Но ведь… Такого правила… не было? Не было, не было, точно не было, он же спросил, не было такого условия, было только «не вредить, не убегать, не колдовать» не было ничего про вопросы и ответы и… Юлиус, как ты, блять, мог, не было этого условия, он же спросил, точно не было такого правила, ты же… «На мои команды реагируешь немедленно.» «Рассказываешь всё, что узнаешь своим полномочием.» Было. Было, было, [Было] (Было) Было БЫЛО, точно было и теперь он отрубит тебе твою тупую, безмозглую- Сквозь нарастающую панику пробивается, как чистый лучик, голос Эмилии. — Ничего страшного, — она мотает головой, — Я просто хотела узнать, какой цвет тебе нравится? Обратив внимание, Субару замечает, что они уже дошли до рынка, и, распугав всю толпу, стоят у прилавка, и Эмилия держит в руках два шарфа. Красный и фиолетовый. …Наверное, неудивительно. Эти цвета на его коже в последнее время как родные. Хватит, уже, а? Сколько ещё будет продолжаться эта вечеринка жалости к себе? Субару вздыхает. — …Может, у них есть оранжевый?