Играя Гордыню

У них был оранжевый шарф. Такая мелочь, единственное пятно яркого цвета в серо-бурой гамме новой одежды радует почему-то почти так же сильно, как, например, ботинки. Алый закат на чистом небе, окрашивающий всё, что не скрыто тенью, в золото. Трава. Лица, которые он раньше не видел. Если начать перечислять, то поводов для радости очень много, и сложно разместить всего-то оранжевый шарф куда-то высоко в этом списке, но это просто… Что-то его. — Что за бред ты только что сказал? Рам, услышав его просьбу, ожидаемо хмурится, покрепче сжав в руке нож. Примерно весь путь от рынка до кареты, исключая перерывы на порадоваться солнцу и пережить приступ одышки, Субару провёл, неоднократно продумывая эту очень важную речь. Он отпускает край мягкого шарфа, который только что так пристально рассматривал, и без тени смущения повторяет: (Нужно проверить.) — Я почищу картошку. Он кивает на лежащий у её ног мешок с овощами. Рядом с ним — ещё пара сумок, а тут и там вокруг камней, полностью соответствуя «хаотическому порядку» Рам, валяются колышки для палатки. Ещё чуть дальше перед ней медленно набирает силу только-только разожжённый костёр, рядом с которым ждёт своего часа большой походный котёл. — Я не просила повторять, — скалится она, — Я спрашиваю, как тебе в голову могла придти такая чушь? Он вполне ожидал сопротивления. Попытки втереться в доверие, кого-нибудь отравить или, самое главное — опасно приблизиться к острым предметам — всего этого и немного больше стоит ожидать от архиепископа, допущенного до полевой кухни. Тем не менее, Субару не из тех, кто легко сдаётся. — Я, так уж и быть, потерплю твою ограниченность, — ухмыляется он, на что Рам только сильнее щурится, а Юлий где-то за спиной тихо вздыхает. — Как минимум, кто-то квалифицированный должен руководить, чтобы ты приготовила свой дурацкий суп верно, — говорит Субару, вздёрнув нос, — Будто кто-то вроде меня будет довольствоваться какой-то… низкосортной подачкой. Рам его не перебивает, наверное, желая во всей полноте услышать возможный бред, который он может выдать, но Субару всё равно видит, как постепенно вздуваются у неё на виске вены. — …Тем не менее, глупо ожидать от вас, шестёрок, высокого ума, поэтому я закрою глаза на эту глупую подозрительность к моей самодостаточности, и не буду настаивать на единоличном выполнении этой задачи, — вдохновенно продолжает Субару. — Но явно не собираюсь терпеть в своём супе картошку с кожурой. Так что, да, я её почищу. Он замолкает, мысленной галочкой отмечая пункты, которые назвал. — Твои навыки соответствуют моим стандартам, так что можешь соизволить сделать остальную часть работы. Да, чуть не забыл продемонстрировать пренебрежение. Вот теперь — закончил. Рам спокойно поворачивается к Юлию. — Он это серьёзно? — По голове его никто не бил, если ты об этом, — вздыхает он, — думаю, это просто его личность. Какая грубость. Да, спасибо, он всё ещё здесь и всё слышит. Субару прикидывает, как бы лучше возмутиться. — Ожидаемо, что вы, низший класс, будете сбиваться в кучки, делая вид, что меня тут нет, — звучит достаточно мерзко. Низший класс, да, хорошо придумал, надо запомнить, — И всё же, мы вынужденно сотрудничаем, так что… Рам резко возвращает к нему взгляд, в своей суровости заставивший его рефлекторно заткнуться. — Слушай и запоминай, Прайд, — чеканит она, — Будешь крутиться рядом, пока я готовлю — и суп у нас будет из культиста. Послание кристально ясно. Вполне в духе Рам. Субару хорошо известно, острый язык — главное её оружие. Единственное на данный момент, потому что она слишком уважает Эмилию, чтобы без явной причины нарушить её слово, а значит, ему нечего бояться. — М? И где же ты собираешься его взять? — хмурится Субару в ответ, — Меня одного тут вполне достаточно. Рам смотрит суровым взглядом. Не нужно мысли читать, чтобы знать, что он означает что-то вроде «без тебя было бы ещё лучше». — Что, всё ещё не согласна? Хорошо, — кивает Субару, и, чуть повернув назад голову, бросает: — Эй, прихвостень! Слушай и записывай моё новое видение. Юлий ничего не отвечает, но Субару и ждал. Он демонстративно закрывает глаза. — Ом-м-м… — Озвучивать обязательно? — язвительно спрашивает Рам. — Не-а, спецэффекты, — отвечает Субару, приоткрыв один глаз, и, когда лицо Рам приобретает совершенно несчастное… то есть, в переводе на Рамовский, презрительное выражение, добавляет: — Рядовые культисты с этого балдеют. Повисает молчание. Неловкое. (Нужно удостовериться.) …Плевать. Когда-нибудь они вспомнят, и вот тогда точно все вместе над этим посмеются. — И что же ты видишь? — вздыхает Юлий с явным раздражением, но это его работа, так, что, да, так ему и надо. Субару только вопроса и ждал. — То, что служанка перед тобой — невыносимая лентяйка! — Всё сказал? — спрашивает лентяйка с совершенно постным выражением лица. — А что, собираешься мне возразить? — с вызовом, Субару даже делает шаг вперёд, — Я соглашусь, парёная картошка — вполне достойное блюдо, но это не значит, что её вообще никогда чистить не нужно! Конечно, у Субару не было полной уверенности в том, что Рам обязательно так поступит. Скорее всего, она сварит хороший, вкусный суп с вполне себе почищенной картошкой, однако… Всегда есть шанс, что она-то этого не знает. То есть… Представь, что ты играешь с кем-то в камень-ножницы-бумагу, и твой оппонент говорит «сейчас ты выберешь камень». Если бы он не сказал этого, ты бы, может, выбрал без задней мысли что-нибудь по настроению, например, ножницы. Однако теперь, когда предсказание прозвучало, оно закладывает в твоей голове сомнение: если ты выберешь ножницы, это будет действительно твой выбор, или ты просто пытаешься избежать камня? Ты уже никогда не узнаешь, что в той версии реальности, где твой оппонент не открывал рта, ты никогда даже не задумаешься об этом дурацком камне… Ну, или Рам планирует свою игру на десять шагов вперёд, состоит в клубе камнененавистников и точно знает, что ни в одной из бесконечных вариантов мультивселенной никогда не выбрала бы камень. Или нечищенную картошку. …В таком случае, Субару только что сказал несусветную ерунду. Ошибочный вариант, минус десять к доверию, на шаг ближе к плохой концовке. Пятьдесят на пятьдесят. [Шестьдесят на сорок.] Когда он стал дворецким, Рам первым же делом скинула на него именно чистку овощей. Настолько ли она горда, чтобы отказываться сейчас от пусть раздражающей, но бесплатной рабочей силы? — …Ха. Как будто какое-то видение может передать всё превосходство картошки Рам. Ха! — Ты что, услышала только часть с достоинствами?! — мгновенно восклицает Субару, на секунду забыв об образе, потому что это звучит… настолько в духе старой Рам, той, которая звала его «Барусу», а не… Он охает, когда ему промеж бровей влетает здоровая картофелина, но, когда она отскакивает, легко её ловит. Нож, который Рам всё это время держала в руках, влетает ровно по центру картофелины в его ладони. Субару сглатывает. — Так и быть. Продемонстрируй мне свои навыки, — ухмыляется Рам и, вильнув юбкой, присаживается на небольшой валун, закинув ногу на ногу. — Леди Рам, — Юлий, Субару по голосу чувствует, весь напрягся. «О нет, не давайте опасному культисту нож, он такой страшный, вдруг он что-нибудь сделает?» «О нет, мне придётся вступить с ним в битву и повредить свою хрупкую рыцарскую честь!» Субару беззвучно фыркает, пожимает плечами и, усевшись на камень с противоположной стороны, начинает неспешно чистить картошку. Ножик — маленький и невыносимо тупой. Это поднимает в душе волну раздражения: когда Субару начал уверенно чувствовать себя на кухне, он стал точить их сам, и с его избытком энергии это означало никогда не терпеть затупившиеся лезвия. Работать чем-то подобным — значительное неудобство, и всё же Субару провёл достаточно дней, помогая близнецам с готовкой, чтобы что-то подобное перестало иметь значение. Он мог бы почистить эту картошку со связанными руками. То есть… а, ну да. Значит, с закрытыми глазами. Задом наперёд, только левыми руками, так, чтобы в конце осталась только одна ленточка кожуры и без единого среза съедобной части. Потому что Рем как учитель была к нему куда строже, чем лентяйка-Рам, засыпающая у него в комнате во время изучения букв. Воспоминания — в кои-то веки, пусть и омрачённые лёгкой тоской, искренне-счастливые. Делать что-то такое привычное, неудобным ножиком срезая, кусок за кусочком, ровную кожуру, почему-то наполняет сердце спокойствием, и Субару даже не говорит ничего. Будь нож поострее, может, и фокус бы какой показал. Вырезал на картошке недовольного Юлия, например, и говорил бы потом, «ха-ха, Юлиус похож на картошку». — Что? Раз уж мы его взяли, пусть приносит пользу, — фыркает Рам в ответ на его, наверняка, кислую мину, — Этот человек не сможет коснуться волоска Рам, даже будь у него меч. …В какой-то степени это заключение, наверное, должно утешать, но Субару почему-то совсем не чувствует себя счастливым. От былой формы, позволяющей ему без особого труда обращаться с хлыстом, не осталось и следа. Перед тем, как переодеться, у него была возможность помыться. Посмотреть, спустя все эти месяцы, в зеркало. Не так уж много в этой жизни отвращало его так же, как вид выступающих под нездорово-бледной кожей собственных рёбер. — …А вот это, сестрица, совсем уж несправедливо, — без особой страсти, но всё же возражает Субару хотя бы потому, что ему как жизнь нужно впечатление того, что он может быть опасен. Он бросает в неё почищенную картошку из мелочной мести. Из-за скованных рук замахнуться неудобно, да и силы в них мало, поэтому Рам без труда её ловит. Самый отстойный фастбол в его жизни. Рам недоумённо смотрит на картошку в своей руке. Потом на Субару. Хмурится. Через долю секунды к нему прилетают ещё несколько картофелин, на этот раз чётко в грудину. — …Да, из тебя питчер явно получше, — сдавленно кряхтит Субару, из которого эта неожиданная очередь выбила дух. — Ты работаешь или болтаешь? Рам, никогда в жизни не выбравшая бы человеческую реплику там, где возможна едкая колкость, никак его почищенную картошку не комментирует, и советует ему работать побыстрее. От неё — это всё равно что комплимент его работе. Субару также знает, что этого недостаточно, поэтому гордиться совершенно нечем. Он молча и сосредоточенно чистит остальные клубни, каждый последующий — быстрее и ровнее, когда знакомые движения пробуждают мышечную память. (Нужно убедиться, скорее.) Когда последний кусочек кожуры, являя под собой желтоватую, аппетитную мякоть идеально-овальной формы, сходит, Субару на секунду собой доволен. Он мог бы сказать что-нибудь для бахвальства. Он чувствует прожигающий спину взгляд Юлия и вспоминает собственное дело, которое в одном из циклов при нём прочитал. «…с некоторых жертв была срезана кожа.» Стёкший на пальцы картофельный сок, от крахмала липкий, консистенцией на секунду напоминает кровь. Субару бросает картошки обратно так, будто они обжигают. Рам, в этот раз, ловит их сразу в котёл. Девушка её комплекции, без труда удерживающая в руках тяжёлую посудину, выглядит комично, но Субару почему-то не находит в себе сил улыбнуться. Она оценивающе смотрит на дно. — М. Недурно, — хмыкает она, — Пожалуй, что-то подобное тебе можно доверить. Маленькая победа. Рам позволяет ему оставить нож и продолжить. Юлий, чтобы не быть совсем уж бесполезным, демонстрирует Рам свой — конечно, этот придурок ещё и готовить умеет, — навык нарезки моркови колечками, и садится к ним помогать. Так они и сидят: на полянке, образовав небольшой круг, и в тишине нарезают овощи, отдавая кожуру потрескивающему рядом костру. Оба то и дело кидают на Субару взгляды, но, кажется, смиряются с тем, что он сосуществует рядом и ничего не делает. Спустя где-то десяток картофелин его руки начинают дрожать от непривычного им напряжения, но больше и не требуется. Дочистив, он бросает последнюю картошину в котёл, пока Юлий возится с луковицей, а Рам — копается в приправах. Субару смотрит несколько секунд, может быть, надеясь увидеть, как Юлий будет плакать от лука, но этого не происходит. Может, рыцари проходят испытание на сдерживание слёз, или, может, у него есть божественная защита вроде «невосприимчивость к луковому яду», кто его знает. У Субару такой точно нет, потому что он вполне себе быстро начинает шмыгать носом и смаргивать с глаз влагу. Это точно связано с луком. Не с тем, что сидеть вот так — тихо и мирно, заставляет его сердце стучать медленно и размеренно. Что яркий запах овощей вместо привычных плесени и сырости ощущается, как прохладная мана Эмилии, когда она накладывала исцеляющее заклинание на его порезы. Что у тупого ножа в его руке лезвие длиной с мизинец. (Неудобно, но достаточно, если целиться в глаз.) Что, как только Рам и Юлий отвлекутся от своих дел, они его заберут. (Чем больше ты медлишь, тем больше шанс, что они заметят.) …Да. Хорошенько проплакаться можно будет попозже. Давай на три-два. Собственный голос в голове корректирует хват. Три. (Под прямым углом. Резко и сильно, нужно пробить глазницу.) Напоминает, что ударить нужно по ровной траектории, чтобы умереть быстро. Два. (…Если сделаешь неправильно, нас вряд ли вылечат, но тебе, наверное, лучше этого не видеть.) …Ага. Увидимся в новой жизни. Субару не досчитывает «один». Цепь, соединяющая его с Юлием, звенит чуть громче от резкого движения рук. Юлиус поднимает глаза на миг позже того, как Субару с влажным хрустом загоняет липкий от крахмала нож себе в глаз.

***

Невыносимая боль пропадает так же внезапно, как и появилась. Мир не пульсирует красным, и Юлиус, скрестив руки, опирающийся на дверцу повозки, смотрит максимум обеспокоенно, а не с ужасом, как в последний миг жизни Субару. Рам оценивающе смотрит на дно котла, который легко держит в руке, и хмыкает. — М. Недурно. Пожалуй, что-то подобное тебе можно доверить. …Какая отвратительно-бесполезная точка. …Какая щадящая его душу, без того раненую потерянными воспоминаниями, прекрасная точка. Никаких знаний, которыми можно воспользоваться, чтобы улучшить своё положение. Ничего, что можно использовать как предсказание; ничего, что может намекнуть на то, правильным ли был выбранный им путь. Просто десять потерянных картошек и руки, пока что не трясущиеся от чрезмерного труда. Ну, может, самую малость, от только что перенесённой боли и страха за свою жизнь — но Субару не привыкать подавлять что-то подобное. Он снова чистит картошку. Сознательно медленнее, чем в прошлый раз — лишь бы продлить редкий момент спокойствия, растянуть занятие достаточно долго, чтобы мысли поменьше касались вопросов вроде «а смогу ли я себя убить в этой ситуации?». Больно, страшно, горько от такой впустую потраченной жизни. Ему не привыкать к бесполезно проведённому циклу после десятков смертей куда хуже, совсем ни за что, в сырой темнице. (Зато мы можем себя убить…) Но свербящее беспокойство, что нарастало подобно зуду от комариного укуса, наконец, замолкло, так что, может, это и стоило того. Невидимый груз падает с плеч теперь, когда он знает, что если ошибётся — всё ещё можно будет исправить. Картофельный Нож Спасения, так Субару его назовёт. …Жалко. [Бессмысленно.] (Мы можем, можем себя убить, когда что-то пойдёт не так!) …Картофельный Нож Спасения изымается из его рук в тот же миг, как он умудряется им порезаться. Нож такой тупой, что Субару удивляется, как у него вообще получилось. К счастью, последнюю картофелину он бросил в котёл до того, как это сделал, поэтому теперь его не получится обвинить в «попытке отравить блюдо своей кровью» или вроде того. Густая тёмно-красная струйка стекает в стык между указательным и безымянным пальцем и распадается на ручьи поменьше, крупными каплями замарав белую перчатку Юлиуса, который крепко, но не болезненно сжимает его запястье над браслетом наручников. Субару удивляется, откуда столько крови. Его кухонные порезы никогда не кровоточили так обильно. Выглядит больно — хотя из-за недостатка маны его чувства касаемо онемевших рук и притуплены. — Не двигайся. Не очень-то и хотелось. — …Архиепископ кривых рук, — Рам раздражённо вздыхает и, невозмутимо бросив в котёл пучок розмарина или чего-то там, встаёт с камня, — я принесу аптечку. Юлиус никак не комментирует. Субару немного страшно на него смотреть, так что вместо этого он ищет своё Спасение — и находит его, блестящее кровью лезвие, воткнутое в землю на расстоянии нескольких метров. Когда Рам уходит достаточно далеко, чтобы не слышать, Юлиус совершенно пустым тоном спрашивает: — Ты с ума сошёл? …Юлий. Юлий — сколько можно так глупо забывать — никогда не будет беспокоиться за преступника. — Просто порезался, — хмурится Субару, — Что, теперь моя кровь тебя смущает? В глазах Юлия мелькает что-то, что Субару не может понять, но лишь на долю секунды. Пальцы Юлия на запястье сжимаются чуть крепче, наверное, потому что он очень недоволен, и в тот же момент сердце Субару словно падает в холодную тёмную дыру. — …попытался срезать кожу с пальцев… — улавливает он отдалённым эхом, и осознаёт из этих слов только то, что голос, их говорящий, напряжён и явно зол, а Рам… Рам нет. Она ушла. Скрылась где-то вне поля зрения, наверное, в повозку, оставив Субару — в кандалах — одного, против этого злого рыцаря. Субару не может придумать чего-то лучше, чем сделать вид, что его нет. Это очень сложно, когда кожа там, где рыцарь её удерживает, с каждой секундой всё сильнее зудит. Субару борется с желанием немедленно вырвать руку — с его силой он всё равно её не выдернет, только разозлит, и тогда, может, его жестоко побьют, пока он заново не вспомнит, что иногда расслабиться и не сопротивляться — лучше, чем… — …Прайд? Рука зудит и жарит. Под браслетом, наверное, уже наливается волдырями — такое случается, когда на коже скапливается так много грязи — грязи — грязи — она липнет и не отмывается, никогда уже не отмоется, намертво просочившись сквозь поры кожи — значит нужно её срезать, срезать, как кожуру с картошки, и только тогда, может быть… — Прайд! Субару отшатывается, когда голос бьёт в самое ухо. — Что? — Субару морщится, но облегчённо. Это просто… Юлий. Почти как Юлиус. — С какой целью ты себя порезал? — он спрашивает уже тише. Менее зло. Рука не перестаёт зудеть. — Отпусти, — Субару, наконец, соображает. Юлий не отпускает. Даже хватки не ослабляет, и Субару снова нужно считать по четыре, чтобы дышать ровно. — Отпусти, — на секунду что-то в нём надрывается, и он неконтролируемо дёргает руку. В этот раз почему-то работает. Юлий отпускает, грязная и липкая рука Субару снова принадлежит только ему, и он прижимает её ближе к телу. Другой, той, что уродливая, фиолетово-чёрная, он прижимает всё ещё кровоточащую рану — кожу, рассечённую по безымянному пальцу кривоватой линией. — Я — порезал? Ты совсем, что ли, тупой? — грубо отвечает Субару, вспомнив, что Юлий, так-то, задал ему вопрос, — Очевидно, во всём виноват кривой нож сестрицы. Юлий смотрит на него так, будто впервые видит. Как будто Субару сказал какую-то несусветную чушь или, может, навсегда предал его доверие — и это очень дебильно, потому что, очевидно, виноват нож. Субару замечтался о картошке, нож соскользнул, и он порезался. Только и всего. Тупой нож и тупая картошка. — Порезаться во время чистки этой картошки — очевидно, ещё большая тупость. Это Рам вернулась. Звучит она раздражённо, но это более чем знакомая территория. — Дай сюда руку, — она не спрашивает, даже неясно, зачем говорит, потому что в ту же секунду сама хватает Субару за предплечье и подавляющей силой тянет к себе окровавленную ладонь. Только тогда, вспомнив, как это — когда больно, Субару сдавленно шипит. — Какой нежный, — фыркает она и, совершенно не обращая внимания на его недовольство, от души поливает рассечённый палец каким-то щипучим отваром, от которого становится только больнее, — Сам виноват. Терпи. Она туго перевязывает его кровоточащий палец бинтом. — Вот и всё, — Рам завершает перевязку, накрепко затянув узелок, отчего Субару морщится, — Хм. Если хочешь избавиться от страданий, Рам без труда может провести ампутацию. Субару мгновенно вырывает у неё руку. — Я уж лучше потерплю. Юлий громко вздыхает. — Леди Эмилия сможет это исцелить. Субару легко предположить, что он имеет ввиду. «Да, пойди и доставь ей проблем», или, «ты — бесполезный груз, который ещё не сделал ничего полезного, а уже куда-то влип». — Если бы каждая царапина требовала вмешательства целителя, культисты бы давно перевелись, — цокает Субару и демонстративно закатывает глаза, — Сестрица меня перевязала — конец церемонии. У нас, вообще-то, суп на кону. — У «нас»? — фыркает Рам, и следующая её фраза бьёт гораздо сильнее, чем тупой нож, — Калека мне в помощниках не нужен. …Облажался. Субару мельком глядит на всё ещё воткнутый в землю нож, но обзор на него перекрывает шагнувший Юлий. — Мы уходим. Это не предложение. Это также значит, что Юлий не собирается отводить от него взгляд, а значит, у Субару никак не получится ещё раз себя убить. — Хоть что-то умное за сегодня, — Рам вздыхает, скрестив на груди руки, — Постарайся не убиться об дерево. И добавляет, едко: — Архитупица. …Ему вполне подходит.

***

Субару вполне ожидал, что его, такого бесполезного, опять запрут в карете, когда Юлий к ней приближается, но потом они проходят мимо двери, и Субару резко перестаёт корить себя за собственный идиотизм, потому что… Куда Юлий его ведёт? Субару прокручивает в голове варианты того, что сделал не так. Юлий предложил, чтобы Эмилия его исцелила, так что не похоже, что дело в том, что он чуть не отрубил себе палец. Возможно, дело в том, как Субару вёл себя на рынке, но, по его ощущениям, всё прошло довольно спокойно? Беако — озаряет его. Точно, Беако. Субару вспоминает, как Юлий смотрел после того, как Беатрис, громко хлопнув дверью, убежала. «Поверишь, если скажу, что я?» Как ещё это можно расценить, если не попытку манипуляции? Чем ещё это может быть, кроме грязной, оскорбительной лжи? Попытки переманить Беатрис на свою сторону, и даже если не получится — хотя бы сделать больно, а Юлий ясно дал понять… «Попытаешься кому-нибудь навредить — умрёшь.» Вряд ли Юлий его убьёт. Всё же, Субару ничего такого не сделал. …Этот урок Субару стоило усвоить уже давно. Если хочешь сделать что-то сомнительное, лучше сделать как следует, радикально и до конца, причинив как можно больше проблем. Тогда, если ничего не выйдет, тебя просто убьют на месте. Слабые попытки, маленькие действия, никому не приносящие реального вреда, того не стоят. За что-то подобное платить гораздо мучительнее. Итак, Субару, судя по всему, собирается получить «предупреждение». Предупреждение… выглядит подозрительно похоже на ведро. …Это тот самый сценарий, где преступнику будут поливать водой лицо, чтобы сымитировать утопление? Уф. Почти скучно. То есть, да, неприятно, Субару поставил бы это где-то между «штука, которой стоит бояться» и «не очень комфортно», но зародившийся было страх медленно гаснет. Он и хуже переживал. — И что мне с этим делать? — равнодушно спрашивает Субару, когда Юлий вручает ему это самое ведро. А сразу за ним — лопату. — Можешь тут прибраться, — Юлий пожимает плечами. …Прибраться. Прибраться?! Субару моргает пару раз. Осматривается. Чуть заглянув за спину Юлия, он может увидеть сидящих рядом земляных драконов. Голубой, — Шакнар, легко вспоминает Субару имя дракона Юлиуса, — и второй. Патраш. Его бывшая питомица спит, свернувшись в массивный чешуйчатый клубок, мордой на лапах. Субару вспоминает, как проблемно убираться у неё в стойле, когда она спит. Не дай боже разбудить эту королеву, — спросонья недовольная, она будет кусаться за волосы и ставить подножки, чтобы досадить столь шумному хозяину, а потом довольно фыркать, когда тот, всё же, свалится куда-нибудь в сено. …Лучше её не будить. Вряд ли она будет просто забавляться, если её вот так разбудит незнакомец. Стойкий запах драконьего навоза не оставляет места для предположений, что же именно нужно убрать. — Ладно, — Субару пожимает плечами и перехватывает лопату поудобнее. Сейчас нетренированному телу она кажется очень тяжёлой, но Субару хорошо известно, что это вопрос времени. Юлий странно на него смотрит. …Субару сдерживает желание ударить себя по лицу. Точно, если уж лажать — то везде. — Кхм, в смысле: я снизойду до этого, да. Юлий не отвечает. — Земляные драконы — благородные животные, верно служащие и культу тоже, — Субару вскидывает подбородок, — Как будто можно доверить их судьбу какой-нибудь… черни. — Я ничего не сказал, — спокойно отвечает Юлий, и его тон, нарочито-ровный, в сумме с мягким выражением лица, делающим эту фразу так похожей на насмешку, составляют картину, слишком сильно напоминающую Юлиуса. Это уже даже не больно. Просто — бесит. — Я тебе врежу этой лопатой, — щурится Субару. Это вполне может сойти за угрозу. За «причинить кому-то вред». — Это предсказание? Но Юлий её пропускает. Вообще не обращает внимания, просто чуть выгибает бровь, совершенно-точно насмешливо. — Хм. Нет, — Субару отворачивается, чтобы не дай бог то неясное, уязвимое чувство, которое крепнет у него в сердце, если и проступило у него на лице — то не стало заметно, — Я подожду, пока ты ослабишь бдительность. Юлиус хмыкает. …Безопасность. Вот как называется, когда можно, не боясь, говорить любую пришедшую в голову чушь. — Отстегнись, ты мне мешаешь, — Субару стучит по цепи черенком лопаты, и запоздало добавляет, скорее, чтобы самому себе напомнить: — …Юлий-ччи. После этих слов что-то странное мелькает у Юлиуса на лице. Всего на миг — и сразу же пропадает. …Или, нет, порождённая самообманом ошибка — Субару уже видел это выражение. Совсем не так хорошо скрытое, давным-давно, далеко до всей этой истории с притворством и заключением, на руинах Пристеллы. Совсем в глубине глаз — уже позже, в допросной около недели назад и чуть позже, может, ещё пару раз, когда не придал значения. Сегодня, когда мылся. В зеркале. Юлиус, ничего не говоря, отстёгивает кольцо цепи от запястья и выбрасывает его в сторону. Кольцо, немного пролетев, зависает в паре сантиметров от земли, и, чуть поискрив, будто магнитом притягивается к торчащей из земли глыбе. Юлиус отходит, прислонившись спиной к повозке, и скрещивает руки. Смотрит — надзирает — невозмутимо. Будто не стало ему на миг больно от того, что к нему обращаются не его именем. В Субару вскипает странная злость. Пенится в голове желание схватить за воротник и хорошенько этого придурка потрясти, потому что как смеешь ты, тот, кого приняли обратно даже без имени — его, Субару, усилиями — стоять и корчить эту грустную морду? Не тебя, стёртого из мира, бросили в темницу; не ты, подобно псине на выгуле, теперь ходишь за тем, кого когда-то считал другом, так и какого чёрта тебе может быть больно? Субару, поджав губы, отворачивается. Он злится и на себя. Того, кто прекрасно знает, какого это — подавлять дрожь, заслышав отвратительную кличку; стискивать зубы каждый раз, когда «культист», когда «архиепископ», «заключённый», «грязь», «Прайд-чан», и всё равно… Как это мило. Хороший же из Субару выходит товарищ — Юлиус был абсолютно прав там, во внутреннем дворе тюрьмы, прокомментировав его «отвратительную привычку» бить по слабому месту. Может, он заслужил гнить в тюрьме, раз так легко поворачивает нож против тех, кого сам же умолял о спасении. Очередная ошибка. Ошибки, ошибки и снова ошибки — вот и всё, на что он способен. Он действительно совсем ничему не научился за последние месяцы, разве нет? Разве что… (Стоит ли нам?..) Небольшой вес оттягивает карман штанов. Очертания спрятанного в нём колышка для палатки скрывает новая куртка, чуть удлиненная как раз на такой случай. Новый трюк он всё же выучил. Умыкать мелкие предметы так, чтобы даже бдительная стража не заметила. Ни разу, как бы драматично это не было показано в фильмах, это не помогло ему сбежать, но не единожды спасало от совершенно идиотских смертей. …Иногда — открывало возможности для новых. Нож Спасения был более предпочтительной целью, но раз он по собственной глупости его лишился, бюджетный вариант тоже подходит. Тем более когда, как оказалось, пробить череп не так уж и сложно даже тупым предметом. …Неспешно работая лопатой в ожидании, пока Юлиус отвлечётся, Субару решает, что в следующий раз назовёт его правильно.

***

— М. Недурно, — хмыкает Рам, — Пожалуй, что-то подобное… Всё та же отвратительно-бесполезная точка встречает его новую бессмысленную смерть. С другой стороны, умирать в Пристелле, когда сбежали Лай и Лой, он тоже не видел смысла. Ещё один тюремный урок — никогда не знаешь, какая ошибка может оказаться фатальной. — …тебе можно доверить. В этот раз Субару чистит картошку быстро, аккуратно и без драматических происшествий. Когда заканчивает, Рам подкидывает ему ещё и луковицу, и он может даже законно позволить себе слезинку. Он также успешно умыкает нож и прячет его в сапоге. Всегда есть риск, что Рам будет его искать, но Субару знает лучше, что иногда лучше сделать и пожалеть. В конце концов, Юлиус — крутой рыцарь и всё такое. Будто вероятность, что под его присмотром жалкий преступник украдёт что-то, выше, чем то, что предмет мог просто затеряться в бардаке Рам. Вот так на него полагаться, даже в такой глупости, странно расслабляет. Субару легко воодушевляется этим — «безопасным», боже, какое прекрасное слово — чувством, и поднимает на него взгляд, уже набрав воздуха, чтобы впервые правильно позвать. — Эй, Юли… Юлиус уже смотрит. Смотрит, как Юлий, с тем же холодным, презрительным прищуром, что и в первую встречу. Последний слог оседает у Субару в горле, оставшись невысказанным. Рам объявляет, что их помощь больше не требуется, и они уходят. Субару думает, что снова к драконам, и находит, что в глубине души радуется этой возможности снова увидеть Патраш. — С чего бы мне пускать тебя к драконам? Очевидно, он снова где-то облажался. — Ты, если не забыл, заключённый, — чеканит Юлиус, — Не думай, что тебе позволено бродить, где вздумается. Позже, сидя снова на цепи внутри повозки, Субару так и не находит ответа, что сделал не так. (Стоит ли нам–?..) Нож прилегает к сапогу идеально, но… [Заткнись.] Заткнись. …Умирать не хочется, так что, правда, заткнись.