Играя Гордыню

Заключение внутри кареты оказывается совсем не таким страшным исходом, как Субару думал. Сидение мягкое, окна большие. Достаточно уединения, чтобы немного поплакать, но при желании всегда можно выглянуть на улицу и отвлечься, например, на Эмилию. Она тут и там суетится, помогая везде, где требуется, и несколько раз даже машет ему рукой, когда они встречаются взглядами. Иногда ещё Юлиус подозрительно зыркает. Субару всё ещё задаётся вопросом, почему в предыдущем цикле он ощущался добрее. Любимая гипотеза на данный момент: Юлиус скрытый мазохист, которому нравятся оскорбления и угрозы набить лицо лопатой. Субару оставляет мысленную зарубку при случае проверить эту теорию. Субару не реагирует ни на него, ни на Эмилию. Только переходит в лежачее положение, чтобы не видеть, как его бывшие друзья шныряют вокруг, пока он, бедный и несчастный, прожигает тут очередную бесполезную жизнь. То есть… казалось, что это будет легче, понимаешь? О, конечно, он опять недоволен. Архиепископ-капризная-принцесса. Чисто теоретически, да, история становления пока что вполне подходящая. Может, если бы Субару был симпатичной девчонкой, у него бы сейчас было положение получше. Вот в чём шутка: у него есть новые классные сапоги, ножик в одном из них, модный шарф и союзники рядом. В скором времени, вероятно, ещё и вкусный обед… Так и на что ты, блять, жалуешься? Их взгляды. То, как они себя ведут, то, что они говорят, как смотрят, как держатся подальше всегда, когда это возможно. Он думал, будет легко с этим справиться: не в первый раз, не второй и не третий. Закалённое провалами сердце — чего ему стоит ещё один жалкий разок начать всё с начала? Тогда, в первую неделю в особняке, было проще. Двадцать жалких проваленных дней, двадцать утерянных драгоценных дней, и лишённые узнавания лица близнецов каждый раз как олицетворение его неудачи. Канувшие в небытие двадцать дней казались невидимо-далёкой пропастью — что тогда будет значить год? Умножь на триста шестьдесят пять; световые года расстояния, от Электры до Меропы и от Меропы до Земли. Недостижимые для человека. Ну, тут ты явно драматизируешь. …Возможно. К хорошему — к пустоте вместо печали, боли физической вместо душевной — легко привыкнуть. Забыть, как это: общаться с людьми, которые что-то значат. Какая-то там тюрьма никогда и близко не делала так больно. […Не делала.] Разве ты не отвечаешь за рациональное мышление здесь? Какого чёрта ты врёшь– (Не делала!) Не делала. …Точно, не делала. Подумаешь, подвал, ну да, немного холодно и сыро, не лучший отпуск, но: прожили и забыли, хорошо? Лишь бы не ныл, ладно. Как скажешь. Жить настоящим, вот наш девиз. Креслице мягкое, естественное освещение заходящего солнца сквозь большие окна. Злые зырки Юлиуса через каждые восемь минут, да, определённо нужно его ещё разочек оскорбить — кстати, знаешь, если ему такое нравится, может, не лучшим решением будет оставлять его общаться с Рам? Как, тебе, блять, в голову… Фу! …То есть, да, свет да любовь, всё лучше, чем её больная влюбленность в клоуна-маньяка, но, если Юлиус вдруг в своей безымянной депрессии уйдёт искать мазохисткое утешение в чужом лагере, Анастасия, наверно, не очень этому обрадуется. Вот она, как раз, в дверях, может спросим? — Субару от её неожиданного захода подпрыгивает с немужественным писком и вжимается в противоположную стену. — Как легко, оказывается, напугать Архиепископа, — хмыкает она, закрывает за собой дверь и присаживается на сидение напротив. Всего пару часов назад на том же месте сидела Беатрис. От того, что теперь его занимает Ехидна, в глубине горла поднимается тошнота. — Кхм. Ну, я тоже человек, — Субару пожимает плечами и нарочито-медленно садится обратно, — По крайней мере, побольше твоего. Мягкое выражение пропадает с её лица ещё быстрее, чем в тот их первый диалог в тюрьме. Хоть рекорды ставь. — Вот как? Не знала. Некоторые из твоих коллег не особо походят на людей, — пожимает плечами она, — Это немного несправедливо, что ты знаешь обо мне больше, чем я о тебе, не находишь? — Издержки полномочия, — сухо отвечает Субару. Какая это, оказывается, удобная брехня в качестве ответа на любой вопрос, — Не то, чтобы я сильно хотел тебя знать. — Ты сам по себе грубиян, или я чем-то особенным заслужила такую враждебность? — в вопросе не звучит обиды, скорее, больше игривого любопытства. — Кто знает, — Субару морщится от того, как сильно подобное поведение напоминает ему оригинал, — Не боишься одна заходить в камеру такого враждебного незнакомца? Может, какой-то глубокой частью души Субару и был благодарен ей за освобождение тогда, в моменте. Это не отменяет того факта, что на душе становится погано от подыгрывания её вранью, как будто мало было своего; от самого её вида — неестественного для Анастасии пустого, холодного взгляда. От того, что это Ехидна его вытащила, что сидит на месте Беатрис: как будто он вернулся в день, когда ведьма предложила ему контракт и, ненавистнее всего, от неизбежно всплывающий при её виде мысли: если бы та, оригинальная, предложила помощь сейчас — нашёл бы он силы отказаться? — Во-первых, это повозка. К слову, моя собственность, — то, что она звучит так похоже на Анастасию, помогает лишь самую малость, — Во-вторых, «издержки полномочия» не говорят, что твоя голова полетит с плеч, если ты мне навредишь? …Туше́. …Нет. Тот, кто зовётся Гордыней, не оставил бы последнее слово за кем-то другим. Тот, кто зовётся Гордыней, стал бы бояться за свою жизнь? Анастасия — торговка, не боец. Она приглашает людей на обед в заведение, полное её людей; она годами не доверяет своим ближайшим соратникам тайну своей лисьей накидки. В своей слабости, необходимости в хитростях, чтобы выживать — они неожиданно похожи. Так… Чисто теоретически, если бы он был безумным культистом с возможностью предвидения, он вполне мог бы задуматься о… ну, к примеру, что она очень удобный заложник? — А ты очень веришь в рыцаря, которого совсем не помнишь, — он усмехается, яд в его голосе порождён чистой завистью, за которую в ту же секунду становится стыдно, но и остановится он уже не может: — Готова поставить жизнь на то, что он, чуть что, успеет тебя спасти? Слова, слетев с губ, оставляют после себя мерзкий вкус, но сделанного не воротишь. Анастасия не отвечает. То, как она замирает — знакомая картина. Ей страшно, догадывается Субару, хотя этот страх совершенно не читается в её последующих словах: — Я выбрала довериться тебе, — с твёрдой решимостью, сейчас она как никогда похожа на истинную хозяйку тела, — Естественно, в ответ я ожидаю как минимум сотрудничества. Теперь страшно становится Субару. — …А не угроз, — заканчивает она холодно. Страшно, и со страхом на пополам в нём закипает застарелое раздражение. Когда-то оно было гневом. Спасибо, что вытащила на свободу, которая мне и так полагалась, потому что я не сделал ничего плохого. Спасибо, что держишь меня всего лишь в кандалах, а не на пыточном стуле, ведь это всё, несомненно, мне заслуженно досталось потому, что я сраный преступник — в бумажках же так написано. Это чувство бессильно: всё равно, что пытаться парой искр зажечь промокшую насквозь бумагу. Субару переводит взгляд на окно, за которым совсем потемнело. Чтобы убедиться, что Юлиус не ошивается где-нибудь поблизости. — Может, ты мне просто не нравишься, — спокойно роняет он, и переводит взгляд обратно на эти неприятные глаза, — Встречал твою создательницу — премерзкая личность, как вспомню, так противно. Один в один на тебя похожа, так что, уж прости, но знакомиться поближе желанием не горю. Он делает паузу. — К тому же, не то чтобы я тут был в выигрышном положении, — хмыкает, разведя, насколько позволяет цепь, руки, — Просто пошутил. Ты на удивление трусишка, Шарфик. Что я тебе сделаю, язык покажу? — Теперь пытаешься доказать, что не представляешь опасности? — сухо заключает Анастасия. — Пытаюсь сказать: спрашивай, что хотела, и проваливай, — улыбается Субару. Хотелось бы ему сказать, что их противостояние горит страстным огнём, но ни в одном из них недостаточно эмоций для чего-то такого. Влажная бумага может только тлеть, оседая на земле склизкими чёрными кусочками. Анастасия — слабая девушка, — говорят эти чёрные кусочки, — А стань она заложницей, ты смог бы сторговаться до свободы. У тебя даже нож есть. — О. Хорошо, — Анастасия улыбается пустой улыбкой, как будто не было секунду назад разговора про угрозы, — Расскажи мне, что будет завтра. Именно в этот момент Субару начинает ненавидеть лично её, а не накладывающийся образ настоящей Ехидны. — Зачем? — он пытается звучать легкомысленно, не думать о том, что теперь следующие сутки можно заранее вычеркнуть из жизни просто потому что она спросила, — Ты чего-то ждёшь? — Тебе, наверное, лучше знать? — ненавидеть её фальшивую улыбку, её манеру отвечать вопросом на вопрос. Ненавидеть её — единственную в этой группе незнакомку, которую нельзя в должной мере предсказать. Ненавидеть себя за абсурдные, тёмные мысли. Ненавидеть собственную тупость, ненавидеть слабость, ненавидеть, ненавидеть, ненавидеть. Бояться. Момента, когда иссякнут силы на то, чтобы пудрить людям мозги. — Просто ответь, — Субару пропускает в голос раздражение. Момент наступит не сейчас, но расстояние до него ощущается намного меньше световых лет и бесконечных пропастей. Может быть, в днях. Метрах. Паре сотен слов. — Хм. Хочу узнать погоду? …Погоду. Этого следовало ожидать. Субару был готов к чему-то такому, когда придумал себе полномочие. Он ждал, он сам предлагал варианты, он не самый умный человек на земле, и его идиотских мозгов хватило только на что-то подобное, предложить на блюдечке первую удобную — единственную — пользу, которую он может принести. Он уже убил себя ради… Чего? Самоуспокоения? Сказать себе «да, всё в порядке, я это сделал»? Отметить галочкой пункт в списке дел — убить себя для профилактики, на случай какой-нибудь непоправимой ошибки, например, недостаточно ровно почищенной картошки. Узнать погоду — совсем другое. Подтвердить способность, укрепить своё положение. Это чего-то стоит, так какого чёрта теперь ты злишься, что она просит тебя умереть за что-то полезное? — Погода отличная, — выплёвывает Субару, — Можно гнать на всех скоростях, впереди — только идеальные солнечные лужайки с цветами и пони, срущими радугой. Достаточно? — Какой злой тон для такого оптимистичного предсказания, — Анастасия скрещивает руки на груди. Субару интересно, делает она это с расчётом, имитируя язык тела нормального человека, или действительно неосознанно так двигается, но, ха-ха, он даже этого знать не может. Только идти наощупь. — Потому что это не предсказание, — он закатывает глаза, — я не собираюсь предсказывать всякую ерунду. Спрашивай чётко, что тебе нужно — я не могу предсказать всё. — Уговор был другой, — хмурится она. — А культисты всегда честные, — усмехается Субару, потому что и правда смешно, — Инсайдерский секрет взамен моей маленькой недомолвке — у любого полномочия есть слабости. Иначе Регулус бы вас по стенке размазал. — Свою ты, я так поняла, рассказывать не собираешься? — вздыхает Анастасия. — …Да нет, мне не жалко, — тянет он, — Только… Ну, блять, конечно. Мир замирает. Знакомые руки, сотканные из тени, тянутся к сердцу, пока Субару гадает: сделает больно, или пронесёт? Он игрался с этим в тюрьме. Небольшой лайфхак, если становится слишком больно — произнеси табу, позови свою невидимую ведьму и заставь её сжать тебе сердце. Никакая боль не сильнее этой, пусть кратковременной, работающей как идеальное отвлечение. …Иногда — наверное, это была Сателла — она нежно гладила его сердце вместо того, чтобы его сжимать. Когда он был совсем один, это помогало чувствовать себя менее одиноко. Жутко-неправильное, с остаточным чувством тошноты, объятие. И кто теперь мазохист? Это пиздец, ты в курсе? Пиздец — это уровень сложности. Рука, в замерший миг сжавшая сердце, доставляет вполне ясное сообщение — о существовании табу говорить нельзя. Не сильно отличается от оригинальной версии с Возвращением Смертью. То есть, «я вижу будущее» — можно, а «я не могу рассказать» — уже нет? …Конечно. Он знал это, в глубине души, заранее. Причину, по которой можно рассказать «будет бой», но никогда — «снова». Почему будущее допустимо до тех пор, пока оно неосязаемо; и почему можно рассказать о событиях, но не о цене их узнавания. Ты можешь ходить по грани. Выдумывать абсурдные отговорки, говорить про озарение, предвидение, интуицию, упоминать скользящей шуткой — но даже не думай заикнуться о реальном положении дел. Наверное, стоит сказать ей спасибо, что разрешает хотя бы это. — «Только» что? — вздыхает Анастасия, пока Субару борется с желанием схватиться за грудь, там, где остаточная боль всё ещё заставляет сердце ускоренно биться. Ведьмин дух, конечно. Куда ей до сочувствия. — Знаешь, чтобы потом не повторяться: давай я всем за ужином расскажу? — Субару вздыхает — Очень уж неохота делиться с тобой секретиками наедине вечером. Анастасия не отвечает. — Я ещё и в цепях, в твоей повозке, ты представляешь, как это звучит? Как будто мы в очень плохом фанфике. Нет, правда, не хочешь выйти отсюда? Мне как-то некомфортно. — Поправь меня, если я ошибаюсь, потому что я не совсем поняла некоторые из этих слов, — медленно проговаривает она, внимательно окинув его взглядом, — Но в таком случае же уместно сказать «фу»? — Если ты хочешь смачно уронить чью-то самооценку — да, определённо, — говорит Субару, и ему правда от этого немного обидно. То есть… он знает, как выглядит, но… — Тогда — фу. — Знаешь, могла бы и промолчать.

***

— Ты, я полагаю, вознамерился прожечь в карете дыру? Реплика Беатрис вырывает Юлиуса из напряжённого созерцания драконьей повозки, в которой совсем недавно — слишком давно — скрылась его госпожа, категорически отказавшись от сопровождения. — Рад видеть, что вы вернулись, леди Беатрис, — говорит Юлиус искренне. «…И в порядке. Слова, вам адресованные, были слишком жестоки, ” — остаток горькой мысли он не произносит вслух. Совсем ни к чему бередить чужие раны. — А ты мастер уклоняться от вопросов, не так ли? — ворчливо отзывается Великий Дух, — Бетти всего лишь пожелала немного уединения. В реальности, где больше никто о нём не помнит, удивительным было почувствовать родство именно с ней. Мало с кем можно разделить боль потерянного контракта. Шутка судьбы, наверное, что в их группе собрались сразу трое таковых. — …И, полагаю, не зря его покинула. Пока Юлиус обдумывал, как элегантнее ответить на её беспокойство, чтобы его развеять, она тоже переводит взгляд на повозку и меняется в лице, нахмурив тонкие брови. — Эта мерзкая вонь стала сильнее. — Что?.. Юлиус принюхивается тоже, но не чувствует ничего, кроме запаха травы, дыма от костра и готовки Рам. Только через мгновение, когда до него доходит, он чувствует себя полным идиотом. Госпожа Анастасия!.. — Тц. Успокойся, — маленькая ладошка ложится на его собственную, уже схватившую рукоять меча, а последовавший спокойный голос заставляет чувствовать себя ещё глупее, — Ничего не происходит. Сам посмотри. Юлиус, стиснув зубы, остаётся на месте и смотрит снова на карету, в которую уже собирался ворваться. Дверь открывается, и из неё выходит, целая и невредимая, его госпожа. Расстояние в десяток метров помешало бы ему услышать, если бы они говорили спокойно, но, к сожалению или к счастью, выглянувший оттуда же Прайд орёт довольно громко. — …чтоб ты знала — когда я постригусь, то очень даже ничего! И вообще, плевать я хотел, моё сердце уже! — В середине сбивающей с толку тирады он, уже не впервые за сегодня, заходится в кашле, а по его окончанию поднимает голову и замечает Юлиуса и Беатрис. Или, нет — замечает только Беатрис. За те несколько часов, что он бодрствовал, Юлиус уже успел заметить одну закономерность. Пытаясь приспособиться к взгляду этих мёртвых глаз, он понял, что только на него Прайд смотрит настороженно. Юлиус задаётся вопросом, является ли уловкой такое открытое проявление эмоций. Сейчас — немного сложно понять в полумраке вечера, когда костёр слишком далеко, чтобы освещать, но выражение его лица кажется мягче. Ладошка леди Беатрис чуть сжимается на рукаве, и Юлиус снова корит себя за наивность. Глупо испытывать сочувствие к тому, кто смеётся в лицо чужому горю. «Поверишь, если скажу, что я?» — в ответ на уязвимую просьбу Беатрис, подобное бездушие из его уст тоже звучало искренне-потерянно. Прайд чуть поднимает ладонь, правую. Юлиус помнит, как она выглядела при свете: трупно-фиолетового цвета, покрытая чёрной сеткой вен. Юлиус читал о ней в отчётах. Пустых и сухих, а оттого более жутких.

«Правые конечности изменены.

Менее чувствительны, регенерируют при повреждении.

Другие свойства выясняются.»

Юлиус не будет осуждать рыцарей королевства за то, что они выполняли свою работу, какой бы негуманной она не казалась. Культисты принесли слишком много зла, чтобы относиться к ним без должной осторожности. Его всё равно тошнит тем сильнее, чем дольше он смотрит на эту ладонь. Собственная, та, что на мече, снова сжимается на рукояти меча. Усилившаяся вонь, странный жест и невыясненные свойства изуродованной руки могут означать всё, что угодно, и он не собирается ослаблять бдительность только из-за… Прайд легонько машет. Секунду или две, пока Беатрис не отпускает рукав Юлиуса и не уходит молча в сторону костра. Когда она оказывается на некотором расстоянии, раскрытая в приветствии ладонь складывает уже другой жест, явно направленный в его, Юлиуса, сторону. Грубый. Юлиус вздыхает, убирает руку с меча и подходит ближе. — Я махал не тебе, — цедит Прайд, подтверждая догадку Юлиуса о адресации жестов. Юлиус его игнорирует. — Госпожа Анастасия, — кивает он. В приветствии — немой вопрос, и только когда она кивает в ответ, он в очередной раз вспоминает, что их понимание друг друга без слов, когда обращение означало «всё ли в порядке?» осталось в прошлом. Что эта Анастасия, очевидно, ответит, «со мной всё будет в порядке», отправляясь на переговоры с культистом совсем одна, вместо того, чтобы позволить Юлиусу сопровождать её. Ей никогда и не нужно было его сопровождение всегда и везде, но раньше то, что он действовал обособленно, было доверием его силам. Теперь — он просто ощущает себя чужим. Он понимает. Она его не помнит, и неоткуда взяться доверию, которое они так долго строили, но от понимания менее больно не становится. — Наш… — Анастасия допускает паузу, и Юлиус прекрасно может её понять. Не так уж просто найти в их ситуации подходящее слово, — попутчик, изъявил желание рассказать больше о своих силах, поэтому я предлагаю поужинать всем вместе. Звучит вполне логично, и именно это позволяет вновь проснуться угасшему было напряжению. Юлиус переводит взгляд на того, кто наверняка это и придумал. Выражение Прайда скучающе-безразлично. Пугающая нормальность. Если Юлиус что-то и понял за то время, что противостоял архиепископам, так это то, что они как никто далеки от понятия «нормальный человек». Похоть с лицом подростка, отвратительная сила Чревоугодия в теле ребёнка, — не более, чем невинные обличия для бесчеловечной жестокости, намеренно-неверно сшитые кусочки, вызывающие инстинктивное отвращение. «Твой естественный враг, ” — всплывает в голове ассоциация с архиепископом Лени. Острое суждение, о котором Юлиус не дерзнул бы задуматься сам, только усиливает чувство извращённости всего происходящего, когда, сколько бы ни пытался, не получается вспомнить, кто мог это сказать в его одинокой битве. С каждым из них — чудовищность всегда была очевидна. Зло, выдающее себя без утайки — каждый из грехов был слишком высокомерен, слишком громок и напоказ ярок формой, речью; самим существованием. Как насекомоядные цветы, которые с безопасным растением смогла бы спутать только глупая мушка, неспособная увидеть полную картину. Наблюдая за этим человеком, Юлиус не может отделаться от мысли, что он в этой истории и есть мушка. Всё в Прайде выглядит прозрачным, понятным, почти безопасным; слишком правильная нормальность и хорошо знакомый Юлиусу набор реакций. Прайд не кажется ни фанатиком, ни сумасшедшим, ни даже обычным гражданским, за образом которого так легко было бы спрятаться, и вёдёт себя ровно так же, как и выглядит — пленник, которого вытащили на свет из тёмной клетки. И за всем этим — глаза, в которых ни злобы, ни безумия, ни жизни. Абсолютно пустые. — Что смотришь? Тоже мне скажешь, какой я страшный? Я тебе тогда лопатой врежу, — хмурится Прайд. Как и каждый раз прежде, злоба в его голосе не достигает глаз. Как будто именно эта часть его поведения напускная, пылью в глаза, насмешкой над лично его, Юлиуса, беспокойством — «да, смотри, видишь? Ты, такой умный, не ошибся. Я — враг. ” И это просто настолько… небрежно. Будто наспех пришитое, так грубо, плоско, и — стоит только задуматься о возможном мотиве — абсолютно лишено здравого смысла. — Ничего, — вздыхает Юлиус, с привычной лёгкостью позволяя разуму переключиться с пустых тревог на более практические задачи, — Госпожа Анастасия, идите вперёд. Ужин почти готов, так что нет смысла ждать. Я сопровожу его. Юлиусу не совсем по нраву идея допускать Прайда до остальной группы — не тогда, когда он ещё не разобрался в том, что этот человек затеял — но он не собирается превращаться в параноика. — Отлично. В таком случае, я вас жду, — госпожа Анастасия кажется воодушевлённой, как перед особо интересующими её сделками. Воспоминание грустное, но и тёплое — такой он её не видел с момента потери имени. Она уходит вперёд. — Здорово, может, и меня отцепишь? — в парадокс предыдущим размышлениям Юлиуса, конкретно вот это нытьё Прайда кажется даже слишком искренним, — Хоть бы паззл мне оставили, скука смертная. Эй, Юлиус, заключённым культистам не полагается… ну, там, вязание? Теперь — «Юлиус» вместо издевательской фамильярности. Юлиус гадает, сколько ещё слоев у его лжи. — Что? — переспрашивает он. — Вязание. Пряжа и спицы. Можно крючок, но я и спицами могу, — вопреки своему званию, это, кажется, первая фраза, которую Прайд произносит с гордостью, — Свяжу тебе свитер с надписью «я — придурок». Прайд, кажется, веселится над его растерянностью. Как будто что бы Юлиус ни говорил, ни делал и ни думал, всё равно сыграет на руку чужому сценарию. Это… злит. Юлиус пристёгивает удерживающую Прайда цепь к своему запястью. — Нет, не полагается. Как будто хоть в какой-то момент давать культисту острые предметы — хорошая идея. Прайд вылезает из повозки, и, возможно, Юлиус хоть что-то делает правильно, потому что он… кажется меньше — не очень подходящее преступнику словосочетание, пусть и пришедшее на ум первым. — Ну, я так и думал, — он пожимает плечами, — Было бы неловко, если бы ты согласился. Он лепечет бессмыслицу, которую Юлиус, как и многое до этого, выбирает игнорировать. …Или, нет. «Думал», не «знал». Ещё одно противоречие, которые, кажется, пора начать подсчитывать. …Может, стоит подсчитать два. «Я и спицами могу» — правда, что за… — Я имею ввиду, ты мне даром не нужен. Если бы я вязал свитер, то подарил бы его Эмилии-тан. И снова это «Эмилия-тан». Юлиус останавливается. — Если ты думаешь, что леди Эмилия — та, кого можно купить дешёвой лестью, то ты сильно заблуждаешься, — говорит он неожиданно даже для себя резко, смотря прямо в пустые глаза, — И это касается любого человека в этом лагере. Попытки лебезить ни к чему не приведут, так что прекрати этот фарс. Много раз за свою жизнь Юлиус выбирал долг вместо чувств, искусно подавляя последние даже когда сердце раздирали сомнения. Заступиться за друга или проявить субординацию и остаться сдержанным, подавить гнев в ситуации явной несправедливости и найти другое решение, даже когда хочется всё напрямую высказать — обратная сторона монеты для рыцаря, но Юлиус всегда нёс эту ношу с честью. Оттого он не сразу понял, что сейчас случилось. Страх неизвестности перед оставшимися неуслышанными диалогами с госпожой Анастасией, негодование за леди Беатрис и отвращение перед попытками культиста воспользоваться добрым сердцем леди Эмилии. Прайд сковырнул рану даже стоической леди Рам, чтобы потом бесстыдно делать вид, что ничего не случилось — и, в довершение всего… — Ты чего, Юлиус, головой ударился? — Дурацкое прозвище, «Юлий», который, Юлиус думал, раздражащее, пусть и резало слух, но не так, как с этих же уст — полное имя, — Хочешь сказать, я недостаточно грубо себя веду? …Стоит ему это произнести, и только тогда Юлиус понимает, как легко и незаметно лопнуло всё его рыцарство. В тот же момент становится стыдно. За себя, что, оказывается, именно такой он, в своей натуре, гнилой человек. Никто не помнит о том, каким ты был безупречным рыцарем — так значит, принципами можно поступиться, стоит только на пороге появиться раздражающему человеку. Юлиус всегда презирал людей, срывающих свои чувства на тех, кто ниже их по положению. Белый плащ на плечах кажется как никогда тяжёлым. — Ну, это исправить запросто, — фыркает Прайд, понятия не имеющий о душевных метаниях Юлиуса, — Вот, послушай: Юлиус Юклиус — напыщенный козёл, засранец и бестолочь. Драматический идиот. Хм, слепой и тупой кретин. Развратитель духов, ещё и чужих, тьфу, зачем тебе малолетняя лоли… — Я высказался слишком резко, — вздыхает Юлиус, пока с каждым последующим словом жгучий стыд в нём становится меньше, уступая место уже привычному раздражению, — Не вздумай хамить леди. — Вот сразу бы так, — щурится Прайд, — Что это было? Тестостерон подскочил? Совсем не соответствуешь титулу «безупречного». …Удивительно ли, находить утешение в том, что кто-то всё ещё судит Юлиуса по оставшимся в прошлом стандартам? — Не твоё дело, — холодно отвечает он. Не произносит пришедшую в голову глупую, мимолетную мысль: «из тебя архиепископ тоже посредственный».