Играя Гордыню

Субару сидит на всё том бревне перед костром, и ему бросает вызов миска супа. Суп — это нормально. Привычно. Можно смотреть на своё отражение в прозрачном бульоне и не узнавать, кто этот тощий человек с кругами под глазами и неряшливой причёской. Думать, что это ему — кому-то другому, а не Субару, Беако направила в лицо кристаллы замершей во времени маны. — Ты… Что, «собираешься есть?» Честно — не хочется. — …в порядке? Субару аж отлипает от созерцания бульона. — Нет. Мне очень плохо, со мной разговаривает какой-то придурок. Кроме него и Юлиуса вокруг костра больше никого не осталось. Для сна ещё рано, поэтому Субару приходит к выводу, что никто просто не хочет добровольно оставаться рядом с кем-то таким неприятным. То есть, Субару тоже не сахар, особенно когда наизнанку выворачивается в попытках быть мерзким культистом — но Юлиус с его кислой миной кратно умножает ауру дискомфорта. Он совершенно никакой. Мало участвует в диалогах, если только его не спросят напрямую, не размахивает тут и там своим непомерным эго, и в целом обычно просто пялит куда-нибудь в пустоту с видом трагического героя. Это было довольно забавно сначала, немного грустно после, когда Субару понял, чем это вызвано — но сейчас, в основном, просто сбивает с толку. Юлиус вздыхает. — Завтра нам предстоит долгий путь, так что в твоих же интересах нормально поесть. Вот и сейчас его слова, такие странные как для адресованных Субару, пронизаны какой-то вселенской усталостью. Самое неприятное, что он прав. Суп, не вызывавший аппетита даже когда был тёплым, уже совсем остыл. Субару знает, как это работает: когда долго не ешь, чувство голода пропадает. И всё же, меньше всего ему нужно, чтобы кто-то решил, что Субару нужна нянька: его полезность и так под сомнением, а значит, лучше не давать новых поводов для забот. Можно было бы подогреть, но, наверное, холодное будет привычней. Субару делает глубокий вдох, поднимает миску ко рту и пьёт бульон последовательными глотками. Чуть-чуть солёный и очень картофельный. Совсем не отвратительный, и в нём, и правда, нет никаких крупных кусочков. Наверное, Рам позаботилась. Субару не строит иллюзий по поводу того, что ей не плевать, но она, вообще-то, очень хорошая служанка — вряд ли бы её устроило, если бы Субару тут вырвало из-за слишком тяжёлой для желудка пищи. Он суёт опустевшую миску Юлиусу. — Счастлив? Можешь её помыть. Побудь полезным, или что ты там хотел. Юлиус смотрит нечитаемым взглядом. — Что? — невинно спрашивает Субару. — Размышляю, как твои культисты тебя терпели, — сухо отвечает он. …Что-то изменилось? Это угрозы лопатой так подействовали? Юлиус — и поддерживает диалог? Ух, ё. Да с ним и правда всё плохо. — Ну… — поочерёдно всплывают у Субару в памяти перекошенное от ярости лицо Регулуса, Сириус после пленения и Петельгейзе за секунду до того, как сгореть в пламени Иа, — Мы не особо ладили. Юлиус не спрашивает дальше. Цепь Субару, сейчас — прицепленная к валуну, позволяет ему взять миску и отойти чуть дальше, чем на несколько шагов, и сполоснуть её в тазике. Какая удобная была бы возможность для самоубийства. Ножик в глаз, и легко можно будет стереть гневные слёзы Беатрис, которые она, наверняка, льёт где-нибудь и сейчас. Доделать то, что она не смогла: кристалл миньи, что она с такой яростью бросила, замер в воздухе на расстоянии напёрстка от щеки Субару. Одной царапины — чтобы кристалл потрескал его плоть, пары сантиметров дальше — чтобы врезался в череп, было бы достаточно, чтобы убить Субару, наверное, очень болезненно. Если бы он двинулся. Может, она и правда собиралась, и он своей верой в обратное себя спас, но Субару выбирает думать, что Беако не хотела бы видеть его смерть. Прошло уже, наверное, полчаса. Сохранит ли она свою милость, если Субару сейчас захочет с ней поговорить — или, всё же, зарядит кристаллом до фатального конца, стоит ему только появиться? Юлиус возвращается. — «Не ладили» — расплывчатое понятие, — говорит он, садясь обратно на свою половину бревна. — Ты над этой фразой так долго думал? — Субару огрызается, но скорее формально, и даже не врёт: — Враждовали, изводили, пытались убить. Не заплетали друг другу косички. Юлиус кивает. Молча, не отрывая взгляда от костра. Гений красноречия — и зачем только спрашивал? — Что, у тебя было другое мнение? — Субару озвучивает первый пришедший в голову вопрос. Усталость, проросшая, наверное, до самых костей, всё ещё не настолько сильная, чтобы перестать бояться тишины. Её достаточно, чтобы Субару не пытался расшевелить Юлиуса дальше, когда тот не отвечает. — Это многое объясняет, — или, отвечает запоздало, коротко и отстранённо. А вот Субару такой ответ ничерта не объясняет! Правда, проще ногти вырывать, чем слова из этого придурка! — Что, например? — спрашивает он сквозь зубы. Юлиус снисходит до того, чтобы посмотреть на Субару в ответ. Золотые глаза в вечерней темноте и бликах костра будто светятся, один в один как у какой-нибудь кошки или совы. Прямой их взгляд ощущается, почему-то, тяжело и жутко. — Почему ты реагируешь на меня так, будто я собираюсь тебя избить. Уф. Аж гора с плеч. А смотрел, блин, как будто это какое-то невероятное откровение. Хотя, знаешь, приятно, что не собирается. Минус один повод для тревоги. Побои в тюрьме ощущались, как лёгкая прогулка по сравнению с дуэлью против Юлиуса: тогда в Субару прохрустела, наверное, каждая косточка, и не всегда физиологично. Не хотелось бы повторять. — Не. Ты мне просто лично не нравишься. Да здравствует налаживание отношений. — Мы встречались раньше? — хмурится Юлиус. Вот этот вопрос — тот, что вырывает Субару из поверхностного натужного участия, и заставляет действительно, в полной мере вовлечься. [Не торопись. Не испорть ничего.] Легко тебе говорить. Ты в моей голове. (Может, соврём?) Да, скажем ему, что он просто с первого взгляда придурок, мне нравится. (Нет, скажем, что дружили!) С культистом? О-о, так он и поверил. А ну, заткнитесь. Пусть выскажется кто-нибудь умный. […Я не думаю, что я умный.] Нашёл время прибедняться! Давай, придумай что-нибудь, чтобы Юлиус добавил нам пару очков дружбы. Купим тебе нормальную самооценку, когда выкрутимся отсюда. [Нет смысла врать.] …Да, правильно, Юлиус уже чувствует какой-то контекст во всех этих подколках. Нет смысла оправдываться, будучи пойманным за руку. [Но вряд ли он поверит, если сказать как есть.] …”Я рыцарь Эмилии». Ты растоптал мою гордость, чтобы на её останках выросло что-то лучшее. Ты спас мою жизнь. Ты подарил мне смерть. Мы не успели стать друзьями, но были союзниками. В прошлый раз это не сработало. […”Я тот, кто вернул твоё имя в мир?»] Ух ты. Прямо… ух ты. …Я придумал, как мы будем его называть. (О, я знаю! «Крутой»?) «Чунибьё». …Определённо, «Чунибьё». [Решай уже что-нибудь.] Да, наверное, стоит. Что ж, спасибо за мозговой штурм, внутренние Субару. Юлиус, как истинный джентльмен, не стал его торопить. А может, уснул — чёрт его знает, этого пафосного созерцателя огня. — Да, — спокойно говорит Субару, — Мы встречались. Юлиус возвращает взгляд. — Вот как, — коротко говорит он, без какого-либо удивления, — И как это было? — Ты мною пол вытер. Юлиус совершенно по-совиному моргает. Молчит немного. Окидывает Субару взглядом. — И ты жив остался? — Очень смешно, — Субару корчит кислую мину, — Только мне было не до шуток. Избил до полусмерти, и у тебя даже меча не было. Просто всмятку растоптал. Я потом плакал по ночам. Так, притормози. Последнее точно лишнее. — Ты же понимаешь, что извиняться я не буду? — Юлиус выгибает бровь. Конечно. Ты же уже извинялся. Пусть не за это, но… — Ты культист. Напоминает Субару, где его место. Что не стало всё внезапно хорошо, здорово и весело просто потому, что он теперь не в тюрьме. — Тогда я культистом не был, — Субару огрызается ядовитее, чем хотел. Глупо обижаться за веру в собственноручно вскормленную ложь, но это не значит, что можно порочить ею пройденный им путь. «Прайд» — временный, вынужденный образ, который Субару никогда не хотел примерять, но раз уж пришлось — пусть он не тянет свои корни туда, где воспоминания ещё счастливые. — …Хотя и сам был виноват, — уже тише и спокойнее добавляет Субару прежде, чем Юлиус спросит, — Оскорблял правительство. Рыцарей. Кажется, твоих родителей. Не уверен, это было давно, да и вспоминать желанием не горю. Юлиус некоторое время молчит. — …Значит, вот как это ощущается. Я ничего подобного не помню. — Ну, завидую тебе, — морщится Субару. Диалог угасает. Костёр, постепенно, тоже, поэтому Юлиус подкидывает в него дров. — Мне жаль. Он говорит это так неожиданно и быстро, что Субару почти убеждает себя, что ему показалось. [Он сказал, что ему жаль.] …Знаешь, какой-то умный чувак однажды сказал, что легче прощать врагов, чем друзей. — Сказал же, что извиняться не будешь? — усмехается Субару. — Думаю, ты и правда заслужил, что бы с тобой ни приключилось. Но мне жаль, что в то время я не смог… предложить тебе другого пути, чем тот, что ты избрал. Теперь для Субару настала очередь молчать. «Заслужил, что бы с тобой ни приключилось.» Умный чувак был прав. — Хах. Ну и высокомерия у тебя, — Субару пусто смеётся, — Не переживай. Можно подумать, парочка твоих грёбаных слов бы как-то мне помогла. Простить Юлиуса было проще тогда, на тракте рядом с деревом Флюгеля. — Не отстегнёшь меня? — Субару поднимает перед собой скованные руки, — Отлить надо. — Ты — заключённый, — хмурится Юлиус, — И не можешь бродить, где вздумается. — Хочешь посмотреть? — сухо спрашивает Субару. Юлиус молчит пару секунд. Вздыхает. Отсоединяет цепь, и передаёт её освободившийся конец Субару в руки. Показывает пальцем на какое-то дерево метрах в десяти. — Иди вон туда. Не вернёшься через пять минут — расценю как побег. — Да-да, страшный властелин, как скажешь, — отмахивается Субару, уже вставая со своего места, — если передумаешь, приходи, померимся мечами. …Вкинул, честно, просто так, бреда ради. — Разве мы не выяснили, что я вытираю тобой пол и без меча? Дожили. Юлиус отвечает шуткой про хуй на шутку про хуй. Субару, наверное, окончательно с ума сошёл. …Может, тот факт, что простить его сложно, означает, что они всё-таки друзья. Пусть сейчас и только с одной стороны. Это к лучшему, — думает Субару, стоя под деревом в ожидании, пока Юлиус отвернётся, — что его считают врагом. Врага простить легче, а Юлиус — прямо образец наивной доброты. Наверняка же простит, памятуя о последнем обмене тупейшими репликами на свете. Вернуться через пять минут? Ха! Нашёл кретина. (Господи, теперь мы точно умрём…) Субару срывается на бег. *** Эта идея казалась крутой примерно две секунды до того, как он действительно это сделал. На двадцатом метре лёгкие Субару напоминают ему о том, что он больная немощь, два месяца не видевшая солнечного света, а не спринтер. [Юлиус бегает быстрее.] …ОН УЖЕ ПОБЕЖАЛ?! [Оу, нет. Это просто факт.] Да-а, он побежал! Щас догонит и отрубит тебе голову! Адреналин позволяет подавить подступающий приступ кашля. *** Только когда Субару пробегает ещё минуту по окружности разбитого ими лагеря и заходится в дичайшем приступе выкашливания лёгких из груди, он понимает, что за ним никто не гонится. Ой, сработало же. …Да, умно. Нужно отметить ещё тремя мысленными звёздочками — не верить больше этому голосу. Субару рвёт бульоном и кислотой. Вот и коту под хвост старания Рам во восстановлению функции его пищеварения. Пока кашель с привкусом желудочного сока утихает, он оглядывается. Костёр, являющийся своеобразным центром их стоянки, всё ещё мерцает на периферии зрения, напоминая о утекающем времени, неподалёку от него — драконья повозка, с Эмилией, Рам и Анастасией внутри, закрывающая Субару обзор на Юлиуса. Драконы спят неподалёку, то и дело громко пофыркивая, но их храп едва ли перебивает рокот бесчисленных сверчков. Итак, думай быстро. Ты — маленькая четырёхсотлетняя лоли, которой только что разбил сердце какой-то мудак. Где ты будешь плакать, если не хочешь, чтобы тебя нашли? Беако уже убегала от него сегодня, и пропала довольно надолго. Скорее всего, искала подходящее место, где никто не сможет её потревожить: вряд ли слишком далеко на случай, если её будут искать — но, тем не менее, если это место потребовало так много времени на поиск… Где-то высоко? Субару поднимает взгляд к деревьям. Осматривает ветки средней высоты, ищет извитые — Беако маленькая, не забралась бы на труднодоступные. В тенях ветвей, на фоне чёрного неба бессмысленно пытаться искать знакомый розовый цвет. Знакомого силуэта хвостиков-дрелей, как он ни напрягает привычные к темноте глаза, тоже нигде не видно. …Сколько времени прошло? Три из пяти? Все пять? [Успокойся. Беако пришла со стороны двери повозки — ты увидел её, когда вышел.] Значит, высматривать со стороны повозки. Три… Четыре… Сколько минут? […] Одышка после такой пробежки лучше не делает. Субару хватается за грудь, не в силах унять паническое дыхание. (Тише! Паниковать буду я! Давай, займись чем-то ещё!) Точно. Считай по четыре, медленно и размеренно. Это отнимет от пяти минут меньше времени, чем если ты будешь метаться туда-сюда, как безголовая курица. (Раз, два, три, четыре — вдох… Раз, два…) Три, четыре — выдох. Небо чёрное, земля тоже чёрная. Твёрдая. Вкус кислоты на языке. На ветру шумят деревья — их прямые ветки, извитые ветки, сломанные ветки, громкие сверчки. Костёр мерцает далеко, если Юлиус побежит, то найдёт не сразу, если найдёт, то не убьёт, вы обменялись тупой шуткой, вы теперь друзья, нет, друзей прощать сложно — вы враги, вцепитесь друг другу в глотку– Сломанные ветки. Субару сплёвывает вязкую слюну и бежит туда, где ближайшие к земле ветви обломаны, а кривой ствол разделяется на несколько. На толстой, почти параллельной земле ветви, находящейся не очень высоко, на которую легко бы забралась девочка ростом ему до пупка — никого нет. Нигде её нет. Потому что ей очень, очень плохо. Субару хватается за ветвь руками в жалкой попытке подтянуться, но едва ли ему это удаётся. Даже на секунду от земли не оторвался — скорее, держится за неё, чтобы не упасть, пока грудь горит, а голова кружится. — Эй… Беа…ко, кха… Беако-о-о, — воет он на выдохе, — Ты здесь, ха-а, Беако? Никто ему не отвечает. Никто не появляется перед ним из пустоты, стоит ему дотронуться до ветки. Но больше нигде она быть не может — иначе Субару зря проделал всё это сумасбродство, и выход ему — только перезапуск. Страшно. Умирать — как ни убеждай себя, каждый раз — страшно. …Если хочешь сделать что-то сомнительное, лучше сделать как следует, радикально и до конца, причинив как можно больше проблем. Есть вещи хуже смерти. — Эй, Беако! — восклицает он на последних дыхательных возможностях, не заботясь уже даже о том, что так наверняка взбешённому Юлиусу будет проще его найти, — Я — твой конт–!.. Что-то бьёт ему по затылку так больно, что перед глазами на секунду белеет. Он сползает с ветки, разодрав ладони о жесткую кору, и медленно оседает на землю, хватаясь за затылок. — Ай… — Ты всё же захотел умереть, я полагаю? Голос доносится не сверху. Рядом. Беако, видимо, не сумевшая влезть на дерево, сидит под ним, с противоположной Субару стороны ствола, прислонив колени к груди. Пока она молчала, её легко было принять за куст в этой темноте. Она не плачет. И заплаканной не выглядит — хотя убегала точно в слезах. — Я, ха-а… сомневаюсь, что умру от камешка. То есть… Ну, он ожидал «миньи». — Это шишка. Да, это же всё меняет. Беако подбрасывает в ладони вторую. — …Пожалуйста, не убивай меня, я очень хочу жить? — просит он, сложив вместе ладони. Может, он всё это время неправильно подходил к решению своих проблем, потому что это снова работает. Шишку Беатрис не выбрасывает, но кладёт на землю рядом с собой. — Тогда забудь слово, которое хотел сказать, и убирайся. Теперь она звучит просто… усталой. Безмерно, бесконечно усталой. Только сейчас, спустя больше чем год тогда, в горящей библиотеке, в её голосе чувствуется, что четыреста лет — не просто цифра. Месяцы в тюрьме кажутся ему ничем. — Ух. Да. Извини за это, — Субару тяжело падает на задницу под тем же стволом, но с соседней стороны, — Не знал, как ещё привлечь твоё внимание. Беатрис вздыхает. — Ты привлёк его, пока бегал туда-сюда, задыхаясь, как утопленник. Жалкое зрелище, я полагаю. — Ой, ну, в таком случае, могла бы кинуть что-нибудь пораньше. Тебя было непросто найти. — С чего бы ты предположил, что Бетти хочется тебя видеть? — отвечает она ядовито, — Я уже сказала тебе убраться отсюда. — Ну, знаешь ли, — усмехается Субару, — учитывая, что недавно ты меня чуть не убила, я бы сказал, что это прогресс в наших отношениях? Беако отвечает не сразу. — Бетти оставила тебе жизнь из милосердия, — и звучит она безмерно холодно, — Но, полагаю, она и пальцем не пошевелит, когда ты получишь смерть от руки этого рыцаря. — Я не сделал ничего такого плохого, чтобы убивать меня! — возмущённо восклицает Субару, — Может, я извиниться пришёл? — В таком случае, Бетти тебя прощает и желает больше никогда не видеть, — и, конечно, снова натыкается на ледяную стену равнодушия, — Уходи. Ну, он и думал, что будет просто. Если честно, он ожидал, что будет хуже, но Беатрис, кажется, действительно на него плевать. — Я не могу уйти, пока тебе плохо, — Субару качает головой. Он не видит Беатрис, смотря прямо перед собой, но слышит, как она встаёт. Подходит, к нему лицом. Звуки сверчков перебиваются звуком громкого удара кожи о кожу. Щёку жжёт. — А ты здорово веселишься, насмехаясь над Бетти, — шипит она, и, когда Субару поднимает на неё взгляд, понимает, что ошибся, предположив, что ей плевать — в её глазах плещется незамутненная боль, — Тебе не дорога своя жизнь, так ты тратишь её на то, чтобы отравлять других? Что ж — признаю, Бетти тебя недооценила. Ты оказался крепче, чем казалось, раз даже страх смерти не заставляет тебя говорить. Бетти больше не будет тебе угождать, угрожать или вообще разговаривать. Ты сможешь продолжать делать любые гадости полностью свободно — ей абсолютно, я полагаю, всё равно. Она прерывается, глубоко дыша. — …Просто оставь её в покое. Субару ожидал найти её разбитой. Но… не так. Он смотрит на неё несколько секунд. — Хорошо. Если ответишь на несколько моих вопросов — клянусь, я без проблем уйду, и даже без сопротивления встречу какой-нибудь ужасный конец. — Тогда задавай их, я полагаю, побыстрее, — цедит Беатрис, и падает обратно на лесную подстилку, взметнув ворох листьев. — Ладно, первый… Можешь накинуть какую-нибудь иллюзию? А то Юлиус мне голову оторвёт, как увидит. Я тут, типа, несогласованно. Беатрис щёлкает пальцами, и больше никак не проявляет участия. Ничего не происходит, но, может, это потому что Субару итак подташнивает от всех этих пробежек, чтобы прочувствовать заклинание. — Хорошо — второй… — Субару облизывает губы. …Осторожно. Очень, очень осторожно. — …Почему ты на меня не злишься? Осторожность ржавого, блять, корыта. Пощёчины для тебя мало? Она не отвечает. Субару даёт ей время для ответа, но она всё молчит, поэтому он находит на земле какой-то листик. — Ты выглядела такой готовой убить меня, — он вертит его в руках, когда-то бывший наверняка красивым и фигурным, теперь — сухой и надорванный, — Я от страха чуть коньки не отбросил. Подумал, мне каюк. — Тогда ты ещё отвратительнее, чем казалось, — ядовито шепчет Беако, — Бетти терпеть не может самоубийц. — В общем, совсем не ожидал, что после такого ты вдруг решишь меня игнорировать. Молчание. — …Это трата времени, — говорит Беако глухо, — Умолять, злиться, угрожать. Раз ты не собираешься говорить, всё это… бесполезная трата сил, я полагаю. Она молчит ещё немного. — Контрактор Бетти не придёт к ней. Это почти оскорбляет. — Значит, Бетти должна найти его сама.