Играя Гордыню

Сухой листочек, что Субару от скуки вертел в руках, вырывает из ослабевших пальцев ветер. Подожди, что… — В следующем городе Бетти покинет эту экспедицию, — ровно продолжает Беатрис, не замечая замешательства Субару, — И продолжит то, чем ей и следовало заниматься всё это время. Подожди, что?! — Было наивной глупостью надеяться на тебя, полагаю. Она заканчивает фразу, а в голове у Субару всё повторяется заевшей пластинкой её начало. «Бетти должна найти его сама.» — Н-но… — Субару на секунду заикается, но тут же встряхивает головой, — А как же его имя?! — Бетти не нужно знать его, чтобы восстановить нашу связь. Найти его, я полагаю, будет достаточно. Беако ответила, не задумываясь ни секунды, чётко и твёрдо, как будто заранее знала, что он спросит. Субару заранее не продумывал, как будет проходить этот разговор, но в моменте понимает, что, наверное, подсознательно но всё же надеялся на какую-то общую волну. Что будет не так уж и сложно наладить контакт с Беатрис — наивно предполагал, что осталось что-то от их прежней связи, раз уж она его исцелила. «Бетти покинет эту экспедицию.» Заевшая пластинка, наконец, крутится дальше, когда смысл этих слов в полной мере его догоняет. Беако уйдёт. Снова бросит тебя. Аргумент! Нужен веский аргумент! — Н-но как же Эмилия?! Должна Беако хотя бы о ней беспокоиться! Эй, Беако?! — Эта девчонка, я полагаю, способна справиться и без Бетти. Тем более… Беако на секунду замолкает, и вместе с её молчанием Субару задерживает дыхание. — Неважно. У Бетти не так много времени, чтобы тратить его здесь. …“Найти его будет достаточно». — А… если… — вцепившись ногтями в землю, Субару лихорадочно перебирает возможные причины, по которым это может быть плохой идеей, — …Он тебя не вспомнит? Не поверит, что ты его дух? — Тогда Бетти будет доказывать это до тех пор, пока он не убедится, — парирует Беако, — Или мы сможем начать всё сначала. …“Начать всё сначала». — А если он спит? Или превратился в муху? — Тогда Бетти заберёт его с собой и будет заботиться. И даже не звучит грустно. Исключительно тихо и нежно. Может, стоило сказать Лаю, чтобы и воспоминания сожрал. В любой из вселенных получается так, что у бессознательного Субару судьба явно была бы получше, чем… Это глупая мысль. В нём говорит исключительно идиотская, едкая обида, и у Субару нет причин злиться. У него нет ни единой чёртовой причины злиться на Беатрис, которая говорит всё это исходя из абсолютно понятной логики, и всё равно… — Столько… столько месяцев прошло, и ты! -… Если имя тебе и не нужно, если он тебе так дорог. Если ты готова принять его в худшем виде, если найти его будет достаточно, То где ты была всё это время? Субару до боли вцепляется руками себе в волосы, пока на языке расцветает знакомый вкус горечи и гнева — с привкусом крови, что сочится из прикушенной губы, лишь бы не вырвалось изо рта продолжение злой, несправедливой мысли. — Бетти, я полагаю, без тебя это знает!.. Её голос дрожит. Это мгновенно вырывает Субару из гнилости собственного разума, он переводит на неё взгляд, и видит, что Беако до побелевших пальцев схватилась руками за платье. — Что она… абсолютно бесполезный дух, я полагаю. В этот раз они замолкают вдвоём. Субару — потому что злится, а Беатрис… Он не знает. Спустя месяцы без Беако Субару больше не может её понять, не может подобрать слов, чтобы утешить, будучи ей незнакомцем — и это злит едва не сильнее самой ситуации. Когда он сбегал от Юлиуса, казалось, что это будет самой простой задачей в мире. Всего-то и нужно, что успокоить Беако небольшим разговором по душам — она же закрытая, будет переживать всё в себе, пока не спросишь — и, может, не сразу, но прийти к какому-то подобию шаткой гармонии. Как будто могло быть что-то сложнее, чем вытащить её из той проклятой библиотеки. …Четыреста лет она просидела в библиотеке. Не просто из верности или не поддающегося объяснению упрямства, готовая сгореть вместе с ней, если потребуется, отказываясь уходить до последнего — обещание Ехидне было для Беатрис смыслом жизни. Когда-то Субару своим беспомощным положением заставил её отказаться от этого смысла. Что могло измениться, если она забыла? Как утешала его после кошмаров, а после, ничего не спрашивая, залечивала расцарапанную кожу. Как он перед сном заплетал ей волосы. Их игры, разговоры, прогулки, победы и неудачи, радости и горести — в одинокие и тихие моменты своего заключения Субару не единожды думал: что теперь на их месте? Как она там, с пустотой вместо воспоминаний длиною в год? И, опасная территория для мыслей — а может, не помешает ей эта пустота его найти? Может, сегодня, а может — завтра. Через недельку. Через четырнадцать дерьмовых обедов и двадцать восемь сломанных костей. Через несколько новых обвинений, пару десятков игнорирований его искренних слов; через ещё один дождь, две пробежавших в коридоре крысы; через четыреста двадцать кирпичей на стене, две тысячи капель с потолка; через ещё столько же заново, когда закончатся вещи, которые можно считать, если протянешь так ещё денёк, два, три, неделю, и… Хорошо запрятался, Субару. Удивительно, что за всё это время ещё недостаточно себя пожалел. Хочешь кого-то винить — в твоей жизни полно куда как более мерзких кандидатов. Она тебя не нашла. Так бывает, но не всё же маленьким девочкам спасать тебя из всякой задницы, нет? Так сделай то единственное, на что способен. Подумай. Беатрис лечит тебя. Беатрис угрожает тебе. Беатрис плевать на тебя, ей плевать на имя, на обстоятельства — она только спешит найти этот новый контракт на месте старого, заставившего её так долго ждать… «У Бетти не так много времени.» …Она спешит. Нетерпеливый дух, что прождал четыреста лет и несколько месяцев, спешит, когда уже есть готовое решение. У Субару есть одна мысль. — Эй, Беако, — зовёт он отсутствующим голосом. Он надеется, что она неправильная. — Бетти уже сказала тебе не называть-… — Ты его не найдёшь. Беатрис молчит. Прожигает, наверное, Субару взглядом, но он так устал напрягать глаза в этой темноте, что уже не пытается понять точно. Хотя, может, просто гневного блеска в чужих глазах не хочет видеть ни разом больше. — Контракт же ещё действует, да? Она всё ещё не отвечает. Только смотрит на него, в этот раз — это ощущается как-то незримо чётко — как на идиота. Конечно, она так много говорит о своём неведомом контракторе — это глупый вопрос. Если он всё ещё существует, ни за что на свете она бы не разорвала этот контракт, пусть он и ведёт неизвестно куда. Субару интересно — из-за власти Чревоугодия ли. Может, дело в этой мерзкой штуке, цепи у него на руках, что ежесекундно вытягивает любой излишек маны. Это предположение придаёт смелости: даже если Беако не согласится остаться, запасной вариант — всегда можно будет попробовать отпилить себе руки. — Не найдёшь, хоть всю страну обыщи, — легко повторяет Субару, — Поэтому оставь эту бредовую идею и помоги вернуть– — Всё, что тебя интересует — это твоё дурацкое имя! Крик Беатрис не позволяет ему договорить. — Водишь Бетти за нос, чтобы она послушно исполняла всё, что ты скажешь?! Не строй из Бетти дуру, я полагаю! Вот теперь она злится. — Это ты увидел в своём будущем? Что Бетти не будет плясать под твою дудку, если узнает, где он? Ну, ты, я полагаю, его не предотвратил! Накричавшись, она тяжело дышит, но Субару не предпринимает попыток что-либо ей ответить. В конце концов, не то, чтобы она была не права. Надеяться, что наспех состряпанная ложь заставит людей делать то, что ему захочется… Удивительно самодовольно и как-то злодейски. Может, настоящие культисты были не так уж и не правы, когда навязали ему титул. — Скажешь ты или не скажешь, Бетти уйдёт в любом случае, — зло шепчет Беатрис, чуть отдышавшись, — Так что… Субару почти — почти, не будь обстоятельства столь горькими — хочется смеяться. — …если ты скажешь сейчас, то Бетти останется у тебя в долгу н-независимо от твоего поведения, я полагаю! Правда, что за упёртая лоли. Удивительно расчётливая, упрямая, и, в конце концов… Она же его ищет. «Нацуки Субару». Что за дурочка — ради кого-то, кого даже не помнишь… — Сними заклинание, — вздыхает Субару. Она не отвечает сразу. Только сейчас, в истинной тишине, где не слышно ничего, кроме шороха опадающих листьев и скрипа покачивающихся веток, Субару замечает, как оно действует. Что-то вроде Шамака наоборот, должно быть? Словно не существуя ни для кого за пределами зоны — Субару этого заклинания раньше не видел. Затратное и малополезное, стало быть. — Зачем? — пусто спрашивает она, — Захотел умереть? Не похоже на шутку, и впервые за диалог в Субару поднимается искренняя тревога за возможные последствия своего побега. Вдруг, и правда… Отбрось. — Я? Никогда, — фыркает Субару. Но о тебе того же не скажешь, правда, Беако? Если честно, это всё очень утомляет. Юлиус и Рам, готовые прибить его за неверный шаг; Анастасия, разговоры с которой — всё равно, что минное поле; Эмилия, нежная, добрая Эмилия, которая наверняка не сделает ему ничего плохого, если он хоть на немножко расслабится и отпустит весь этот тошнотворный сценарий и просто тут разобьётся. И Беатрис. Как ни парадоксально, а даже все её недавние угрозы сейчас вспоминаются не иначе, чем с нежной тоской. Она — самое близкое к семье, что есть у него в этом мире; и раньше хотелось сгрести её в объятия и уткнуться носом в золотистые волосы под успокаивающее ворчание вместо всего этого фарса. Теперь же, с осознанием… Беатрис — искусственный, несовершенный дух. Их с ней контракт включал в себя множество пунктов: по этой причине, например, Субару не смог бы заключить контракт ни с каким другим духом. А она — получить ману от кого-либо ещё, кроме как от Субару. Как легко оказалось забыть об этом в тщетных стенаниях по своей незавидной судьбе. Отмахнуться от любой проблемы, кроме своей, ведь если ты, Субару, несчастен, то и миру до́лжно остановиться. Уверовать в собственную ненужность, и ни на секунду не задуматься о том, а что случится с теми немногими, кто, всё же, от тебя зависел. О том, что даже просто существуя, не говоря уже о творении заклинаний без возможности пополнить резерв, Беатрис только сокращает свою сотканную из маны жизнь. — Сними заклинание, — повторяет Субару, когда она не отвечает. — А кто ты такой, чтобы мне приказывать? — ядовито отзывается Беако, — Мой контрактор? Попадает в самую точку. Это больно. Не больнее, чем осознавать, на что он её обрёк, бросив вот так. «Она» бросила тебя — Субару становится ещё стыднее за недавнюю злобную мысль — ну, а чем ты сам, в таком случае, лучше Ехидны? Хорош спаситель. Прошлый контракт хоть не обрекал её на медленную смерть. — Просто человек, который думает, что тебе следует продолжать жить независимо от того, есть у тебя контрактор или нет, — он всё равно отвечает грубее, чем собирался. Сколько ей ещё осталось? Субару старается об этом не думать. Сколько ещё своей жизни она готова собственноручно сжечь ради погони за призраком? Об этом он хотел бы не думать тоже, но Беако уже дала ему вполне ясный ответ ещё тогда, в горящей библиотеке. Полчаса назад, когда угрожала заклинанием без намерения убить. — Это, я полагаю, совершенно не твоё дело. Прямо сейчас, пряча Субару от Юлиуса. Он всё ещё задаётся вопросом, почему, пока борется с желанием хорошенько потрясти её за плечи. От души дёрнуть за хвостики-букли, ущипнуть за надутую щёку и на руках покружить, пока не встанут на место её такие глупые иногда мозги. Связь, позволившая бы ему это сделать, потеряна давно. — Не моё? Ну, не сказал бы. Всё-таки… …Но не безвозвратно. Так что давай, продержимся ещё чуть-чуть. Ещё такой же утомительный день, или два, что соберутся в неделю. Четырнадцать ужинов у костра, слишком горячих для привычных; двадцать восемь глупых шуток не в тему. Немного новой тошнотворной лжи, которая, хорошо бы, поскорее превратилась в не вызывающую душевных метаний привычку; несколько сотен очищенных картошек, и даже так их число никогда и близко не приблизится к тем, что он начистил в дни, пока был дворецким. Если Беако останется рядом, живая и здоровая, то этот счёт будет лёгкой прогулкой по сравнению с тем, что остался позади. — …Ты мне должна. — Что?! Субару боится предполагать, какого ответа Беако на самом деле ожидала. — Ты мне должна, — хмыкает он, — Ты исцелила мне руки вопреки моей воле. Я не собираюсь принимать такую подачку, поэтому тебе нужно ждать, пока я не верну тебе этот долг. Он уже знает, что Беатрис может и любит жить не контрактом. Нужно только напомнить об этом ей самой. — Бетти запустила в тебя кристаллом. Считай, что долга нет, я полагаю, — цедит она. — Ну, я же не пострадал, значит, это не считается. — Бетти всё же нужно тебя покалечить, я полагаю? — Не поможет, — фыркает Субару, — Да и бьюсь об заклад, у тебя маны тогда совсем не останется, так что ты только влезешь в ещё большие долги. Беатрис не отвечает. — Перестанешь тратить ману — и будем считать, что я тебя спас, и мы квиты, — продолжает он. Она поджимает губы. Открывает рот, нерешительно, и тут же его закрывает, заставляя Субару гадать: что такого пришло ей в голову, чтобы заставить сомневаться. Ему не суждено узнать. Она вскидывает руку, резко щёлкнув пальцами. — Готово. Теперь — катись куда подальше, я полагаю. Субару не чувствует, чтобы что-то изменилось, но активацию он тоже не почувствовал, так что, наверное, так и должно быть. — Нет, спасибо, — улыбается Субару, — мне и тут нравится. — Бетти сказала — проваливай. Как быстро, оказывается, растут дети. Может, когда он вернётся, Беако даже перестанет пускать его в свою комнату. — Чтобы меня убил какой-то противный рыцарь? Ещё чего, — хмыкает Субару, — Если тихонечко посидим, то фиг он нас найдёт. — Нет никаких «нас»! — несмотря на недовольство, она шипит не то чтобы очень тихо, но и не кричит, как раньше, — Бетти уже ответила на твои вопросы! Что тебе ещё надо, я полагаю?! — О, ну, можно начать с пенной ванны или… — Хватит. Юлить, — цедит Беако, — Бетти уже проявила к тебе достаточно терпения. Говори, или я закричу. Субару замолкает секунды на две. Потому что «не юлить» — намного сложнее и страшнее, чем кажется; стоит только подумать, и кожа на руках начинает чесаться. Теперь, когда ногти снова на месте, так и хочется её распороть, пока под ней не обнажится красное мясо — что-то куда как более знакомое и простое, чем пугающая, известная неизвестность: что случится, если скажешь правду? Что тебе до усрачки страшно услышать от Беако отвержение. …И что никогда этот страх не будет сильнее зародившегося нового: снова остаться без неё. — П-подожди, дай мне минутку! — поспешно шепчет он, когда Беако уже открывает рот, чтобы и вправду закричать, — Правда, только минутку! Она смотрит с недоверием, но угрозу не реализует. — Я, знаешь ли, тоже боюсь, — говорит Субару ещё тише, уткнувшись лбом в колени, чтобы легче было собраться с духом, — Не хочу кристалл в голову. — Не ты ли тут бахвалился, что тебе всё равно, если Бетти тебя покалечит? — не изменяя скепсису, спрашивает Беако. — Я соврал. Эта честность даётся очень легко. Она соответствует образу: культисты всегда врут. Субару сглатывает. — Я очень сильно тебя боюсь. Эта — уже больно. Признаться перед самим собой, что дрожь в руках из-за них, всех твоих когда-то друзей, для которых ты отныне враг, а не из-за усталости. Что вот такой ты хреновый контрактор, раз боишься своего собственного духа. — Зачем тогда, в самом деле, приходить, я полагаю… — Ни за чем, — Субару пожимает плечами. Продолжает, в повисшем молчании, всё так же тихо: — Никакой злодейской причины. Просто подумал, что сильно тебя обидел. Субару уже знает, что совершенно всё испортил и совсем ей не нравится. Что только расковыривает рану у неё в сердце каждый раз, как они разговаривают так же, как ему самому рвало нутро тщетно биться о недоверие Юлиуса. — Мне очень жаль. И, может это прозвучит нагло, но… Такие дерзкие вещи нельзя говорить, отвернув взгляд, поэтому он со вздохом поднимает голову, смотря прямо на Беако. — …Не ненавидь меня. Пожалуйста. Стоит только представить, как эту фразу ему самому бы сказал кто-то другой, и вскипает в сердце ярость. Когда без того так много убитых чувств — как только можно попросить унять то последнее, что осталось? Пусть чёрное и едкое, горькое, отравляющее, гниющее, пусть трижды разъест и дотла сожжёт — а был ли выбор, чтобы чувствовать что-то кроме? Субару хочется верить, что в случае с Беатрис всё же да. В конце концов, она всё ещё его не прогнала. Он достаточно раз кубарем вываливался из её библиотеки, чтобы знать, что это что-то значит. — Действительно нагло, — кривится Беако. Сердце пропускает удар. — Предполагать, что такой паразит достоин ненависти Бетти. Какое же у тебя должно быть самомнение, я полагаю? Она говорит с явным презрением, ни в какой вселенной это не комплимент, и даже так… — Бетти, кажется, уже сказала, что ей на тебя всё равно. Она не могла сказать слов приятнее. Не может ей быть всё равно. Не могла она не желать излить на него слова куда более гадкие, чем те, что сказала в итоге; не могла, с её то упрямством, просто взять и смириться с отсутствием ответа… Только тактику сменила. Так же, как поступил Субару, когда и на четвёртую встречу не смог заставить Юлиуса ему поверить. Пробуя снова и снова, пока не получится, упорно и непреклонно — только Беако, такой, в отличие от Субару, умной и сильной, перемотка времени не требуется. В сердце не первый раз уже щемит от тоски, но, что ново, не так уж и больно. Что-то, чего он не чувствовал уже давно, рвётся на лицо улыбкой, но не дальше, чем на миг, ровно до уголков губ. Это опасно. Очень, очень опасно, потому что… — Твоему контрактору повезло с тобой. Даже в темноте он видит, как напрягаются у Беако плечи. — Он тебе совсем не понравится. — Не– — Правда! — с нажимом перебивает Субару, и вздыхает, — Сильно не понравится. Такой каши наворотил, что ты сама его под землю закопаешь. …Это опасно, потому что это работает. Потому что когда она ставит такие условия, загоняет его, как мышку, в угол, когда она так добра и так надёжна — это всё равно, что противостоять буре с одним лишь зонтиком. — Слабый, жалкий и тупой, — чеканит Субару, до боли вцепившись ногтями в кожу на костяшках, — Лжец, омерзительный и… Грязный. Отвратительный. (Мы мылись недавно!) …Липкий. [Не думай.] Скользкий. Влажный. Тесный. Не думай.

«Уродливый, с этими грёбаными глазами, надень-ка мешок ему на голову…»

НЕ. ДУМАЙ. … В тюрьмах всегда грязно. Пыль, лужи, крысячьи экскременты. Это антураж. …Да. В тюрьмах всегда грязно. Субару мотает головой. Здесь и сейчас. — Твой контрактор совсем не такой идеальный, как ты думаешь, — продолжает он несмотря даже на то, как позорно дрожит голос, — Пока ты его не вспомнишь, ты только разочаруешься. Опасно, и, ко всему прочему — крайне нечестно. Несправедливо с её стороны раз за разом говорить, что ей всё равно; что заботилась бы о нём, будь он даже мухой; кривить эту недоверчивую гримасу, когда Субару пытается убедить её перестать его искать. Позволять ему думать, что она бы поверила. Что только она, единственная, и поверила, будь Субару хоть трижды забыт и зарыт куда поглубже с забитой гвоздями крышкой. — Я… Главное — это начать. Вот и всё что требуется, чтобы дальше всё то, что ты хотел сказать, вырвалось само, бурным искренним потом, как всегда и было. То, что так легко было сказать раньше, когда это не несло никакого смысла, теперь застревает в горле болезненным комом. «Я твой контрактор» — умирает ещё на вдохе для новой попытки, словно задушенное невидимой рукой; будто за это признание тебе тоже безжалостно сдавит сердце. То единственное, что ты так яро отстаивал и за что держался, оказавшееся, в конце концов не более, чем пустым упрямством…

«Рыцарь, да?»

— Я… — Субару пробует ещё раз. Рыцарь Эмилии. Контрактор Великого Духа Беатрис. Союзник…

«Тогда представь, что я эта полудьяволица и перестань, блять, брыкаться.»

Рыцарь Эмилии. Контрактор…

«Мне уже надоело это слушать. Эй, Люгнер, подай мне перчатки…»

Рыцарь…

Я знаю, знаю, это звучит как полный бред, но, поверь мне, честное слово, я не вру, это всё просто гигантская, чудовищная ошибка, просто вытащи меня отсюда, Юлиус!

Около недели назад он пытался последний раз. Не так и давно, в одиноком подсчёте минут это время казалось вечностью. Не так и давно — новыми смертями и перезапусками осталось невыносимо далеко там, в прошлых жизнях; в воспоминаниях, которыми, как и всегда, поделиться нельзя. — Я не могу, — выпаливает Субару. Потому что в одиночку он… — Прости. Не могу рассказать, — Субару встряхивает волосами, чтобы не видно было лица, и утыкается головой обратно в колени, стоит только глазам начать влажнеть. [очевидно] (просто) грёбаный трус- Кто-то из вас, идиотов, хочет обратно в тюрьму? — Правда, не могу больше… Не ты. Никакой тюрьмы. Перестань плакать. — Прости, — он извиняется, как будто извинения хоть когда-то что-то значили, — Мне жаль. Мне так жаль, но, правда, я не могу… Никакой тюрьмы. Тюрьма исчезла с лица земли. Все рыцари там умерли болезненной смертью. Их криков никто не слышал, потому что каждому засунули по перчатке в зубы, и их изуродованные трупы уплыли в ад по морю крови. …По морю крови, да, в тюрьмах всегда грязно, потому что засохшую кровь слишком сложно отмыть. Ржавые пятна, вокруг которых роятся крысы, незаживающие багровые корочки ран; ткань рубашки, ставшая твёрдой от пропитавшихся сукровицей волокон; никогда не перестающие болеть стёртые запястья- Никакой крови. Туда упала огромная бомба, и всё ещё раз сгорело, оставив после себя только пепел. Кому ты врёшь? Не пепел, остаются ожоги; кожа покрывается пузырями и плавится, а не горит, с отвратительным, резким и едким запахом жжёных волос прежде, чем смениться на ещё более отвратительный, жареного мяса- ПЕРЕСТАНЬ. Замолчи, ты только всё портишь, не видишь? Всегда ты своими идиотскими решениями всё портишь. Нет, перестань- Ты «не можешь» — как не мог разочек собраться и убить себя, когда ещё было можно; как не мог взять да соврать что-нибудь про «контрактора»; как теперь, даже уже собравшись, не можешь толком связать двух слов — раз ты такой бесполезный и тупой, то может, и правда заслужил всё, что с тобой произошло. С тобой не может случиться ничего– — Ах, в самом деле… С тобой не может случиться чего-то вроде- — …Полагаю, Бетти и правда ожидала слишком много. …Её руки у тебя в волосах. Её рука у тебя в волосах, нежно гладит по голове, пока ты трясешься и плачешь себе в колени — то, чего точно, никогда в этой жизни не могло бы случиться, но почему-то случается и не хочет пропадать. Хорошо бы не шевелиться, чтобы точно не растворилась в ужасающей реальности эта счастливая галлюцинация — Субару мечтает, чтобы не растворилась, но только сильнее плачет, а потому совершает опрометчивую ошибку. Тянет руку к голове, чтобы удержать там чужую ладонь. Даже зная, что если дотянется, наткнётся на пустоту, спугнёт мимолётное утешение и сделает себе только больнее, всё равно бессознательно тянет. Ладошка Беако там, под пальцами. Никуда не пропадает, маленькая и тёплая — должно быть, потому что собственная кожа ледяная, и тут же становится совестно, будто недостаточно было совсем её расстроить — но ещё и заморозить… — Извини, — всхлипывает Субару, сам уже не зная, за что из всего извиняясь, — Прости, пожалуйста. Я виноват… За то, что соврал; за то, что не соврал; за то, что оставил одну; за то, что решил, что будет в порядке… — Не нужно, я полагаю. — Мне так жаль, я… За то, что ей пришлось его исцелять; за то, что заставил её плакать; за то, что нарушил её спокойствие… — Всё в порядке. — Не ненавидь, пожалуйста… За то, что такой трусливый плакса. За — он резко отпускает руку Беако, крепко прижимает ладони к груди — свои руки, разодранные об кору наверняка неприятные, холодные, грязные… — Ладно, — только эта фраза, тяжёлым вздохом сказанная, сквозь суматошные мысли и прорывается. Субару вздрагивает и замолкает, осознав, что всё это время, наверняка, плакал слишком громко для того, кто пытается скрыться. — Хорошо, ладно? Бетти тебя прощает, — повторяет она, уже мягче, всё продолжая гладить по волосам, — И не ненавидит, я полагаю. Ложь. Сладкая, сладкая ложь, нелепица и глупость — не может она не ненавидеть, невозможно его не ненавидеть, после того, как он столько натворил и натворит ещё больше; невозможно, чтобы ещё Субару, натворив столько ошибок, заслужил что-то хорошее, иначе зачем он это сделал, зачем притворялся, зачем рвал своё сердце на клочки, раз кто-то мог просто прийти и сказать… — Этого не может быть, — понимает Субару. Если отбросить всё, чего быть не может, и посмотреть, что останется… — Ты не настоящая, — шепчет он в ужасе. Можно работать с теми, кто тебя ненавидит; найти причины, чтобы оставить тебя в живых, как бы не был ты противен, обмануть, заключить сделку, соответствовать чужим ожиданиям, растоптать своё достоинство, лишь бы дожить до дня, когда всё сможет измениться — но если этот образ говорит тебе ровно то, что ты хочешь услышать… — Подожди, что ты–! …Значит, она не настоящая. Очевидно, не настоящая — понял же ещё, когда почувствовал её руку на своей голове — ведь с Субару не может случиться ничего– — Перестань, слышишь! Арх… Хорошо, я полагаю! Бетти не прощает тебя! Не… Не прощает. Хорошо. Это хорошо. Субару сможет извиниться потом, когда имя вернётся. — Бетти на тебя… в-всё равно, я полагаю, — продолжает она тише. Всё равно — это хорошо. Раз так, Субару сможет постепенно заработать прощение и завоевать её расположение. — Да! Да, сможешь, — горячо соглашается Беатрис, — Обязательно сможешь, только перестань, я полагаю. Перестать что? Субару вроде ничего же… Ах. Всё же разодрал кожу на ладонях. Осточертевший запах и липкое ощущение — Субару с отвращением вытирает пальцы об листья ближайшего куста, но только сильнее размазывает кровавые пятна. — Дай сюда руки. Даже ему не нужно много ума, чтобы понять, зачем. — Нет, — Субару втягивает потёкшую с носа соплю и крепче прижимает к груди ладони, — Само пройдёт. — Бетти сказала, дай сюда, я полагаю. — Нет! Тогда ты умрёшь! — яростно шепчет Субару. — Бетти, я полагаю, не умрёт от такой мелочи, так что дай их сюда немедленно. Субару вздрагивает. Беатрис, к ещё большему его ужасу, чертыхается. Кто?! Кто научил её таким словам?! Отто, это ты, скотина, его милую Беако?!.. — …сама виновата, я полагаю, — бурчит она себе под нос фразу, начало которой Субару из-за шока пропустил. — Что? — Ничего, — вздыхает она, — Бетти… Она замолкает на несколько секунд. Длинная пауза, неизвестность которой Субару бы обычно напугала, в этот раз ощущается приятной передышкой, в которой он может утереть рукавом лицо и как следует проморгаться. Вот уж зрелище, конечно — рыдающий архиепископ… — Ты можешь заработать расположение Бетти, я полагаю, — резко говорит она. — О, к-конечно! Как? — Субару тут же выпрямляет спину, до того сгорбленную. — Во-первых, дай мне свои руки. — Думаешь, ты самая хитрая?! — тут же восклицает Субару, — Я уже сказал, не нужно мне–! — Во-вторых, — не обращая внимания на его недовольства, перебивает Беако, — Расшифруй для меня эту книгу. Она достаёт из-за спины то, что, наверное, прятала в складках платья. Прямоугольный, объемный предмет, и Субару даже света не нужно, чтобы описать его. Точно розовая обложка, твёрдый переплёт, ещё немного и готовый лопнуть от переполняющих его листов — Субару часто приходилось вклеивать новые страницы, чтобы описать всё очарование Беако. «Ежедневное развитие Беако» — так должна гласить надпись на обложке. Теперь от этого заголовка осталось только выведенное изящным почерком последнее слово. Конечно. Так это работает. Всё, что написано его рукой, должно было быть стёрто. Субару, должно быть, увидит много пустых страниц в этом когда-то дневнике. — Но почему… Он не договаривает. Предположение слишком страшное, чтобы о нём думать, заставляет его голос дрожать, но Беатрис, к его душевному спокойствию, не ждёт, пока он договорит. — Ты заявляешь, что предсказатель, — Беатрис вздёргивает подбородок, — Если расскажешь, что здесь написано, Бетти поверит в твои способности и не станет никуда уходить, я п-полагаю! Действительно? Вот так… просто? — Бетти не может быть полностью уверена просто на словах, я полагаю! — хмурится она, всё ещё протягивая замершему Субару книгу, — Если докажешь, что т-ты… кхм, в смысле, что… у тебя есть эта способность, то Бетти перестанет сомневаться, я полагаю. Ну, если действительно так… Субару сперва нерешительно поднимает руки, но потом, осознав, что Беако, наверное, тяжело удерживать такую толстую книгу, протягивает их уверенно. Звень. Хвать. Когда его руки смыкаются на обложке, пальцы Беатрис в ответ хватают его за одно из запястий. — Эй! — Не думай, что Бетти позволит тебе заляпать эту книгу кровью, — резко отвечает она, — Бетти делает это исключительно из… угх, н-неприязни… Должно быть, действительно из неприязни, раз ей так тяжело даются эти слова. Всё же соврала, что ей наплевать. [Ты… Ладно. Как скажешь.] (Мы ей не нравимся! Значит, всё в порядке!) Да, всё в порядке. Культистов и должны ненавидеть. …Мне всё равно, просто заткните уже чёрного. В искрах исцеляющего заклинания разодранная кожа срастается обратно. На ладонях, ободранная об дерево, восстанавливается тоже, даже если повреждение было не таким сильным, чтобы сочилась кровь, но, может, Беатрис просто не стала отделять одно от другого. Уже второй раз она исцеляет его руки. Субару мысленно даёт себе обещание, что по его вине ей больше не придётся этого делать, не когда она так резко бледнеет и, пошатываясь, приседает рядом. Субару не ждёт, пока она попросит. Раскрывает книгу с первой странички, что, наверное, в темноте смотрится странно — но листы всё равно пусты, так что не нужно напрягать зрение, чтобы читать. — Вот здесь была титульная страница с чиби-рисунком, — сходу начинает Субару, пока не забыл порядок записей, — Э-э, предположительно, Пака. Потом… не знаю, на сколько страниц, может, на четыре, твоя короткая биография, типа, знакомство с персонажем, и ещё одна про библиотеку и пожар, но там немножко, чтобы не зацикливаться, так что, можем сразу перелистнуть– Он уже собирается, но на пальцы, уже захватившие страницу, ложится, удерживая, ладошка Беако. — П-постой, я полагаю. Её голос странно дрожит. Субару с ужасом думает, что перепутал, и уже сказал нечто, что Беако ни за что не примет как правду; а может, спровоцировал у неё плохие воспоминания, напомнив о библиотеке; или… — Бетти имела ввиду, чтобы ты… п-перевёл. …Перевёл? Той же рукой Беатрис перебирает пальцами по листам, а потом, должно быть, найдя, что хотела, раскрывает книгу в конкретном месте. Тканевая закладка-бабочка лежит на страницах, в которых Субару учил Беако писать на японском. Пустое место там, где выводил, как шпаргалку, алфавит. Пусто там, где Субару составлял из иероглифов смайлики, писал «яблоки» вместо аблок, что так выводило Беако из себя. Пусто там, где сама Беатрис писала его имя, многим множеством пропущенных строк. Субару хотел, чтобы она как следует научилась его писать. Жаль, что всё вышло иначе, оставив страничку лишь с парой строчек. «Беатрис». «Беако». «Бетти». «Я полагаю». Ещё страницей дальше — «Пак», «Эмилия», «Петра», «Мама», «Росваал», «Рам» и «Рем»… Субару был так увлечён перспективой научить Беако японскому, что позже им пришлось завести другую тетрадь специально для этого даже при том, что учитель из него вышел так себе. — А здесь? — требует Беако уже почти не дрожащим голосом, ткнув в середину следующей страницы. Глаза от плача и напряжения в темноте уже болят, но Субару всё равно снова их щурит, вертит книжку так и эдак, чтобы лунный свет сквозь деревья хоть на немного облегчил ему задачу. — «Я… очень милая… лоли»?.. — ах, точно, было и такое, когда Субару сначала давал Беако задание переписать какую-то фразу, а потом собственноручно её переводить, и выдумывал разные смущающие фразы, — Дальше… Тьфу, слишком темно, и буквы у тебя кривые. Это приятные воспоминания. Субару чаще тратил время на новые записи, чем на перечитывание старых, и освежать память вот так, оказывается, очень приятно. — Кхм! Буквы Бетти очаровательны!.. Но, в любом случае, д-достаточно, я полагаю… — Правда? — эта фраза тут же его бодрит, — Значит, ты больше не будешь его искать? Беатрис отвечает не сразу. Только смотрит долго на книгу в его скованных руках, и со вздохом забирает её обратно. — Бетти не согласна. Она в нём не разочаруется, — тихо говорит она, на секунду снова Субару напугав, но затем продолжает более компромиссно: — Но если ты пока не можешь сказать, Бетти, я полагаю, подождёт. Это не совсем снимает с него давление, но всё равно очень, очень много значит. — Так что не вздумай никуда пропадать, я полагаю. Субару и мечтать не мог бы о большем. — Ну, я и не собирался. Лишь бы сами не прогнали. — Нет. Пообещай. Обещания — не его сильная сторона, спросите хоть ту же Эмилию, но сейчас всё равно никто об этом не помнит, так что, может, и есть что-то хорошее в стёртом прошлом. — Я никуда не пропаду, — послушно говорит Субару, позволяя себе хоть в этом надеяться на хорошее, — Обещаю. Он и Беако скрепляют обещание мизинцами, что, может, куда меньше, чем контракт, но всё же больше, чем Субару рассчитывал, когда убегал её искать… Щелчок. — А?.. — Бетти должна быть уверена, — фыркает она, гордо демонстрируя свободный конец цепи, застёгнутый на собственном тонком запястье, — Полагаю, теперь она тоже будет за тобой присматривать. …Ну, всё лучше, чем Юлиус, наверное? — Эм… Как скажешь, — пожимает плечами Субару. Не то, чтобы у него в любом случае было тут право выбора, да и сейчас, разрешив всю эту стрессовую ситуацию, он, если честно, просто бесконечно устал. — Отдохни, я полагаю, — так устал, что в её словах ему чудится ласка, — У тебя глаза слипаются… кхм… Н-нацуки. … …Ещё раз? — Кто? — Бетти сказала, что ты можешь отдохнуть, паразит!.. С рыцарем, полагаю, она разберётся сама! Она хлопает его по голове, но совсем не больно. Совсем не вяжется с той хлёсткой       пощёчиной, что она влепила ему совсем недавно, но Субару не из тех, кто будет на это жаловаться. Он откидывает затылок на ствол позади себя и прикрывает глаза. — Субару, — зевает он, — Меня зовут Субару. Нацуки — это фамилия. –!.. Беако сидит к нему впритык, и Субару, почувствовав её вздрагивание, тихо фыркает. — Тогда я… вздремну… чуть-чуть, — бормочет он, заворачиваясь потеплее в плащ, — Разбуди, как придёт… ладно? Я что-нибудь… наболтаю ему… чтобы не убил… — Пусть попробует, я полагаю, — слышится ему сквозь быстро ускользающее сознание, что, если задуматься… Не надо думать. …если задуматься, очень глупо, — вот так вот расслабляться в его-то ситуации, но, Беако сказала, что она, если что, разберётся, так что… [Разберётся.] …Можно отдохнуть. — …Бетти очень жаль. Это последняя фраза, которую он слышит. *** Просыпается он, по тюремной привычке, рано, ещё до рассвета, на спальном мешке. Делает мысленную заметку, что Юлиус, спящий с противоположной стороны потухшего костра, во сне сопит. Лучше бы храпел, но и такого несовершенства хватает, чтобы Субару почувствовал злорадство. Насмешки над Юлиусом могут отвлечь его от того, что контракта с Беатрис, незримым присутствием отпечатанного в его душе; невидимой нитью, которую он даже знал, что чувствовал… больше нет.