Играя Гордыню

Контракта с Беатрис нет. Лицемерно горевать по нему, когда всё это время даже не ощущал его существования. После месяца в тюрьме, когда за Субару никто так и не пришёл, а токсичная мана собственных врат погрузила в лихорадящий бред, он решил, что контракт, должно быть, просто исчез вместе с его именем. Не хотелось лишний раз ранить себя, думая, что Беако его бросила. Теперь, когда он действительно пропал, Субару знает лучше. Это всё равно что не ценить здоровые зубы, когда они у тебя есть. Жаловаться, что они болят, когда ешь что-нибудь холодное: и только потом, когда особенно злой надзиратель вырвет их клещами за нытьё, плакать, не решаясь даже языком коснуться болящей, кровоточащей лунки. Разорванный контракт ощущается именно так, кровоточащей лункой. Боль от него не физическая, чем-то она похожа на моменты, когда Сателла сжимает его сердце, но не такая острая, ноющая. Как голод или мигрень, или как запястья после того, как повисишь на цепях, а потом тебя освободят. Как уголки губ жжёт, если во рту слишком надолго останется кляп. Что-то такое неприятное. Итак, не остаётся в этом вопросе никакой интриги. Контракта, окончательно и бесповоротно, больше нет. Радуйся. Теперь, когда ты будешь говорить «я не твой контрактор», это больше не будет грязной ложью. Беако, должно быть… Беако. Где она? Осмотрись медленно, не паникуй. Вот Юлиус. Вот останки костра. Вот твой поводок, снова прицеплен к камню; вот драконья повозка с занавешенными окнами. Земля, трава, ветки и шишки, непроглядный лес, в котором вы вчера сидели и оживлённо разговаривали, и ты развалился перед ней в истерике, но её самой нигде нет. Посмотри ещё раз, тщательно. Она не могла спрятаться за кустом? Забиться к тебе под бок во сне, как иногда бывало дома, до Чревоугодия, до Пристеллы? М-может, отошла в туалет?.. [Духи не ходят–] Я, чёрт подери, ЗНАЮ! А нехрен было спать, придурок. Глупость. Несусветный просто идиотизм — он решил отпустить ситуацию и подремать, отлично, молодец, десять звёзд! Решил, что он в безопасности? (А если она умерла?!) Да, Субару. Что, если она умерла? Ты же даже, ради всего святого, не знаешь, как здесь оказался. Это Юлиус перенёс его спящее тело вместо того, чтобы голову отсечь? Сколько Беако ему рассказала?.. Ты же переубедил её вчера, так? Она обещала, что не уйдёт. Ты бы почувствовал, если бы она умерла. (Контракта мы не чувствовали тоже.) Всё так, Субару. Посмотри правда в глаза. Ты тратишь время на то, чтобы метать взгляд в надежде, что еще немного, и Беатрис что, выскочит из куста? Посмотри на свои руки. Тебе действительно надо напоминать, чем оборачиваются твои надежды? Пока ещё не поздно, у тебя есть вполне готовое решение обратить даже самый худший исход. Субару выбирается из спального мешка полностью, уголком сознания подмечая, как тщательно Юлиус его укрыл — и осторожно, стараясь не звенеть цепями, нащупывает нож в сапоге. Быстро оглядывается, чтобы убедиться, что Юлиус всё ещё спит. Ещё слишком рано, чтобы кто-нибудь другой мог проснуться и помешать, так что… Ваш ночной разговор, должно быть, пропадёт. Может, в новой попытке ты сделаешь всё лучше и действительно сможешь рассказать Беатрис правду. Может, в новой попытке ты сможешь придумать способ поговорить с ней без того, чтобы сбегать от Юлиуса. Может… — …рое утро, Субару. Опасно, опасно, ОПАСНО. Субару, не произнеся ни звука, со стучащим в горле сердцем выпрыгивает из своего мешка, прижав ладони к груди, когда к нему кто-то прикасается. — Ох! Извини пожалуйста, я не хотела тебя напугать, — шёпотом извиняется Эмилия. Она прямо перед ним, и выглядит очень виноватой. Субару поражается, что не заметил, что она подошла. — Я махала тебе издалека, но ты выглядел таким отстранённым, так что я… Мне очень жаль. Ты не любишь, когда тебя трогают, да? Субару тут же жалеет, что так отреагировал. Её короткое прикосновение было тёплым и нежным, как недавний сон, от которого так не хотелось просыпаться. Руки Эмилии никогда не сделают больно, так что, может, ненадолго, хотя бы на чуточку ещё почувствовать что-то такое мягкое и комфортное… — Н-нет, люблю! — Он хватает её за руки, такие божественно тёплые, чтобы она не подумала, что дело в ней, — Я просто задумался, дело не в этом, эм–! Он осекается, поняв, что только что сделал, и тут же отпускает руки Эмилии, словно они из тёплых стали обжигающими. — Кхм! Я хотел сказать, не за что извиняться, Эмилия-тан. Я просто не ожидал. Эмилия, не отрывая взгляда, смотрит на свои ладони, и Субару хочется убить себя много сильнее, чем три минуты назад. — Такие холодные… — Что? На непонимающий вопрос Субару Эмилия, к его полному ужасу, хватает его руки обратно. — Леденющие! — ахает она, — И вчера тоже были. Это оттого, что вы, ребята, спали на улице? Субару, по предположительно-злодейской логике, надо бы из её хватки бойко вывернуться, но ладони Эмилии кажутся мягче и теплее с каждой секундой, что она его держит. Как взять в руки горячую кружку по возвращении с холодной улицы, и отпускать её совсем-совсем не хочется. — П-побочный эффект недостатка маны, — как и ломота в костях, периодические головокружения и в целом не очень приятное самочувствие, но об этом Субару стоически промолчит, потому что с этим всё равно ничего не сделать. Он отворачивает голову, чтобы не встречать лицом к лицу этот обеспокоенный взгляд, надеясь, что не краснеет, и от нечего делать решает посмотреть, как Юлиус… …не спит. Субару отпрыгивает от Эмилии так резко, что кандалы врезаются в запястья, заставляя болезненно зашипеть и закашляться. — Прости, что вот так разбудила, Юлиус, — Эмилия склоняет голову в извинении. — Всё в порядке, я привык вставать рано. Доброе утро, леди Эмилия. Как вежливо он уклонился от ответа «да, разбудили». И, в любом случае, Субару тоже не собирался желать ему доброго утра. Не особо и нужно… Выдерживать его взгляд сегодня отчего-то ещё неприятнее, чем вчера. Это оттого, что не выспался смотрит так недовольно? — Меня скорее удивляет, почему не спите вы? А ведь это, если подумать, отличный вопрос. Эмилия-тан — та ещё утренняя лежебока. Зачем она здесь в такую рань? — Эхе-хе… Честно говоря, мне совсем не спится. Хотите сказать, она ещё не ложилась?! Так вот откуда у неё эти темнющие круги под глазами! Нужно хорошо спать, чтобы кожа была гладкой, а волосы мягкими! Кто мешает тебе спать, Эмилия-тан?! — В общем-то, я потому и пришла… Юлиус, мне нужно забрать у тебя Субару ненадолго, можно? …Э-э?! *** Субару испытывает странные чувства от того факта, что его вот так перебрасывают между людьми, как волейбольный мячик, но в случае Эмилии он, наверное, даже рад позволить ей куда-то себя вести. «Куда-то», как было оговорено, должно оставаться в поле зрения Юлиуса, но на значительном расстоянии. Потому что Эмилии нужно что-то обсудить с Субару наедине, и вот это пугает куда как больше. Речь ведь вряд ли может пойти о ком-то кроме Беатрис. Субару так и порывает, на всё наплевав, немедленно спросить, где она и что с ней и паниковать-паниковать-паниковать, но… [С ней всё нормально.] Субару, как ни напрягает мозги, не может понять, из каких данных его подсознание могло сделать такое умозаключение. По всему выходит, что врёт, чтобы заставить его почувствовать себя лучше, но спрашивать напрямую, искать причины, по которым всё может быть только плохо… Он же сейчас всё равно ничего не решит своей паникой, так что может ещё немного соврать себе, что всё хорошо? Хотя бы пока Эмилия так ободряюще улыбается, периодически на него оборачиваясь. Ты же просто не хочешь умирать? Можно подумать, хоть кто-то хочет. (Я хочу!) Хорошие вещи получаешь только через страдание, так что стисни зубы и терпи эту сладостную жизнь. В ней болит голова, кровоточит душа и в целом чуть-чуть подташнивает, отчего Субару с сожалением вспоминает прошедший вечер, в котором его стошнило первой за трое суток пищей. Человек может прожить без еды достаточно долго, но приятным процесс явно не назвать. Субару не привыкать, конечно, но всё равно обидно: если бы знал вчера, что Юлиус воспримет его побег так спокойно, то не бегал бы так увлечённо. (Нужно совершить самоубийство, чтобы не умереть голодной смертью!) Тебе мёдом что ли намазано?! В любом случае, не то чтобы было возможно убить себя в присутствии Эмилии! [Главное — желание.] …Может быть, он мог бы использовать Невидимое Провидение и раздавить себе сердце? Он никогда не пробовал раньше. Это, наверное, намного больнее, чем когда его хватает Сателла. Попытка представить, каково это — сдавливать его до тех пор, пока оно не перестанет биться, заставляет Субару неконтролируемо вздрогнуть. (Хорошие вещи получаешь только через страдание! Давай, давай попробую!) Уймись. Эмилия останавливается. Они с ней ушли к самому краю лагеря, где слегка возвышается над поляной каменный выступ. Быстро обернувшись, Субару видит оставшийся вдали белый силуэт Юлиуса, уже тренирующего какие-то формы с мечом. Субару бы многое отдал, чтобы иметь возможность тоже так порезвиться. В тюрьме со скуки он тренировался, когда позволяло состояние, но с недостатком калорий что-то подобное заставляло его только быстрее заболевать и умирать, так что пришлось отказаться и от этого. Эмилия садится на скалу, и Субару, уже закипающий желанием её за это отругать, вдруг чувствует ещё и острое сожаление по своей спортивной куртке. Потерявшую за коричнево-красными пятнами оранжевые акценты, вонючую и изорванную, её отобрали и у него на глазах сожгли. Эта потеря ощущалась многим больнее переломов и порезов. Из грустных воспоминаний вырывает звук, с которым Эмилия постукивает ладонью по камню рядом с собой в призыве сесть. Субару встряхивает головой и, нахмурившись, снимает с себя плащ. Получается не очень грациозно, учитывая скованные руки. — Встань на секунду, Эмилия-тан. Эмилия пару раз непонимающе моргает, но послушно встаёт, и Субару раскладывает плащ на месте, где она только что сидела. Приземляет задницу. Теперь уже он хлопает ладонью по месту рядом с собой. — Если будешь сидеть на холодном, то что-нибудь отвалится, — веско говорит он, когда Эмилия только смотрит молча на его руку. Сначала Субару немного веселит её смущение, но чем дольше она молчит, чем больше ему становится не по себе. Ты культист. …А она — «ведьма». Субару больше не отвертится своим невежеством в отношении серебряных волос и фиалковых глаз. — Спасибо, — выпаливает она и резко садится. Никак не выдав своего наверняка дискомфорта. Посмотри правде в глаза, Субару: какой девушке в мире будет приятно внимание фанатика? — О чём ты хотела поговорить, Эмилия-тан? — в этот раз он старается звучать холодно и равнодушно. Это неприятно. Ещё неприятнее тот факт, что сделать это так просто. — О, да! — кивает Эмилия. И Субару точно не знал, чего ожидать от этого странного свидания, но точно не того, что она вложит ему в руку тёплую флягу. — Я заморозила немного бульона вчера. Он уже, наверное, не такой вкусный, но… можешь покушать, пожалуйста? Субару никак не реагирует. Только наслаждается тем, как фляга греет пальцы. — Младшие духи согрели его для меня, но он мог уже остыть, так что можем-… — Зачем ты это сделала? — Субару прерывает её резче, чем хотел. Он знает, что Эмилия добрая. Самая добрая, самая нежная девушка на свете, но всё равно!.. — Беатрис попросила меня проследить, чтобы ты покушал, — не моргнув и глазом, отвечает Эмилия, и Субару вообще перестаёт что-либо понимать. [Я же говорил. С ней всё в порядке.] Это… (Значит, умирать не надо?..) Не говорила бы Эмилия так легкомысленно, если бы с Беако что-то случилось — значит, с ней всё хорошо, и откатывать время не нужно. Прямо гора с плеч. Какое очаровательное враньё. Значит, всё же… Бросила. Вот и она, твоя истинная натура, эгоистичная и отвратительная. Тебе же проще было думать о том, как себя убить, чем узнать, что Беако сама разорвала этот калечный контракт. Тебе же в глубине души понравилось, что она предпочитала умереть, чем жить без этого бремени, разве нет? Разве не отрадно было видеть, как она в тебе нуждается? Как тени залегают у Эмилии под глазами? Всё это — потому что они беспокоятся за тебя. Будто ты значил так много, что даже пустое место что-то значит. Думать о том, чтобы убить себя, стоя за спиной у Эмилии. «Я хочу вернуть себе своё имя!» — и оттого так страстно слово за словом врать, желая якобы спастись. А что спасать, Субару? Ты же прогнил до глубины души. — Ну, если совсем честно, она просила меня разбудить её сразу, как ты проснёшься, чтобы сделать это самой, но она была так измучена вчера, так что… Не говори ей, пожалуйста, что я её вот так обманула, хорошо? … — Какое коварство, Эмилия-тан, — Субару пытается усмехнуться, но выходит как-то совсем уж жалко. — Она сказала, что тебя вчера рвало, и рвало… — Не так уж и много там было! — …И было о-о-очень плохо, — заканчивает Эмилия, уж слишком долго протянув «очень». Субару открывает фляжку, но запах картошки, несмотря на недавнее сожаление о извергнутой пище, аппетит совсем не будит. Воспоминание о том, как его наизнанку выворачивало, пока он панически боялся за свою жизнь, лучше тоже не делает. — Я, кажется, не люблю суп, — сглатывает Субару, когда тошнота опять подкатывает к горлу. — А что ты любишь? Какой… неожиданный вопрос, и Эмилия задаёт его без всякой задней мысли. — Майонез, — моментально отвечает Субару, и ощущает себя как-то совсем глупо. Какой ещё майонез в дороге, придурок? … Какой он был на вкус? … Жирный. Немного кислый. Ага. Было бы здорово попробовать. В глазах начинает щипать. — Извини, Субару, но тебе пока такое нельзя. …Ничего хорошего ему нельзя. Мог бы смириться уже. — У тебя сейчас слабый желудок, поэтому тебе нужно кушать суп, — наставительным тоном, как маленькому ребёнку, объясняет Эмилия. Это всё ещё глупо, но почему-то приятно. — Если будешь питаться как следует, то попозже тебе можно будет и майонез. …Действительно? Да, придурок. Так работает голодание. Если съешь сейчас что-то тяжёлое, тебя просто снова вывернет. …Значит, майонез можно будет потом. Да, да. Много майонеза, целая ванна. …Когда у него ещё было имя, Рем как-то сделала ему ванну майонеза… Кто-нибудь может призвать Невидимое Провидение и задушить нас? Мне это надоело. (Я могу!) Заткнись, я пошутил. И хватит уже ныть, пей сраный суп. Как бы он себя не чувствовал, у него в любом случае нет выбора, если он хочет продолжать жить для всей этой вечеринки самоненависти. Не то чтобы у него был выбор «не продолжать жить». Не то чтобы у него был выбор хоть в чём-то. Суп на вкус всё такой же, солёный и картофельный, немного гуще, чем вчера. С двумя последовательными глотками уютное тепло разливается по горлу и вниз, к желудку, в этот раз даже не провоцируя его на кашель. Это слишком много. Субару отстраняется от фляги с неожиданным внутренним нежеланием, облизнув губы. Это вкусно. Стоит приберечь на потом, если его в ближайшее время вдруг снова вырвет. — Вкусно? — застенчиво спрашивает Эмилия. Будто сама готовила! Субару бы, конечно, такое польстило, но вкус бы явно пострадал! — Сойдёт, — буркает он и отворачивается, чтобы не видеть больше чудесные искорки у неё в глазах. Не вспоминать тоскливо, как воодушевлённо она предлагала ему попробовать её кулинарные попытки, зачастую сожжённые и пересоленные. — У Рам очень хорошо получается, — несмотря на его недружелюбие, Эмилия говорит только более воодушевлённо, — Она сказала, что ты ей помогал. — Прямо так и сказала? — простите его недоверчивость, но сложно поверить, чтобы Рам хорошо о нём отзывалась. Эмилия замолкает ненадолго. Субару, глубоко вздохнув, снова смотрит на неё, и видит, как она в задумчивости постукивает пальцем по подбородку. — М-м… Ну, она сказала, что ты «слонялся и что-то вынюхивал»… — Это же совсем другой смысл! — И пытался втереться к ней в доверие… — Кха!.. Его удивлённый отклик перерастает в полноценный кашель, и он, согнувшись, отворачивается снова и прикрывается локтем, чтобы не распространять поблизости от Эмилии свои микробы и всё такое мерзкое. Сотрясающие тело спазмы такие сильные, что Субару только по мере стихания кашля понимает, что рука Эмилии гладит его между лопаток. Холодок её целительной магии, обычно приятный, сейчас кажется морозной стужей, высасывая из него всё то тёплое, что он только недавно чувствовал, но постепенно становится лучше. — Твои лёгкие ощущаются странно, — говорит Эмилия с обеспокоенностью в голосе, всё продолжая гладить ему спину даже без магии, — Я не могу это вылечить. — Кха… Переживу, — бормочет Субару, сплюнув на землю отвратный слизистый комок, и запивает ещё одним глотком супа. От вкусного тепла становится немного легче. Не считая пару быстро прошедших простуд, Субару ещё ни разу не болел в этом мире. Казалось, это должно быть невозможно, учитывая, что тюремные целители нередко латали его после некоторых допросов, но для полноценного лечения инфекционных заболеваний, похоже, их навыков было недостаточно. Первые пару раз было страшно умирать вот так, в лихорадочном бреду. Никакого смысла нет в откате во времени после того, как ты уже заболел, так что ты можешь сделать кроме неизбежного угасания? Впоследствии оказалось, что достаточно просто бесить своих надзирателей побольше, тогда и в лазарете бывать будешь чаще. Полноценно, может, и не вылечат, но дадут нормально поесть и залечат, что смогут. Субару стремился попасть к целителям ещё и в надежде через них связаться с Феррисом, но сколько бы раз он там не был, у него так и не вышло: Синий, насколько Субару успел узнать по оброненным слухам, совсем перестал выходить в свет, заботясь о своей леди. Ещё одна причина, по которой Субару всё это заслужил. Убил бы себя в Пристелле — может, и Круш не оказалась бы проклята. — Ты много натерпелся, да? Под руками Эмилии, постепенно, и сердце перестаёт стучать так уж быстро. Забавно, но Субару всё это время и не замечал, как бешено оно колотится. — Ага. Он не хотел, но тихое утверждение срывается с губ прежде, чем он успевает как следует задуматься. Хотелось бы, наверное, ей пожаловаться. Как было плохо и больно, одиноко и холодно, невыносимо тяжело и бесконечно страшно. Эмилия бы выслушала. А ещё её руки тёплые и голос нежный, и как ни странно, болезненные воспоминания, всего лишь вчера способные его закопать под все слои паники, не всплывают больше в памяти, как будто случились когда-то бесконечно далеко и больше никогда не повторятся, оставшись в разуме не более, чем шрамом. Тоской там, где недавно был искренний ужас. А может, он просто уже своё отплакал вчера у Беако на плече. Шёл ведь её утешить — правда, что за бесполезный контрактор. Беатрис будет, за что его отругать, когда он снова им станет. — Аэ?!.. Он не успевает, как герой какого-нибудь крутого аниме, решительно глядя на наливающийся красками утра горизонт, посмотреть на свой сжатый кулак. Потому что Эмилия внезапно тянет его под локоть и роняет себе на колени лёгким движением руки. Нет, правда, наверное, ему нужно есть больше, потому что это как-то совсем уж смущающе!.. — Эмилия-тан, — сглатывает Субару, снизу вверх глядя на её застенчиво-улыбающееся лицо, — Что ты делаешь? — Я слышала, что когда человеку плохо, ему следует полежать у кого-нибудь на коленках, чтобы набраться сил! Субару только и может, что ошарашенно моргнуть. — И где же ты это слышала?! — О, это было… Эмилия вдруг прерывается, задумавшись. Её милая улыбка медленно сползает с лица, и Субару тут же чувствует вину за то, что своим вопросом пробудил какие-то грустные мысли. — …Представляешь, я совсем не помню, откуда это знаю. Субару зажмуривает глаза. Культисты не плачут. — Наверное, это тоже был Потеряшка?.. …Потеряшка? — Кто-кто? — Субару резко перестаёт грустить и распахивает глаза, когда она произносит это слово. — Потеряшка, — с энтузиазмом повторяет Эмилия, — Это человек из нашего лагеря, которого мы потеряли из-за Чревоугодия. Сердце Субару пропускает удар. — На самом деле я позвала тебя, потому что хотела сказать спасибо, — добавляет Эмилия, и её улыбка, пусть хрупкая, возвращается. — Спасибо? — тупо переспрашивает Субару, всё ещё пытающийся обработать предыдущие слова, — За что? — За то, что поговорил с Беатрис. Субару совсем перестаёт хоть что-либо понимать. Он же просто бесполезно расплакался?!.. — Не знаю, что ты ей сказал, но такой живой я её давно не видела, — улыбку Эмилии видно отчётливей, когда солнце знаменует восход, и золотые лучи касаются её лица, — И она… предложила мне контракт. Сама! До сих пор не могу поверить. Контракт с Эмилией?.. Кровоточащая лунка напоминает о себе внезапной болью, но лишь на короткий миг. Если с Эмилией, тогда… — Обращайся с ней хорошо. Она позаботится о том, чтобы Беако была здорова и счастлива. Ей и только ей, пожалуй, Субару мог бы доверить Беатрис с неомрачённым горем сердцем. Эмилия вдруг хихикает. — Знаешь, она сказала мне про тебя тоже самое. Э, что? Субару ощущает себя полным идиотом, в очередной раз задавая вопрос, но Эмилия с каждым разом говорит всё более и более невероятные вещи, так разве можно его винить! — Ей очень долго было плохо. Она сказала, что скорее умрёт, чем разорвёт свой контракт, — Эмилию ни капли не смущают его вопросы, — Она умирала от недостатка маны, а я ничего не могла с этим сделать. Она затихает ненадолго. Субару уверен, что ей тяжело даётся рассказывать об этом. Разве ты не рад? Слышать, как несчастны они были без такого важного тебя? …Но это горе только доказывает, как сильна между ними связь, разве нет? Так разве может он не радоваться тому, что то, что они построили, не смогло уничтожить даже омерзительное полномочие? — Ты дал ей причину бороться дальше, — говорит Эмилия, глядя ему прямо в глаза своими, такими прекрасными в горящей решимости, — И за это я говорю тебе спасибо. Субару не находится, чем ответить, заворожённый этими фиалковыми озёрами, теплом её коленок под головой и бурлящим в сердце чувством. — А ещё ты ей о-о-очень понравился, — Эмилия счастливо жмурится. — Да быть того не может! — вот это уж точно звучит настолько невероятно, что Субару вскакивает с животворящей подушки, пока окончательно у него не сплавились мозги. — Она очень винит себя за то, что угрожала, — непреклонно продолжает Эмилия, — Поэтому… Я знаю, что это дерзкая просьба, но, пожалуйста, не мог бы ты дать ей ещё один шанс? Субару хочется вопить о том, что невозможно, чтобы Беатрис нужны были от него какие-то шансы, но Эмилия смотрит с такой искренней мольбой, что он не может заставить себя сказать что-то иное, кроме: — Ну, ладно? — Ах, спасибо! — Эмилия сияет так ярко, что Субару жалеет о своем ответе, находясь в реальном риске получить сердечный приступ. Нет. То было просто небольшое сердечное беспокойство. Реальный инфаркт приближается, когда Эмилия, сложив руки, тут же спрашивает: — А… Можно ещё просьбу? Субару жмурится, схватив себя за волосы, и от безысходности перебирает пальцами. — М-м… Я… подумаю? Ты злой культист. Ты культист. Злой! Архизлой архиепископ! — Можешь и мне рассказать про Потеряшку? Субару замирает. — То есть, я не прошу имя, но… Рассказать, какой он? Если тебе, конечно, не будет от этого плохо! Я просто никак не могу представить, почему он присоединился ко мне? М-мы с ним ладили? Мне почему-то кажется, что да. Как же так могло получиться, когда я вот так… Субару откашливается. — Ох, прости! Я хотела сказать, расскажи, пожалуйста, что сможешь. Он молчит немного, думая, что хотел бы ей сказать. Что хотел бы, чтобы она вспомнила уже после того, как воспоминания к ней вернутся. Что-нибудь хорошее, чтобы не думала о нём плохо… — Он от тебя без ума. Эмилия моргает. — …Что? Субару не замечает, как сама собой проступает у него на лице маленькая улыбка. — Влюблён в тебя без памяти, — слова в кои-то веки сами рвутся на язык, без желания плакать, без надрывов, кашля и хрипов, чисто и легко, — Целовал бы землю, по которой ты ходила. Считает, что ты самая невероятная девушка на свете. Мечтает на тебе жениться. — Д-да не может такого быть! — Эмилия с горящим румянцем вскакивает с камня, — Как кто-то может любить полуэльфа!.. Субару улыбается ещё шире. — Вы с ним целовались. Очаровательным розовым пылают её уши и лицо на фоне серебряных волос. Она очень хочет что-то сказать, может быть, даже обвинить Субару во лжи, но не находит слов, и только закрывает руками лицо. — М-м, был бы не рад, что ты пускаешь всяких странных парней себе на коленки. Хотел бы, чтобы ты побольше спала и не сидела на холодных камнях, — беспощадно перечисляет он, закинув ногу на ногу, пока Эмилия сползает на корточки, — Не выбрасывала из тарелки перцы. Последний пункт — единственное, на что Эмилия задушенно отвечает: — Но они такие противные… Ага. Наверное, и Субару придётся их поесть прежде, чем ему можно будет есть майонез. Наверное, это случится скоро.