Играя Гордыню

Когда ты ошибочно сочтён за одного из опаснейших преступников, когда твои родные тебя не помнят, когда вам всем вместе предстоит путешествие к месту, до которого никто и никогда раньше не добирался — разве может остаться в мыслях место для беспокойства о стрижке? Очевидно. О своём внешнем виде легко забыть, когда нет в округе зеркал. Может, оттого и так неприятно изредка ловить своё отражение в чужих глазах, начищенной посуде или раздражённо сдувать лезущие в глаза спутанные пряди. И не в том вовсе дело, чтобы вспоминать, как это больно, когда голову за них до хруста в шее дёргают, чтобы… Чтобы. Длинные волосы — это некруто и неудобно, вот и всё. Чтобы флиртовать с Эмилией-тан, нужно выглядеть на все сто, понимаешь? Негоже бродить вокруг и портить всем настроение своим неопрятным видом. — Разве не здорово будет подержать у шеи врага бритву? — подмигивает Субару, когда Рам не отвечает слишком уж долго. — Хм. Подобное Рам вполне по силам. — Э, серьёзно? — после его подначки она кивает уж слишком быстро. Он был уверен, что придётся уговаривать её дольше. (…Это подозрительно…) Когда-то давно Субару уже обманулся её доброжелательной манерой, и в конце того цикла ветряное лезвие безжалостно перерезало ему глотку. Тогда он был не более, чем подозрительным гостем особняка; сейчас, когда он подтверждённый враг, к которому нет причин относиться дружелюбно, почему она себя так ведёт? — Ты не разглядел безграничную доброту Рам? — она презрительно морщится, и эта реакция ей подходит куда больше, — Она готова была проявить сочувствие и попытаться скрыть твоё уродство, но, очевидно, неблагодарную культистскую свинью исправит только могила. — Так быстро поставила на мне крест?! Да я ж не сказал ничего! — Вот именно, — она вздёргивает подбородок, — Следовало уже рассыпаться в благодарностях, а не демонстрировать подозрение. Если ты даже со способностью к предсказаниям не смог понять мягкое сердце Рам, тебе лучше отдать мозг в жертву науке, раз не способен им воспользоваться. — Понял, понял, — Субару в успокаивающем жесте покачивает руками, а потом выполняет демонстративный поклон, — Покорнейше благодарю за великодушие! Молчание. — Как жалко подобным образом лебезить перед женщиной, чтобы заработать её расположение. Хмф, извращенец. — Что за двуличие, сестрица?! Пусть друг другу незнакомцы, — а вступать с Рам в привычную перепалку всё равно удивительно приятно. Их отношения всегда начинались с притворства, но это не помешало им в итоге стать друзьями, так что, может… — Пойдём. Она делает шаг, не дождавшись ответа, и звон дёрнувшейся цепи возвращает Субару в реальность. Всегда есть между ними это расстояние в метр металлических колец. Всего день спустя, и то, что в начале казалось Субару символом того, что тюрьма осталась позади, теперь только нестерпимо бесит. Звень, звень, звень — наверное, новый топ-один-ненавистный звук. — А это нормально — отходить так далеко? Юлиус, этот цербер, не демонстрировал довольства ещё в тот момент, когда Субару окликнул Рам, чтобы поговорить с ней. Спасибо и на том, что отошёл и не стоял над душой во время разговора, чёртов сталкер; но явно не будет доволен тем, что ужасно-страшный преступник опять крутится где попало. Субару и сейчас чувствует затылком его наверняка подозрительный взгляд. — Профессионалу нужно уединение для качественной работы. — Разве профессионал не тот, кому всё равно на наблюдателей? Она совершенно не сбавляет шагу, что заставляет Субару всё больше и больше беспокоиться. (Она уведёт нас и убьёт!!!) В этом, как раз, нет ничего страшного. Так было бы даже проще — ничего нового в том, чтобы увести его куда подальше в лес и перерезать там глотку. Тогда он смог бы откатить момент, в котором Беако забросила Юлиуса на дерево, и, может, вернуться к более хорошим между ними отношениям. Ни Беако, ни сам Юлиус так и не дали ему возможности незаметно убить себя, но если это будет Рам — можно не бояться, что она это дело затянет, и решимости у неё точно будет побольше, чем у Субару. Даже уже сделав это пару раз, думать о самоубийстве снова всё равно отчего-то ужасает. — Хватит трястись, — цыкает Рам, обернувшись, и Субару понимает, что и вправду его руки захватила мелкая дрожь, которую он тут же подавляет, — Официально ты забота рыцаря, но на деле твою судьбу может решить любой из экспедиции. Субару теряется от неожиданно доверенной информации. — Что ты имеешь в виду? Довольно очевидно, что никого не будет волновать, от чьей руки он, если что, тут помрёт, но всё же неясно, почему Рам говорит об ему этом. Разве хоть какому-то культисту зачитывают его права? Субару уверен, что в тюрьме ничего такого с ним не происходило, хотя не стоит исключать вероятность, что за всем произошедшим пиздецом он просто прослушал. — Провести тебе допрос могу и я. — Д-допрос? — сглатывает Субару. Ещё одно очень знакомое слово. О своих правах Субару, может, и не узнал, но о том, что к подозреваемым в сговоре с культом разрешено подавляюще многое, ему не довелось даже вопросом задаться. — Я же собираюсь держать у горла врага бритву, — ухмыляется она хищно, и снова отворачивается, оставляя Субару только задаваться вопросом, какого чёрта. Всё в ней, в сравнении со вчера, слишком не так. Слишком ясно это ощущается теперь, когда Субару может осознавать других так точно. […Я не знаю.] Это чувство должно быть фактором, что перешёл к Субару от Регулуса, полномочием Жадности. Кор Леонис, — приходит в голову вдруг. Названное, оно обретает в сознании чёткую форму, словно осознать, что всё это время у тебя была дополнительная конечность, и только сейчас суметь ей воспользоваться. В этом чувстве Рам светит тем же размеренным жёлтым, что и утром; почему у неё такой цвет, Субару сформулировать пока не может, но ему кажется, что таким он быть и должен. [Во всяком случае, она спокойна.] Хотя от этого и не становится более понятно, что у неё на уме. Что-то в её отношении иначе, чем при встрече, но что конкретно — как и всегда, загадка. — Садись. Субару чуть не спотыкается о собственные ноги, когда Рам останавливается рядом с тем же камнем, где вчера они вместе чистили картошку, и кивает на него. Чтобы удобнее было стричь, очевидно. Субару садится, цепь из рук Рам выпадает и прицепляется к тому же камню, и Субару остаётся только в неловкой тишине сидеть и ждать, пока она копошится позади него в вещах. Не видеть, что происходит — нервирует, резко некомфортно от неизвестности, и хотя Кор Леонис подтверждает, что там Рам и никто другой, эта информация успокаивает ровно настолько, насколько вообще может успокаивать Рам за спиной. Ещё немного спокойнее становится, когда Субару слышит щелчок ножниц. Всяко безопаснее бритвы. Пальцы Рам опускаются на волосы, чтобы распутать их, без предупреждения, и Субару рефлекторно вздрагивает. — Длиннее сверху, короче сзади, — выпаливает он, пытаясь отвлечься от того факта, что в воображении Рам, щёлкающая у ушей ножницами, пугала не так сильно, как в реальности, — У висков тоже. — С таким ужасным запросом, боюсь, даже мастерство Рам не сможет помочь принять тебя за человека. Его несдержанные реакции она никак не комментирует и начинает расчёсывать волосы деревянным гребешком. Она не церемонится, иногда грубо продираясь сквозь неподдающиеся, спутанные пряди, если таковые встают на пути её руки, но если об этом забыть, то вообще-то, довольно комфортно. Тупые зубья приятно царапают кожу головы, а в местах, где Рам уже разок прошлась, волосы поддаются легко и плавно. С сожалением Субару подмечает, как много их, некоторых уже бесцветных, выпадает с каждым её движением. Если он от стресса облысеет, Эмилии вряд ли понравится. — Прямо сядь. Он уже успел расслабиться, но новый приказ заставляет его резко выпрямиться. Рам в последний раз проводит гребешком так, что волосы падают на глаза, закрыв обзор, и в темноте последовавший щелчок ножниц ощущается громче. — Хватит дёргаться, — цыкает Рам, щёлкнув ещё пару раз, но и перестать он не может, — Хочешь, чтобы я отстригла тебе уши? Субару от угрозы как замерзает. Это правда, всегда правда — если рыпаться, будет больно и много крови, так что нужно медленно и глубоко вдохнуть, чтобы мышцы расслабились, а тело перестало трясти. Это Рам. Всего лишь Рам. — Хорошо, — коротко доносится до Субару сквозь стук крови в ушах, и он решает, что наверняка ему послышалось. Очень сложно сидеть спокойно, когда лезвия щёлкают так близко к лицу, но с каждым упавшим пучком волос постепенно паника утихает. Ни разу Рам не задевает что-либо кроме них, и в какой-то момент Субару понимает, что монтонные звуки и перебирающие пряди пальцы даже приятны. [Сейчас отстрижёт неправильно.] — Стрижёшь неправильно, — тут же озвучивает он. Рам, вопреки ожиданиям, правда останавливается, нового щелчка не звучит, и Субару в моменте не понимает, зачем вообще открыл рот. — Повтори, — ледяным тоном говорит она, и Субару мысленно решает, что ему всё же повезло, что она за спиной и её не видно. В такой момент, с этим тоном, она должна выглядеть очень угрожающе. Так, как ему знакомо и привычно. Может, поэтому ему и не страшно сказать следующее так высокомерно: — Было мне видение, что стану я подобен садовому кусту. Бедствие, предсказания достойное, ленивая сестрица. Рам молчит. Секунды тянутся. — У Рам больше нет вопроса, как ты попал в тюрьму, — наконец, сухо говорит она, — Очевидно, ты просто имбецил. Вообще-то, его больно избили, украли имя и оставили на разбирательства страже, спасибо за понимание. …Если бы тогда рядом оказался кто-нибудь, кого Субару знал, всё могло бы сложиться иначе. Уже проходили. Сам виноват. — Ага. Много возомнил о себе, — Субару мрачно усмехается. Слёзы по тому несправедливому дню он уже давно все выплакал. — Хм. Значит, зачатки мозга, чтобы признать это, у тебя есть, — отвечает Рам, — Но понять, когда стоит довольствоваться вниманием Рам- — Да-да, — Субару, в конец осмелев, откидывает голову назад, чтобы посмотреть ей в лицо, — Тратить твои драгоценные силы на ерунду вроде стрижки того не стоит. И всё же, если взялась, разве не нужно сделать как следует? Она смотрит с выражением, как и раньше, глубочайшего презрения, но есть всё же в её взгляде что-то ещё, задумчивое, и она смотрит будто сквозь. Не витай она в облаках, точно не простила бы Субару эту выходку, ведь с его точки зрения отлично видно, что за два месяца его отсутствия грудь у неё ни капельки не выросла. Он быстро, пока её ему не отрубили, возвращает голову в нормальное положение. — Какая неприятная способность. Рам бормочет негромко, и Субару не сразу понимает, что она имеет в виду, но тут она вздыхает и резко щёлкает ножницами. В пустой воздух, но он всё равно от неожиданности вздрагивает. — В таком случае, перейдём к сути. Только-только Субару заставил себя расслабиться. Свыкнуться, что это щёлкают всего лишь ножницы, а не пряжка ремня; что пальцы у него в волосах, аккуратные и тонкие вместо толстых и мозолистых, совсем не собираются больно дёргать; и что это всего лишь Рам, у которой нет причин сейчас причинять ему вреда… — Отвечай вдумчиво, — произносит она спокойно, так, что даже Кор Леонис не выдаёт в ней враждебности. Несмотря на то, что ножницы, только что щёлкнувшие, остриём утыкаются ему в шею. Забавная ситуация. И как посмел он думать, что про допрос и бритву у шеи она пошутила? — Может, сначала вопрос задашь? — Субару сглатывает, и да, действительно утыкаются так, что становится больно, если двинешься. …Ничего нового. Всё в порядке, всё как обычно, всё как всегда, ничего хорошего, ничего, ничего-ничего-ничего– Рам спрашивает бесконечно холодно. — Зачем тебе нож? *** После ужина, в котором летели кристаллы и звучали угрозы, снова госпожу Беатрис Рам увидела только много часов после, в середине ночи. Всё ещё измученную, но иначе: что-то в ней незримо изменилось, и одновременно странным образом бросалось в глаза. Суть перемены стала очевидна Рам уже после того, как бушующая в теле мана улеглась и прояснился от боли взор. Живость, пропавшая из её глаз и жестов, вернулась. Госпожа Беатрис стала выглядеть так же, как до Пристеллы. Тогда разительный контраст бросился в глаза сразу: уезжая, она была бодра и вовлечена, но в особняк вернулась словно бы пустой. Холодной и молчаливой — инертной до тех пор, пока не упомянут контракт — и долгое время достучаться до неё не могла даже Эмилия. Хотя, к чему врать, говоря «даже»? Не то, чтобы кто-то другой пытался. Петра, может, единственная, у кого был бы шанс, если госпожа Беатрис хотя бы впустила её в комнату. Может, в заклинании дверей она спряталась бы и от Эмилии, если бы та хоть на секунду от неё отлучилась. — Ты проснулась, я полагаю? Сколькими словами они обменялись за последние месяцы? Рам не считала, но явно меньше, чем за последнюю неделю пути. — Да, — горло от пробуждения саднило, и хотя Рам не подала виду, Беатрис всё равно предложила ей воды. Непривычная забота. Никогда не было делом Рам вмешиваться в потёмки чужой души — исполнять волю своего господина и всё ради него, неважно что случится. Если моральный упадок леди Беатрис был тем, что необходимо, Рам не та, кто взяла бы на себя ношу по этому поводу сокрушаться. Оттого «делай, что посчитаешь нужным» от господина Розвааля перед самым отъездом стало для неё очень неприятным приказом. Простая служанка не могла представить, как облегчить боль госпожи Беатрис. Она чувствовала, что понимает — пустое место в жизненно важном, вычеркнутая из памяти девушка с идентичным лицом, уже год как беспробудно спящая; потому и знала лучше многих, что эту пустоту не смогло бы заполнить ничто и никто. Так отчего получилось у мальчишки? Это — та сила, что дают предсказания будущего? Точно знать, что сказать, чтобы задеть и чтобы утешить — оружие куда более грозное, чем лезвия и магия, ведь нельзя увернуться от того, о чём даже не подозреваешь. — Хорошо. Понимаю, ты измучена, но информация не терпит промедления, я полагаю. И госпожа Беатрис не так глупа, чтобы не понимать всю опасность этой способности. Не столь она наивна, чтобы один разговор с незнакомцем смог бы залечить её раны, и слишком уж сложно открывает своё сердце, чтобы иной вариант стал возможен хоть в миллионах веток будущего. — Архиепископ Гордыни — контрактор Бетти. А значит, этот вывод мог быть только её искренней верой. — Эмилия слишком горячная девушка, — госпожа Беатрис продолжила с тем же невозмутимым спокойствием, с каким и сообщила эту невероятную новость, не оставив Рам и секунды на ответ, — Она может натворить делов, если узнает, но ты, я полагаю, другое дело. Если этот человек, контрактор госпожи Беатрис, и есть их потерянный — страшно представить, как леди Эмилия с её сочувствием к каждой букашке это воспримет. Жернова жестокого, несправедливого мира перемолят каждого, но она уж точно не из тех, кто сможет безропотно это принять. — Понимаю, о чём вы, — ответила Рам. Беатрис, смотрящая до того напряжённо, тогда расслабилась. Боялась ли она, что Рам будет сомневаться? По своей натуре не сомневаться она не может. По ней же она не может сомневаться в словах своих господ. Горько, если действительно дела обстоят так — и Рам остаётся только гадать, кем, чем этот забытый человек был до того, как Чревоугодие его проглотило. Принять за удачу, что сейчас она не может по нему скорбеть. — Не причиняй ему вреда, служанка. Госпожа Беатрис искренне верит. Не рассказывает, почему, и не в делах Рам в её душу лезть: умная прислуга держит язык за зубами и исполняет данные ей приказы, добиваясь идеального результата, а не пытается докопаться до их причин. — Бетти сама защитит его. От тебя, я полагаю, требуется только не мешать. Позиция госпожи Беатрис так же абсолютна, как идеалы леди Эмилии, вот в чём проблема. Рам знает эту верность по себе. Она видела её в зеркале, с ней просыпалась и с ней жила: госпожу Беатрис не заботит, что за человек её контрактор. Такая, как есть сейчас, она с готовностью умрёт, если он попросит; и за него же убьёт, если он прикажет. Не в праве Рам указывать на ошибки в логике. Не прислуге поучать господина, даже если он ослеплён. — Поняла, — горло драло, и не только от пробуждения; не только от того, как она забыла сдержать крик в первый раз, когда неопытная рука госпожи Эмилия направила ману в остатки её рога; но от того, что ей придётся сделать. Вряд ли кто-то подобный Прайду мог обмануть госпожу Беатрис. Всё в нём слишком неправильно, слишком ломко и неестественно, чтобы убедительно солгать, тем более духу, для которого контракт является самой жизнью. Скорее всего, этот человек и есть её контрактор, тот самый Потерянный. Ещё одна, после сестры-близнеца, пустая комната, должно быть, принадлежала ему, и именно по его нескладному силуэту должны быть вырезаны в памяти господина Розвааля пустые фрагменты. Тогда, в день нападения на Пристеллу, он вдруг замер с чашкой в руках и с минуту не двигался прежде чем долго, пугающе засмеяться и пробормотать, только больше взрастив беспокойство Рам: «Значит, тако-о-о-ой у тебя план?..» Господин не ответил, когда Рам осмелилась задать вопрос. Не объяснил, не бросился к своей книге — в тот жуткий момент Рам посмела забыть, как самолично бросила её гореть. Так и не вспомнив, как только дерзнула сделать что-то подобное.

Скорбеть по пустоте, всё же, возможно.

Головная боль сквозь головную боль, не имеющую ничего общего с её калечным рогом, даже сейчас, в попытке вспомнить свои чувства. Эта боль Рам тоже знакома; боль, с которой ты пытаешься вспомнить того, кого этот мир уже вычеркнул. Отличить легко, когда испытываешь её по нескольку раз в день.

Кажется, только после Пристеллы стало болеть так часто.

Господин приказал ждать. Письмо от Отто дошло только спустя три дня: рекордно-быстрый срок, учитывая, что до Пристеллы на драконах добираться никак не меньше десяти. Голубь, его доставивший, едва не издох, оставляя Рам только догадываться, как мог звучать приказ торговца бедной птице. Письмо было коротким. «Кого-то потеряли. Срочно свяжитесь через зеркало.» Непривычно резко для Отто, особенно осмотрительного в вопросах писем, но разговор и впрямь вышел не для бумаги. Рам присутствовала от начала и до конца, в деталях узнав о результатах осады, но больше времени, конечно, заняло обсуждение того, что делать с потерями. В моменте осознание по Рам никак не ударило, и она встретила горькую новость с равнодушной эффективностью: чётко составить план действий, решить, что от неё требуется и немедленно исполнить.

Её накрыло позже, когда, идя с рынка, она поняла, что уже очень давно не держала в руках пакет с яблоками, будто должна кому-то его отдать.

Госпожа Эмилия вернулась в особняк только спустя месяц вместе с госпожой Беатрис. Отто и Гарф остались в Пристелле, чтобы продолжить поиски там. Господин в те дни был мрачно-задумчив, и Рам прекрасно понимала, почему. Если не объявился даже спустя месяц тот, кто был важной фигурой в его планах, значит, либо человек этот оказался не так уж и хорош, либо мёртв.

Уснул, как Рем.

В конце концов, после месяца бесплодных поисков им не осталось иного выхода, кроме как попытаться вернуть потерянные имена. «Раз всё идёт так, значит, так и до-о-о-о-о-лжно.» Господин Розвааль… Как бы Рам хотелось знать, что у него на уме. «Делай, что посчитаешь ну-у-у-у-у-ужным.» Загадочные слова, значения которых он не объяснил, с этим невозможным для её господина смирением с неизвестностью — Рам оставалось только гадать, кого их лагерь потерял. Теперь, наверное, она поняла. С предсказателем на их стороне ничто не могло пойти не так — может, этой логикой руководствовался и её господин. Учитывал ли он, что предсказатель — мальчишка, как телом, так и разумом? Из обиды на чужое равнодушие, из мести за своё положение, из, в конце концов, того животного страха, единственного, что заменяло иногда в его глазах пустоту — он легко мог бы приказать Беатрис уничтожить этот лагерь, и она пошла бы на это, чтобы искупить свою вину. Забытый или нет, контрактор или нет, он архиепископ. Помешанные на резне фанатики, в чьём рассудке не возникает сомнения, пока они не выполнят то, что им скажет книга. Рам знает, как могут они лгать и скрываться только для того, чтобы принести своей ведьме жестокие, бессмысленные жертвы. Что за зверь был под их приютом до того, как оказался забыт? Вырваны ли его зубы и когти, или наточены так, как никогда прежде, против когда-то союзников? Забыть про обращение «сестрица». О головной боли сквозь головную боль каждый раз, когда она пытается вспомнить.

…Может, «Пруд»?

Забыть о просьбе госпожи Беатрис. Приказ господина всегда превыше — делать, что посчитает нужным — и Рам не остаётся ничего другого. — Ты меня слышал, Пруд, — нет, всё же это явно не то, — Отвечай на вопрос. Враг или союзник? Никто, кроме неё, проверить не сможет. В глубине души Рам, пожалуй, надеется, что Прайд всё же враг, чтобы не мучиться потом мыслью о том, что

старшая сестра из неё не очень.

Она предает, возможно, друга. — Н-не понимаю, о чём ты говоришь, сестрица. Когда его голос так дрожит, не может не усилиться её сомнение в том, делает ли она хоть что-то правильно. Когда его голос так дрожит, она не может не подумать — разве не видел ты этот момент в своём видении, лживая культисткая дрянь? — Не беси меня, — мысль подпитывает её решимость, — Нож, который ты украл. Зачем? Зачем притворяться врагом, если в действительности союзник? Зачем избегать собственного духа, если не питаешь к нему ненависти; зачем так очевидно втираться в доверие; зачем красть оружие? Зачем, в конце концов, на каждом шагу лгать? Вне зависимости от ответа у Рам нет плана убить его. Этого бы ей не простила ни Беатрис, ни господин Розвааль; не то, чтобы у неё вообще получилось, вынашивай она подобную идею. Нет смысла пытаться убить того, кто предскажет эту попытку. Может, оттого он и выглядит таким удивлённым, когда она прижимает ножницы ему к горлу. Если видение не срабатывает для чего-то подобного, это бы объяснило, как он оказался в тюрьме. Не так это и важно. Рам нужны только ответы. — Да ты сама же его и потеряла! Увёртки начинают раздражать, хотя стоит отдать ему должное — украсть так, чтобы она не заметила, достойно похвалы. К сожалению, у неё пока достаточно мозгов, чтобы запомнить, кто последним держал пропавший нож. — Ещё раз соврёшь, и я тебя прирежу. Рам угрожает, скорее, из привычки — и тут же прикусывает изнутри щёку. Не может Прайд не знать, что угроза пустая, а значит, ни за что не будет честным, как не был честным вчера, когда Беатрис угрожала ему кристаллом. Бесстрашие, граничащее со слабоумием — опасное сочетание черт для того, кто может предсказать своё выживание, и Рам только что из глупой поспешности сама поставила этот допрос в тупик. Или, нет — раз уж начала, нет смысла искать причины отступать, — не в тупик. Лучше же, если видения не будет, а ответить на вопрос ему придётся хотя бы ради того, чтобы Рам сохранила ответ при себе. Она, может, и не желает ему смерти, но вот Юлиус Юкулиус этого парня очень пугает. Думая об этом, она не может не задаться неприятным, оставляющим в горле тошноту вопросом — что они сделали в тех вариантах будущего, что оказались отброшены? Прайд… Нет, Рам не может отделаться от мысли, что точно звала его не так. Если союзники — быть может, по имени, Нацуки? Нацуки всё молчит. Рам замечает, что дрожь в его руках, только утихшая, возвращается, и вдохи становятся чаще. С чего бы ему — и страшно? Давно ли культисты обманывают так искусно; и как может снизойти до такого жалкого вида тот, кто называет себя Гордыней? — Что я тебе сделал? От вопроса Рам теряется. — Я опять был слишком подозрителен? — он смеётся, натужно и неискренне. Лишённые смысла вопросы, тоном — надрывным, словно расплачется вот-вот, вызывают у Рам неприятное, липкое чувство. — Дело всегда в ножах, да? Если буду безоружен, ты меня пожалеешь?

Когда Рам узнала, что у неё есть сестра, она о своём равнодушии не сожалела.

Он поворачивает голову, проигнорировав у шеи ножницы, и за кончиком лезвия протягивается по коже неглубокая царапина. Только сейчас он и вправду походит на культиста. В цепях и с лезвием у горла, абсолютно беззащитный, вызывать опасений он не должен — и всё равно Рам отчего-то жутко. Она подавляет порыв одёрнуть руку, и сжимает ножницы похолодевшими пальцами крепче.

Если он союзник, госпожа Беатрис исцелит это.

Честна эта мысль? Или честнее другая, та, первая: «если двинется снова, я проткну ему глотку»? — Что мне, блять, нужно сделать, чтобы ты хоть на секунду мне поверила?! Рам ожидала чего угодно, но не того, что его дрожащий голос перейдёт в крик. Его глаза, тёмные и пустые, с такого ракурса в них сложно отыскать хотя бы блик, выглядяет ещё более жутко теперь, когда не скрыты чёлкой. Рам хмурится. Не ей, больше половины жизни посвятившей своему господину, пугаться жутких взглядов. — Для начала — перестань хоть на секунду врать! — рявкает она в ответ. И тут же этот непонятный ей персонаж перестаёт быть страшно-пугающим, потому что содрогается и всем телом сжимается.

И правда, — проносится мысль ещё более неприятная, и отчего-то Рам становится тошно, — как побитая собака.

Первая мысль, говорят, часто бывает верной. Самый простой вывод оказывается самым правильным, и, что бы он ни значил, другого Рам в голову в этой ситуации и не приходит. Она прикусывает щёку изнутри вновь, в этот раз — от досады. «Нет смысла угрожать кулаком и так забитой собаке.» Какой глупостью было вот так предать саму же себя. Это — реальная истина? Человек, вытащивший из библиотеки госпожу Беатрис; предсказатель, союз с которым обеспечил их лагерю столько необъяснимых побед; архиепископ греха, один из лидеров культа — и правда, не больше, чем поломанный мальчишка? — Честным, да? Отлично, — он вдруг отзывается даже с большим ядом, чем с которым упоминал Рем, — Убить себя. Рам допускает, что ослышалась, но Прайд, Нацуки — Субару? пожимает плечами с небрежностью, которую можно ожидать только если скажешь как раз подобную чушь. И всё же… себя? Не «тебя»? — Раскроить глотку и захлебнуться, — он больше не дрожит, не смеётся и не рисуется, продолжая говорить с жутким, ядовитым весельем, — Вкручивать в глаз, пока не сдохну.

И Рам остаётся только гадать, кем, чем этот забытый человек был до того, как Чревоугодие его проглотило.

— Перепелить кости, избавиться от этой дряни! — он вскидывает перед собой скованные руки.

Скорбеть по пустоте, всё же, возможно.

— Сгинуть и сгнить, — в его страшных глазах выступают слёзы, — заставить тебя убирать мой труп. Насмехаться надо мной. Рыдать надо мной. Ненавидеть меня, сожалеть по мне, я хочу, чтобы ты скучала по мне!

Разве так ответил бы враг?

Разве враг запрокинул бы после этих слов голову, словно специально подставляясь горлом под лезвие? Прижался бы, словно в поисках утешения, головой к животу угрожающей ему девушки? — Я хочу сдохнуть уже, Рам, — шепчет он. При звуке собственного имени она, всё же, дёргается, и её рука, держащая ножницы, вздрагивает тоже, а Субару улыбается совершенно безумно: — Уж окажи мне милость. Рам, замерев, только и смотрит на полосу кровяных капель на его поцарапанной шее.

«Делай, что посчитаешь нужным.»

Она сглатывает. Самоубийца ли — похож и вправду на такового, когда говорит так пусто и сам подставляется под ножницы, но самоубийцы не живут так долго. В тюрьме — что бы с ним ни случилось, это должна была быть тюрьма, — если дела обстоят так плохо, почему не покончил с собой там? Люди там явно должны быть страшнее и гаже, чем у горла пара ножниц. Госпожа Беатрис, в магическом гневе была явно страшнее, чем когда-либо сможет безрогая они. — Проткни меня ножницами, сестрица. Омерзительное, до тошноты опротивевшее «сестрица».

Значит, потому что он был ей младшим братом?

Рам изо всех сил прикусывает губу.

Значит, вот как — осознавать, что потеряла своих младших дважды.

Она закрывает глаза. Как низко — пытаться найти место собственной жалости в чужой — до какой степени родной и близкой? — трагедии, даже будучи её виновницей. Жалость? Отвращение? К нему ли, к себе ли, — не имеет она испытывать никакого права. — Рам закончила. Она отдёргивает ножницы от его шеи поспешнее, чем стоило бы служанке, но этот человек — её когда-то, должно быть, брат, — в лице никак не меняется, всё продолжая с пустым взглядом пугающе улыбаться.

Скорбеть по пустоте не так больно, как по живому, дышащему человеку.

— …А? Сохранить хладнокровие стоит много.

«Не причиняй ему вреда, служанка.»

Рам может только надеяться, что ранила не глубже царапины. — Рам закончила, — повторяет она, демонстративно убрав ножницы в карман платья, — Ужас на твоей голове больше не причинит непоправимого ущерба этой планете, так что ты можешь быть свободен. Может, обыкновенная трусость — сделать вид, что не было ничего, позорно сбежав от ответственности, будто не слышала этих жутких слов, и самообман — думать, что так точно не причинит больше вреда, но…

«От тебя, я полагаю, требуется только не мешать.»

Если она что и поняла за разговор с этим человеком — так то, что он проще и сложнее, чем кажется, и госпожа Беатрис поняла это куда лучше. Трусливой Рам себя не считает, но опрометчиво-глупой она себя не считала тоже — до момента, пока он не сказал, как жаждет собственной смерти. Только сейчас Рам, наверное, осознаёт, как он, в действительности, много врёт. За прошедшие два дня эти слова кажутся единственной правдой. — Ч-чего? Серьёзно? Он пару раз неверяще моргает, прямо как утром, когда Рам согласилась постричь ему волосы — и в этот момент его глаза жуткими и пустыми совсем не кажутся. Первая мысль — мелькнувшее раздражение — ответить привычно, саркастически-небрежно. Это только мысль, но даже за неё в моменте становится на душе невыносимо гадко. — Отдай мне нож, — Рам старается говорить медленно и ровно, не грубо и не мягко, и впервые за долгое время сомневается в том, получается ли, — И можешь идти по своим делам. Он моргает ещё раз. Шевелится так медленно, что сперва кажется, и вовсе не двигается, но видно — садится ровнее и тянет руку к сапогу. Рам так и думала, что нож, должно быть, там, чтобы удобно зарезать, например, ночью, своего спящего спутника. Оглядываясь назад, эта мысль тоже была глупой. Хотел бы убить — украл оружие получше, а не этот маленький, тупой ножик. — М-мне жаль, — он разворачивается на камне, лицом к ней, и протягивает двумя руками нож. Он снова мелко дрожит. Боится, — дураку понятно. Рам колеблется. Никогда она не лезла в чужую душу, и никогда её, так нескрыто раненую, вот так перед ней не открывали. Имеет ли право, не сделает ли хуже, не сделала ли уже достаточно — и не может вспомнить ни момента, чтобы была к кому-то кроме господина и, может, иногда Гарфа, ласкова…

Видимо, всё же была?

Не в её натуре позволять сомнениям себя пожрать.

«Делай, что посчитаешь нужным.»

Одну руку она тянет к ножу, а другую, медленно-медленно, кладёт ему на голову. Он вздрагивает, как и раньше. Хорошо — другой реакции Рам пока и не заслужила, — но, если они и правда были когда-то близки… — Вот так будет получше, — Она зачёсывает его волосы, сухие и ломкие, назад, надеясь, движением достаточно нежным. Может, это правильно. — Так ты, пожалуй, похож на человека, — кивает она, ещё чуть растрепав ему причёску, пока он смотрит на неё совершенно ошалело.

…Субару. Он просто обязан быть Субару.

— Барусу, — запоздало добавляет она. По тому, как распахиваются его глаза, она убеждается, что так — точно правильно.