Играя Гордыню

Утро продолжилось. Субару в нём перебирал под суровым взглядом Рам овёс, тщетно пытаясь понять, почему до сих пор жив, и, более того, почему она снова подпустила его к котлу. (…Воспользоваться бесплатным трудом, прежде чем убить?) Неплохая версия. Даже забавная, даже реалистичная, учитывая, какие взгляды она бросает на него каждый раз, когда он осмеливается открыть рот. «Я же мог ранить кого-нибудь, неужели тебе всё равно?!» — Так он выкрикнул всего минут пять назад, когда молча бояться стало невыносимо, и в сердцах бросил горсть зёрен обратно в мешок. От вложенной силы большая их часть разлетелась и рассыпалась по земле, но Рам только посмотрела, как и прежде, безразлично, и сухо ответила: — Если собираешься так об этом орать, могу предложить кляп. Так что Субару не осталось ничего, кроме как благоразумно заткнуться и ожидать своей участи. (Может, мне? Невидимым провидением…) Соблазнительная идея — переложить ответственность на кого-то другого, и Субару изо всех сил её душит. Трусливо, омерзительно, гадко просить кого-то другого, как совсем недавно просил Рам, решить его судьбу. Если хочешь умереть, убейся собственными руками, трус. Только смерть не имеет смысла, если Рам уличит его в краже снова. Неважно, что он скажет, она уже заметила; может, ещё вчера заметила, только почему тогда не убила на месте? Могла шантажировать, могла допросить больше, могла рассказать Юлиусу, если не хотела марать руки сама; или Анастасии, и его благополучно вернули бы туда, откуда взяли. Никакого смысла нет в том, чтобы сначала угрожать, а потом отпустить, а что Субару ответил… «Окажи мне эту милость, Рам»! Что она думает теперь, что он окончательно сбрендил и место ему в психушке? Позорище. Хотя, если подумать, это как раз наименьшее из зол. Всем известно, что архиепископов в здравом уме не бывает. Субару всё поглядывает на Рам украдкой в надежде понять, о чём она, чёрт возьми, думает, но она не даёт ему подсказок, невозмутимо перебирая овёс, и Кор Леонис тоже ничего сказать не может. Ну, разве что… [Юлиус чем-то недоволен.] Недоволен, какой бедняга. Да пусть хоть в истерике бьётся — можно подумать, Субару доволен получать каждый день угрозы, воровать ножи и думать, как бы ему теперь без оружия себя грохнуть… — Леди Рам. То есть, да, привет, Юлиус. Пожалуйста, не мог бы ты сказать, как поднять тебе настроение? Разнообразия ради, в этот раз он подходит со стороны, с которой Субару может его видеть. Теперь, когда постригся и волосы не лезут в глаза, этих сторон стало явно больше. Непривычно. Походить на прежнего себя ощущается чуждо. — Сэр Юлиус, — Рам коротко кивает, — Желаете присоединиться к работе? Рам, как всегда, прямолинейная до дерзости, что может прямо осуждать рыцаря за безделье, но почему-то даже не заикается о том, что Субару натворил. Не придала, может, значения — решила, он настолько жалок, что нож в его руках не является угрозой? Ты сам-то себя слышишь? Игнорировать проблемы на сестрицу ой как не похоже. — Заставляешь неокрепшего человека работать, я полагаю? Голос Беако слышно раньше, чем видно её саму. Хмурая, она отступает от Юлиуса, за плащом которого была скрыта, к Субару поближе, и тут же без предупреждения хватает за руку. С её прикосновением приходит прилив сил. По щекотке в груди Субару может сказать, что Беако что-то ещё продолжает колдовать у него в лёгких; исцеляет ранку на губе, о существовании которой Субару до этой секунды и не подозревал; и во всём её тёплом, ласковом присутствии отступает и тревога. Это на уровне рефлекса. Раньше — невыносимо давно — Беако всегда встречала объятием его кошмары. Гладила по волосам, шепча утешающие слова, пока он не вспоминал, что находится дома, в безопасной постели, а не в холодной, заснеженной пустоши. Иногда, в тюрьме, ему снились воспоминания об этом, сны внутри снов, будто всё произошедшее в Пристелле всего лишь кошмар, от которого Беако его будит — иногда после этого они обнимались и приходилось по пробуждении вспоминать, что в этот раз именно безопасный дом нереален; а иногда Беако кричала, что не знает его, отвратительного культиста, и приходилось вспоминать, что в реальности она никогда этих слов не говорила. Субару так и не решил, какой из снов хуже. Кажется, все из них рано или поздно превращаются в отвратительные кошмары либо сами по себе, либо когда он просыпается и понимает, что всё хорошее, что ему привиделось, в реальность не воплотится. Лучше спать поменьше — и тогда утомлённый разум не покажет ничего, кроме долгожданной спокойной тьмы. — Барусу слишком хилый. Нужно привести его в форму, — из невесёлых воспоминаний вырывает хмыкнувшая Рам. Её небрежное «Барусу» колет в груди нежно и тепло. Субару думал, что в первый раз ему послышалось, быть может, Рам чихнула или что-то вроде, чтобы не радоваться раньше времени тому, что… Ну, прозвище — далеко не факт, что он хоть сколько-то ей нравится, но это что-то. Хоть бы и стартовая линия; должно, верно, угнетать, что он всего лишь в стартовой для их прежних отношений точке, но, с другой стороны, ещё утром дистанция до неё казалась непреодолимо далёкой. То ли Субару делает большие шаги, то ли у него очень низкие стандарты. — Этим могу заняться и я, — хмурится Юлиус. …В каком смысле «заняться»? Субару видел эти взмахи мечом, спасибо, не надо. Без того чуть не откинулся от ночной стометровки в поисках Беако. — Ему нужен покой, а не ваши выдумки, я полагаю, — резко отвечает Беако, внезапно обняв его за голову, и Субару не вздрагивает только потому, что её исцеляющие прикосновения очень приятны, — Информатор Бетти уже достаточно… А? Она перебирает его волосы пальцами, словно проверяя, и вдруг, — Субару ловит себя на том, что чуть привычно за ней не потянулся, — отстраняется на расстояние шага. — Г-где волосы Субару?!.. Рам ему, конечно, зеркала после стрижки не предоставила, но разве он не должен выглядеть приблизительно нормально? …Нормально же? — Ха, — Рам снова хмыкает и встряхивает волосами, — Рам избавилась от того безобразия. За её милость Барусу и платит теперь своим телом. …Вот это… Ха-ха, выбор слов. [Это шутка.] Она про наёмный труд. (Всё в порядке! За всё хорошее нужно платить, так что она говорит, что мы в расчёте!) Всё в порядке. Это шутка. Всё в порядке. — Не говори о нём таким образом, я полагаю, — цедит Беако, неотрывно глядя на его макушку, — Да ты же всё испортила! Они были идеальной длины, я полагаю! — — Виноваты ужасные пожелания Барусу, — мгновенно отвечает Рам. Пауза. — Отличная работа, я полагаю, у информатора Бетти замечательный вкус, — Беако выставляет большой палец вверх, через миг растерянным взглядом посмотрев на собственную руку, пока Субару становится бесконечно жутко за то, что же такое образовалось после работы Рам у него на голове. (…Эта форма волос подчёркивает наш устрашающий взгляд!) [Как обычно.] Отстой, как обычно. Великолепно, замечательно, идеально нам подходит. То ли Субару кажется, то ли от странно разрозненных мыслей в последнее время и правда нет отбоя. (Не думай об этом слишком много. Всё в порядке.) Ну, раз даже ты так говоришь. В любом случае, ему хотелось бы услышать более независимую оценку. — Эй, Юлиус, — открыть рот было легко, но стоит Субару произнести имя вслух, и он осекается. Может, вот сейчас Рам ему и расскажет: «Эй, Юлиус, твой заключённый не только сбежал, но и украл оружие, не хочешь отрубить ему голову?». Но она молчит. …Не голову — тогда, хотя бы руки? За воровство принято отрубать их, а Субару как раз не успел проверить, можно ли таким образом выбраться из этих дурацких цепей. Рам всё ещё молчит. Перебирает зёрна, пока Юлиус смотрит нечитаемо-сурово, внимательно-подозрительно. Должно быть, опасается, что Субару после побега учудит ещё что-нибудь. — Что? — спрашивает он после тяжёлого вздоха. Звучит раздражённо. Может, потому что Субару его позвал и молчит уже с полминуты; или палка у него в заднице сегодня встала поперёк, вот он и смотрит так пугающе — но Субару уже привык, да и мнение этого пижона ему уж точно, наверное, не нужно. Спрашивать Юлиуса про причёску, дожили. Глупая была мысль. — А, забей. Показалось, что у тебя что-то уродливое к лицу прилипло, но потом понял, что это твой нос, — Субару улыбается и выставляет вперёд руку с пальцем вверх, повторив жест Беако. [Ей, кажется, нехорошо.] Кажется? Что за бесполезная способность. Очень полезная, ты просто не заметил- Голоса в голове имеют меньший приоритет, чем беспокойство Беако, спасибо, заткнись. Беако потерянным взглядом переводит взгляд с руки Субару на собственные раскрытые ладони, и прикусывает губу. Она недовольна, что он повторил за ней? Ей неприятно и омерзительно? [Да.] …Уф. Отвечать было необязательно. Знаешь, если это не срочно, то лучше вообще теперь помалкивай. Ему отлично жилось и без того, чтобы знать, как он всем мерзок, спасибо. Тем более, в скором времени эти чувства явно должны усилиться. У Юлиуса, к примеру, бровь иногда дёргается, пока он, верно, думает, что никто не смотрит. Интереса ради Субару переводит взгляд украдкой ещё и на Рам, и к его удивлению, у неё на губах расцвела маленькая ехидная ухмылка. …Ей понравилось, что он оскорбляет Юлиуса? Он — мазохист, а она — садистка, здесь готовится идеально-отвратительная парочка? [Вообще-то–] Нет, спасибо, я не хочу знать, правда, заткнись немедленно. В любом случае, похоже, рассказывать другим о том, что сделал Субару, она не собирается. Быть может, позже, Эмилии? Субару достаточно нагл, чтобы поверить в то, что она будет к нему милосердна, даже если узнает. (Умирать не надо?..) Это ты мне скажи. Рано радоваться, но точка возрождения должна была остаться во вчера. Если он умрёт, ему придётся снова толкать перед всеми речь о своём полномочии, снова встретить недоверие Беатрис и снова пытаться сбежать от Юлиуса. …страшно. [И бессмысленно] — возвращаться сейчас, ничего не зная. А если дожить до вечера, можно будет понять, что на уме у Рам, и собрать больше информации, например, для Анастасии, чтобы рассказать ей погоду поминутно, так? Ты же просто не хочешь– Да, очень взвешенное и аргументированное решение. Значит, доживаем до вечера, разведываем обстановку, придумываем решение, и только потом себя убиваем. Великолепный, замечательный план, согласны? (…Звучит безопасно.) Тогда решено. С этой секунды начинается сбор информации для следующего цикла! *** До вечера происходит много чего, например, Субару и Рам готовят на завтрак кашу, от которой его позже, уже в пути, отвратительно рвёт. Он ожидал, что она будет зла. — В замкнутом пространстве с хорошими ребятами, ха-ха, прямо наизнанку… выворачивает… Уф, — Субару, склонившийся над несчастным кустом, прерывается, сглотнув новый рвотный позыв. — Барусу, — вздыхает Рам, скрестив руки и опираясь на остановившуюся ради него карету, — Заткнись и делай свои дела. Больше она ничего не говорит и никак не торопит, пока он, сгорбившись, стоит над кустом, пытаясь понять — кончилось или нет? — а когда утирает рукавом рот и выпрямляется, предлагает ему воды. Субару открывает уже рот, чтобы сказать спасибо; захлопывает его, подумав, что культист такого бы не сказал; открывает снова, чтобы сказать какую-нибудь высокомерную чушь, но она говорит быстрее: — Пей. Холодно и резко, и он передумывает что-либо говорить и молча пьёт из фляги. Прохладная вода — облегчение для раздражённого горла, смывает отвратительный вкус и остатки чувства тошноты. — Что тебе нравится? Субару отстраняется от фляги, непонимающе смотря на Рам. Оглядывается, пытаясь найти, кому был адресован этот вопрос. Юлиус на козлах, как идиот, что-то бормочет в воздух и вряд ли заинтересован в подробностях того, как Субару тут страдал, так что… Может, Беако, выглядывающей из-за двери кареты? Субару легонько ей машет, на что она быстро прячется, очевидно, не осознавая, что её местоположение выдают высовывающиеся из укрытия волосы. — Тебе, Барусу, — повторяет Рам медленно и отчётливо, — Что приготовить, чтобы ты это съел? Субару только моргает, пытаясь осознать вопрос. Что нравится? В пище Субару не привередлив. Ну, то есть, может, раньше у него и были не очень хорошие отношения с овощами, например, с перцем, или с репой; помидоры, в целом, тоже не очень приятны на вкус, как и баклажаны, и в особенности зелёный горошек, но… Когда пару раз умрёшь от голода, о вкусовых предпочтениях несколько забываешь. Что-то не гнилое, не засохшее, не склизкое, не перемешанное с чем-нибудь отвратительным — и всё равно, что это, лучше и не знать, просто надеяться, что желудок сегодня это не отвергнет и попытаться поспать. Хотя, спать тоже не стоит. Можно… спокойно полежать. Не тратить энергию на что-то глупое вроде побега, всё равно ведь не получится, даже если Невидимым Провидением украсть ключ. Посчитать кирпичики на стене, подождать, пока собственные мысли не начнут отвечать, и время тогда пойдёт чуть быстрее. Новый день ознаменуется новым допросом, в котором ответы никого не интересуют; в протоколе в любом случае напишут только «связь с культом отрицает», а новый отвратительный обед будет означать, что ты выдержал ещё сутки. — Ладно, что тебе не нравится? — вздыхает Рам, когда Субару не отвечает ни через минуту, ни через две. — Всё нравится! — он мгновенно вскидывает руки и машет ими перед собой, — Сестрица замечательно готовит, идеальное соотношение соли и воды, хорошая консистенция, даже если внешний вид иногда оставляет желать лучшего- — Я не об этом, Барусу, — Рам, вопреки его попыткам не допустить этого, всё равно хмурится, — Почему тебя тошнит? Субару холодеет. Обычно всем всегда плевать, но иногда… Она же не заставит его снова съесть всё, чем его вывернуло?.. — Барусу. Успокойся, — Рам кладёт руки ему на плечи, и от них резко хочется отскочить, но Субару подавляет это желание, потому что у неё и без того есть причины быть недовольной, — Я не злюсь на тебя. (ВРАНЬЁ!!!) [Она злится.] …Она точно злится — Субару видит, как вздулась у неё на шее вена. Её голос резкий, она очень-очень злится, и обязательно заставит Субару сожрать всё обратно, чтобы не беспокоил её больше такой- Не трясись. Успокойся. Как обычно — три, четыре. Вдох. (…Раз, два…) Рам что-то говорит, но Субару не слышит — только смотрит на всё ту же вену у неё на шее. Там же, на самом горле, он видит царапину. (Три, четыре…) Выдох. Маленькая, почти незаметная, но если присмотреться повнимательнее, выделяется полоска засохших кровяных точек. Субару задаётся вопросом, как Рам получила этот порез, ведь вчера вечером его явно не было, а всё утро они провели вместе. (Раз, два…) — Всё в порядке, Барусу, никто не собирается тебя… Арх, госпожа Беатрис! — Тц, бесполезная служанка. Субару уже готовился сделать новый вдох, но, моргнув, обнаружил, что руки с его плеч пропали. Это Рам на несколько шагов отошла, запустив руку себе в волосы и что-то неслышно бормоча. — Всё хорошо, Субару. Бетти не позволит никому навредить тебе, я полагаю. Приятное чувство, выдернувшее его обратно в реальность, это уже знакомое заклинание Беатрис, обнимающей его за живот. Видимо, про исцеление сорок раз в день она не шутила. — Э, Беако? — Субару, чувствуя неловкость за то, что вот так выпал из разговора, гладит её по голове, — Со мной всё в порядке, ты чего? Исцели лучше сестрицу. Исцеление — очень приятное чувство. Может, оно заставит Рам злиться на него поменьше. — В п-порядке? Да у тебя же сердце стучит, как ненормальное, я полагаю! — Беако, вопреки его просьбе, только сильнее сжимает объятия, хотя с её маленькой силой этого недостаточно, чтобы он почувствовал себя как-то некомфортно. — Что ты там ляпнул, Барусу? — Рам недовольно на него зыркает, но когда она немного на расстоянии, её враждебность переносить как-то полегче. Это же Рам. Если подумать, глупо так её бояться — она бывает недовольна по многим причинам, но это не значит, что она будет заставлять его делать что-то неприятное. Она, скорее, из тех, кто лает, но не кусает… Ну, без очень явных причин. — Сестрица порезалась, — Субару снова гладит Беако по голове, а когда она недоумённо поднимает на него взгляд, указывает пальцем себе на шею, — Вот здесь. — Что за чушь ты– Рам осекается, потрогав себя в том же месте, куда указал Субару, и нащупывает замеченную им царапину. — Даже не заметила? Нужно быть аккуратнее, сестрица, — он усмехается, почувствовав уверенность теперь, когда Беако рядом. Уж кто-кто, а она защитит ниточку к своему контрактору, верно же? — Хмф. Как неосторожно, я полагаю, — фырк Беако сквозь одежду щекочет живот, и она отпускает, — Ну, раз Субару просит, Бетти может сделать это… Сама собой на лицо Субару ползёт улыбка. Беако очень добрая. Он опасался, что в ситуации с разорванным контрактом она в себе замкнётся; там, под деревом, когда сказала, что уйдёт, она казалась ему угрюмой одиночкой. Очевидно, он ошибся. Хорошо, что Беако так активно общается с другими; от этого немного грустно, особенно когда она отходит от него в сторону Рам, всё ещё растерянно потирающей царапину у себя на шее, но это светлая грусть. Даже без него — Беако в порядке. — Готово, я полагаю. Он даже погрустить не успевает по потерянному объятию, как Беако его возвращает. — Э, так быстро?.. — Он был уверен, что исцеляющее заклинание длится дольше. — Бетти сделала всё необходимое, я полагаю, — Беако отзывается как-то даже недовольно, — Хотя эта незначительная царапина могла вполне зажить сама уже сегодня, я полагаю. …Ага. Регенерация они. Субару как-то позабыл — его собственные царапины заживали неделями. Они могут воспалиться. Загноиться. В них может попасть инфекция, и тогда ты, например, заболеешь и умрёшь от заражения крови. — Тебе снова было плохо, я полагаю? — добавляет Беако уже тише. Иногда кажется, что иначе и не бывает. — Э… Стало душно, наверное, — Субару пожимает плечами. Может, не думай он так легкомысленно о всяких глупостях, этой позорной ситуации бы не случилось вовсе. То есть, что такого? Юлиус на козлах — значит, всего пятеро человек в одной достаточно просторной и светлой карете. …Пятеро. Четверо, кроме него, это много — это плохо, если их много — куда ни посмотришь, всегда кто-то ловит взгляд, всегда кто-то смотрит, и никуда нельзя спрятаться, и душно, даже несмотря на открытое окно; и слишком жарко, слишком холодно, слишком мало места и кто-то всегда рядом и прикасается, трогает случайно или специально, и пока не повернёшься, не узнаешь, кто это, и просто… — Тебе не нравятся замкнутые пространства? — спрашивает Рам. …Что-то вроде того, наверное. Он, как бы, соскучился по открытому небу и всё такое. Субару неловко кивает. Рам никак не комментирует открывшееся ей знание, только поворачивается и зовёт: — Эй, сэр Юлиус. Субару задаётся вопросом, кто вообще совмещает в одном предложении «эй» и «сэр». *** Прайд, как это ни удивительно, оказывается не таким уж и раздражающим попутчиком. Он комментирует поездку всего лишь первые минут десять, а потом успокаивается и просто тихонько сидит, разглядывая облака и пейзажи вокруг. И, хотя Юлиус никогда в этом вслух не признается, но… — Хочешь воды, Субару? — в десятый, наверное, раз открывается позади него окошко, из которого выглядывает леди Беатрис. …Больше беспокойства во всей этой ситуации доставляет именно она. — Спасибо, Беако, у меня ещё есть, — в десятый же раз отвечает ей Прайд неожиданно терпеливо. — Ладно, но если что-то захочешь, то говори, я полагаю, — леди Беатрис отвечает тише и скрывается обратно в глубине кареты. Втроем ехать на козлах им было бы попросту неудобно, да и, честно говоря, Юлиусу приятнее уединённая тишина. …Была приятна раньше, когда безмолвным присутствием его всегда сопровождали его духи. Они всё ещё рядом, пусть и на большем расстоянии, но остаются безответными, сколько бы Юлиус ни тянулся к ним. Когда-то приятная тишина теперь просто давит, напоминая о том, что этому миру рыцарь по имени Юлиус Юклиус неизвестен. Прайд по соседству настроения не прибавляет, но не мешает — и на том спасибо. — Я вот чего не могу понять, Юлиус. В последнее время Юлиус всё чаще задумывается о существовании закона подлости. Стоило только подумать, как Прайд снова заговаривает, и хотя теперь, после исцеления леди Беатрис его голос перестал болезненно хрипеть и слушать его стало приятнее — это касается только звучания, но никак не содержания. — Почему твои духи тебя динамят? Раньше Юлиус думал, что у него просто нет чувства такта. На данный момент стало очевидным, что оно у него вполне даже есть, просто действует очень избирательно, и явно не в его, Юлиуса, сторону. — Во-первых, это не твоё дело, — холодно отвечает он, не удосуживаясь даже оторвать взгляд от дороги, хотя оба дракона вполне умны, чтобы держать путь верно даже без постоянного контроля. Юлиус и сам хотел бы знать, почему, но кажется, чем больше он тянется к ним в их связи, тем больше они отдаляются. Даже бойкая Иа, дух огня, всегда вьющаяся к нему ближе всех в надежде на активные действия, кружится с Куа и Ало далеко в вышине; даже верная Аке, дух земли, сейчас в ней ней скрылась, следом за напуганными Ин и Нес. Он чувствует, как иногда они выныривают из теней, любопытные к архиепископу рядом с ним; и скрываются в свете, стоит Юлиусу только на них взглянуть. — Во-вторых, с твоей способностью ты и сам мог бы узнать, — продолжает Юлиус, и в эту фразу ненамеренно пропускает поднявшееся в нём раздражение. Низкое чувство. Рядом с Прайдом у Юлиуса не получается от него отделаться; не когда он каждым своим словом прощупывает чужие барьеры и так нагло пытается в душу влезть. Казалось, никогда подобный ему преступник не будет на это способен, но почему-то — это Юлиуса тревожит — у него получается. Леди Эмилия добра, её сочувствие даже подобному человеку странным не назвать; но леди Беатрис и, может, даже леди Рам? Юлиус боится думать, боится спрашивать — о чём с ним говорила наедине в карете госпожа Анастасия. К своему стыду, даже к нему в голову он чуть на мгновение не забрался. Самоуверенное безрассудство перед угрозой заклинания леди Беатрис в ту ночь показалось Юлиусу верой в других; а их разговор у костра… «Тогда я культистом не был.» Так искусно, что Юлиус и забыл на тот час, кем является этот человек. Допустил, на жалкую секунду, чувство вины, что не смог, будучи рыцарем, заметить и показать ему другой путь. Он никогда не считал себя доверчивым, но как назваться иначе, если он в тот момент действительно решил, что сказанное Прайдом — правда? Его досье Юлиус выучил наизусть. Чёрным по белому аккуратно выведенные буквы приговора о пожизненном заключении; преступления, так и не расследованные до конца; список жертв, во многом прерываемый строками знаков вопроса вместо имён — быть может, и слова про вражду с другими культистами были ложью? — убийства, разрушения и грабежи, и преступления настолько отвратительные, что Юлиус хотел бы их из памяти вытравить. На тот миг он… Наверное, просто хотел поверить в то, что видел, а не то, что читал. Ошибка, которую он более себе не позволит. — «Во-первых», — Прайд откровенно перездразнивает, неумело имитируя интонацию Юлиуса, — Путешествуем мы вместе. Должен же я знать, какими боевыми силами располагаю. Юлиус жалеет, что вообще ему ответил. — Во-вторых, — Прайд выполняет какое-то движение, что заставляет Юлиуса тут же обратить на него свой взгляд, но это всего лишь выставленный в воздух палец, — Не хочу. Юлиус моргает. Вопрос застывает на языке; он его не задаёт, уже зная, что Прайд только этого и ждёт, но игнорирование не останавливает его от того, чтобы продолжить болтать: — Первое — это неприятно. Второе — можешь не верить, но я уважаю чужое личное пространство, — начинает перечислять он, с каждым словом разгибая ещё пальцы, — В-третьих, не так ты мне и нужен, а в-четвёртых… Э, погоди, почему пять получилось? Юлиус, хотя и задаётся иногда вопросом, как это феноменальное существо могло совершить все те преступления, переводит взгляд на дорогу и мысль отгоняет. Вполне возможно, что именно этого личностного портрета Прайд и хочет достичь — не представляющего опасности человека. Отвратительно, когда жизни столь многих людей были разрушены проклятиями его коллег, притворяться такой же жертвой. — Короче, — краем глаза Юлиус видит, что он перестал считать пальцы и опустил скованные руки снова вниз, себе на бёдра, — Если хочешь получше узнать человека, нужно делать это напрямую! Хороший совет. Только поговорив напрямую как с ним, так и с леди Беатрис, Юлиус понял, что представляет из себя Прайд. По мелкой лжи часто выходишь на куда большую — Юлиус уяснил это наверняка за годы бытия рыцарем. Маленькая несостыковка в их истории относительно прошедшей ночи: Прайд сказал, что ушёл сам, но леди Беатрис ранее сказала, что это она его забрала. — Ты мне, конечно, до жути неприятен, но, эм… нам же всё равно вместе работать, так что… Что такого он говорит людям, что изначально настороженные, в следующий момент они возвращаются, готовые ради него соврать? Леди Беатрис сказала, что они помирились. Юлиус не может не задаться вопросом: помирились, но по её ли воле? — Д-допустим, я… хочу узнать тебя получше? Юлиус чуть поворачивает на него голову. Прайд кажется встревоженным. Или хочет казаться встревоженным — у него, надо сказать, отлично получается придать себе будто смущённый вид. Раскаивающийся в своих прегрешениях злодей, готовый встать на дорогу праведного пути, если его немного подтолкнуть — Юлиус читал немало приключенческих романов с подобным сюжетом, когда доброта и справедливость героев поражала даже их противников. Стыдно признаться, что на долю секунду, самым маленьким краешком своего сознания, он, всё же, подумал… — Раз тебе так важно это узнать, — медленно отвечает он, внимательно следя за реакцией Прайда, — Тогда используй полномочие. Юлиус не пропустил ни движения. Расширившиеся глаза, дрогнувшие брови, короткий вдох, и всё это — всего на миг. — Ха. Всего на миг даже этот человек, кажется, умеет быть честным, только ради того, чтобы уже в следующий в его глаза вернулась привычная, пугающая пустота. Если от неё не отворачиваться, становиться очень даже очевидным её назначение не выдать за собой ложь. — Знаешь что, Юлиус? Иди нахер, — не этого искренне злобного, ядовитого шипения Юлиус ожидал, — Мудак, блять, и как я только… Он отворачивается, что-то также зло бормоча, а у Юлиуса всё стоит перед глазами его так внезапно ощерившееся лицо и отдёрнувшееся тело. — И депрессией своей можешь подавиться, понял?! — кричит он вдруг, повернувшись обратно, — Ты мне даром не усрался! В жизни, блять, ради тебя не–! Он вдруг хватается за грудь и заходится в долгом, болезненном кашле. Может, Юлиусу, всё же, этого человека жаль. Может, сжимает горло от тоски по тому, что Куа, воинственный дух воды, больше не отзывается, когда он инстинктивно тянется в связь к её исцеляющей силе. Но, скорее, он кажется сам себе идиотом, который снова повёлся на тщательно разыгранный спектакль. — …Иди нахер, Юлиус, — повторяет Прайд уже тише и не так едко, и снова отворачивается, спрятав нос в шарфе. Будто мог он отреагировать как-то иначе, когда Юлиус ответил ему не так, как ему хотелось. Не так, как ему виделось своим полномочием. Может, потому что никаких видений у него и нет.

Чтение мыслей?

Гипноз/контроль разума, может быть?