Я опаздываю на свидание

Сон Гермионы был глубоким и безмятежным, как болотная тина, что медленно, но неумолимо, с ласковой настойчивостью затягивала её в свои объятия после бутылки вина и долгого, откровенного, исцеляющего душу разговора с Пэнси. Они говорили тогда о многом: о страхе, о боли, о мужчинах, которые сводят их с ума, и о той странной, щемящей радости, что прячется где-то за всем этим. Её сознание утонуло в пучине сладкого забытья, где не существовало ни тревожных, разрывающих тишину звонков, ни леденящих кровь сводок о чрезвычайных происшествиях, ни бледных, искажённых страданием лиц пациентов, которым она отдавала себя без остатка каждый день. Там был только тёплый, бархатный покой — награда за бесконечную гонку, за сотни спасённых жизней, за эту вымотанную, но такую нужную работу. Но это блаженное и заслуженное состояние было безжалостно и нагло нарушено. Сначала это был назойливый, похожий на монотонное жужжание рассерженного шмеля гул, доносившийся словно из другого измерения. Но он упорно, с маниакальным упорством приближался, нарастая, пробиваясь сквозь ватную пелену сна, пока не превратился в непрерывную и раздражающую вибрацию, от которой мелко дрожала стеклянная поверхность прикроватного столика и жалобно, тонко звенел стакан с водой, оставленный с вечера. Гермиона открыла глаза. Веки казались свинцовыми, налитыми тяжёлой усталостью. Всё тело ныло, сопротивлялось пробуждению, протестуя против этого грубого вторжения в её законный отдых. Они с Пэнси засиделись далеко за полночь. И сейчас… Гермиона с ненавистью посмотрела на магические часы на стене. Семь утра. Воскресенье. Её законный, священный и выстраданный выходной. День, когда она имела полное право валяться в постели до обеда, читать глупые магловские романы и ни о чём не думать. Магофон, словно одержимый злобным демоном, продолжал вибрировать с удивительным упорством, подпрыгивая на месте и издавая этот сводящий с ума звук. Гермиона с глухим рычанием, полным недвусмысленного обещания жестокой и мучительной расправы, протянула руку из-под тёплого, уютного одеяла и, нащупав гладкий, прохладный корпус устройства, поднесла его к уху. — Слушаю, — прохрипела она, и её голос, севший после долгого сна и вчерашних откровений, прозвучал хрипло, низко и пугающе. — Грейнджер. Всего одно слово. Одно короткое слово, произнесённое низким, усталым голосом. Драко. Сердце, вопреки её воле, сделало странный кульбит. — Малфой, — её голос приобрёл шипящие ноты. — Если у вас там на ночном дежурстве снова перепутали гиппогрифа и почтового голубя… и этот несчастный, перепуганный голубь умудрился нанести тебе смертельную, несовместимую с жизнью травму в семь часов утра, в мой законный выходной, клянусь Мерлином, я приду, добью тебя сама, а потом воскрешу с помощью самого сложного ритуала, чтобы убить снова. И сделаю это с особым, ни с чем не сравнимым удовольствием. Из трубки донёсся тихий, но тёплый смешок. Тот самый звук, который, как Гермиона уже заметила, Драко позволял себе только с ней. — Никаких голубей, гиппогрифов, драконов или иных представителей магического и магловского мира, — его голос всё ещё звучал устало. — Только один очень усталый, измочаленный аврор, который только что сдал бесконечную ночную смену и… — он неуверенно замолчал, и в повисшей тишине было отчётливо слышно его дыхание, — и которому внезапно, отчаянно захотелось позавтракать в приятной компании. Если, конечно, она не слишком занята, не против и прямо сейчас не собирается с диким хохотом воплощать в жизнь угрозы в мою сторону. Гермиона резко села на кровати, пытаясь очистить затуманенное сознание. Она нахмурилась, вслушиваясь в его интонации. В его голосе не было привычной, отточенной годами дерзости, ни малейшего намёка на тот театральный, почти оперный надрыв, который он так любил использовать, изображая свои «смертельные ранения». Сейчас он звучал глухо, почти робко, и от этого становилось как-то не по себе. Гермиона представила Драко стоящим где-то на холодной, продуваемой ледяным ветром утренней улице, с зажатым в замёрзшей руке магофоном у уха, после этих сумасшедших, наполненных адреналином и горем дней. И её сердце, это глупое, непослушное сердце, вопреки всем доводам рассудка, сжалось. — Завтрак, говоришь? — она намеренно понизила голос, делая его более мягким и тёплым. — Что же, у меня есть встречное, крайне выгодное для тебя предложение. Ты покупаешь два больших, нет, даже не так — два гигантских американо. И через двадцать минут стоишь у меня на пороге. А я, в свою очередь, соблаговолю исполнить маленькое чудо и испеку вафли. С хрустящей, золотистой корочкой, с кленовым сиропом, который привёз мне Гарри из Канады, и со свежими ягодами, которые, к твоему огромному счастью, мы с Пэнси не съели. На том конце провода повисло долгое молчание, и Гермиона с тревогой подумала, не разрядился ли у него магофон в самый ответственный момент, или не случилось ли с ним чего. — Вафли? — пробормотал он, и в его севшем, хриплом голосе она услышала почти детское изумление. — Ты… ты умеешь печь вафли? Я был свято уверен, что твоя кухонная магия ограничивается варкой сложнейших зелий и разогреванием еды. — Драко, — Гермиона с трудом подавила предательский зевок, раздирающий рот, — я, может быть, тебя разочарую, но я проводила свои летние каникулы на протяжении нескольких лет в доме, где завтрак ежедневно готовили на кучу голодных и вечно орущих ртов. У Уизли, если ты забыл. Я умею готовить вафли, пышные блинчики и нежнейший омлет с закрытыми глазами, одной левой рукой, стоя на голове и под аккомпанемент взрывающихся на плите фейерверков, которые запускали Фред и Джордж… Ты идёшь? — Я уже бегу, — последовал немедленный ответ, и в его усталом голосе впервые за весь разговор послышалась улыбка. — Только, ради всего святого, не передумай, Грейнджер. Не усни. Я уже в пути. Он появился на её пороге ровно через двадцать минут, будто всё это время стоял за углом в ожидании спасительного приглашения, не решаясь побеспокоить. В его руках дымились два огромных картонных стакана с кофе, источающие бодрящий аромат. Драко был одет просто, почти небрежно: в простую, тёмно-серую, обтягивающую футболку, подчёркивающую его плечи, и потрёпанные, выцветшие джинсы, облегающие длинные ноги. От него пахло ночным, холодным ветром и дорогим, но удивительно ненавязчивым одеколоном. Они позавтракали на её маленькой, но невероятно уютной, залитой утренним солнцем кухне. Хрустящие, золотисто-коричневые, покрытые аппетитной корочкой вафли просто таяли во рту, идеально сочетаясь с густым, янтарным сиропом и освежающей кислинкой ароматной голубики. Кофе был крепким, обжигающим, идеальным: таким, каким Гермиона любила. А Драко ел с таким сосредоточенным видом, будто не прикасался к нормальной еде целую вечность, питаясь всё это время лишь тем, что удавалось перехватить на бегу. Они тихо болтали о всяких пустяках, не касаясь ничего серьёзного. И всё было на удивление легко, просто и по-домашнему. Так, как будто они делали это сотни раз. Так, как будто это была их традиция. Пока Драко внезапно не замолчал. Прямо посреди фразы. Замер с вилкой в руке, уставившись в свою почти пустую тарелку немигающим, тяжёлым взглядом. Вся лёгкость мгновенно испарилась из его глаз, сменившись тяжёлым грузом. — Я не могу, — на одном выдохе сказал он, не глядя на неё. — Я не могу смотреть ему в глаза. Поэтому и не прихожу. Поэтому и прячусь. Я практически поселился на работе. Сплю там. Ем там. Всё время там, в этом проклятом отделе среди кучи бумаг. А он… он там. В палате. Прикован к кровати, как зверь в клетке. Не может даже пошевелиться. А я… — его голос сорвался и превратился в хриплый шёпот. — Я цел и невредим. Ни царапины. Ни синяка. И это… это просто чудовищно неправильно. Это несправедливо. Это убивает меня. Наконец, он поднял на неё свой тяжёлый, полный невыносимой муки взгляд. — Я должен уйти, — выдохнул он. — Со службы. Подать рапорт. Я не могу больше, Грейнджер. Не могу. Каждый раз, выходя на задание, он будет стоять у меня перед глазами… Искалеченный. Беспомощный. Это будет меня тормозить. Постоянно отвлекать. Рано или поздно я подведу команду. Из-за меня кто-то ещё пострадает. Я не имею права рисковать чужими жизнями из-за своих дурацких, эгоистичных проблем. Гермиона медленно поставила стакан с кофе, поднялась из-за стола и медленно, плавно обошла его, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и, не говоря ни слова, не спрашивая разрешения, просто обняла Драко за широкие, напряжённые плечи, прижавшись щекой к его виску. — Так будет всегда, Драко, — тихо, но очень чётко прошептала она, почти касаясь губами его мочки. — Каждый раз, когда ты вернёшься с задания живым и невредимым, а твой напарник — нет. Каждый раз, когда тебе придётся нести в больницу своего раненого друга, а самому идти в холодный кабинет и писать бесконечные, бессмысленные отчёты. Эта вина, это гложущее, разъедающее изнутри сомнение в себе… они всегда, до конца твоих дней, будут с тобой. Они — неотъемлемая часть этой проклятой работы. Часть той цены, которую ты платишь за то, чтобы защищать других. И только тебе решать, что с ними делать. Бежать? Прятаться? Забиться в самую глубокую, тёмную нору и надеяться, что они тебя не найдут? Или… остаться. Остаться здесь, наверху, и, наконец, научиться нести этот груз. Научиться с этим жить. Каждый день. Каждый час. Не ломаясь. Не сдаваясь. Драко сидел совершенно неподвижно, как каменное изваяние, не дыша, и слушал её тихий, успокаивающий голос, чувствовал тепло её тела, прижавшегося к нему. Потом медленно повернул голову и посмотрел на Гермиону снизу вверх долгим, пристальным, изучающим взглядом. В его глазах, наконец, промелькнуло что-то живое и тёплое, но в то же время по-детски беззащитное и уязвимое. — Ты… ты не соврала ему? — спросил он тихо. — Насчёт того, что он снова будет ходить. Это была не просто… ложная надежда? Чтобы ему было не так страшно? Чтобы он не сломался? Гермиона покачала головой, чувствуя, как его волосы щекочут её щёку. Она подняла ладонь и с нежностью провела кончиками пальцев по его колючей щеке, по тому самому месту, где ещё недавно красовался шрам от недавней схватки, который она же и залечила. — Нет, Драко. Я не соврала. Я никогда, слышишь меня, никогда не лгу своим пациентам об их возможностях. Это главный закон целителя, который я усвоила ещё на первом курсе. Гарри не просто будет ходить. Он будет бегать. Быстрее, чем бегал до этого. Потому что у него для этого есть всё. Несгибаемая, стальная сила воли, которую не сломали ни Пожиратели, ни сама смерть. Лучшие, талантливейшие целители Святого Мунго, которые будут биться за него до последнего. И друзья, которые не дадут ему сдаться. Которые будут рядом на каждом шагу этого долгого и изнурительного пути. Драко смотрел на неё, не отрываясь и не мигая, и постепенно, очень медленно, как тяжёлый, холодный лёд под ласковыми лучами весеннего солнца, тот давящий груз вины и всепоглощающего отчаяния в его глазах начал таять, превращаясь во что-то другое. В упрямство. В решимость. Он не сказал больше ни слова. Не стал рассыпаться в благодарностях. Драко сжал её ладонь и крепко, с какой-то отчаянной нежностью, прижал их к своим губам, оставив на её коже долгий и тёплый поцелуй. — Драко? — тихо позвала Гермиона. — Да? — Ему сейчас нужен друг. Прямо сейчас. Больше, чем когда-либо в его жизни. Не лучший аврор, не заместитель. А просто друг. Просто Драко. Который зайдёт в его палату, сядет рядом на стул и будет просто молчать. Или расскажет какой-нибудь идиотский и несмешной анекдот. Или просто… просто побудет рядом. Драко кивнул, коротко и решительно, всё ещё не выпуская её рук из своих, словно боясь отпустить. — Испечёшь вафли ещё раз, пожалуйста? — попросил он вдруг, и в его севшем, усталом голосе, наконец, снова появился до боли знакомый ей озорной оттенок, за который она, кажется, была готова отдать всё на свете. — Побольше. Много. И банку сиропа. Я, кажется, успеваю на второй завтрак в больницу… Гермиона тихо рассмеялась, и на губах расцвела тёплая, мягкая, сияющая улыбка, которую Драко, кажется, любил больше всего на свете. И нежно провела пальцами по его волосам. — Конечно, испеку. Обязательно. Только возвращайся скорее. Иди, — и добавила шёпотом. — Всё будет хорошо, Драко. Я тебе обещаю. Слышишь? Обязательно будет. И на этот раз, глядя в его посветлевшие глаза, она верила в это своё обещание так же сильно, как верила в законы магии, в силу дружбы и в то, что любовь, даже самая странная и неожиданная, способна исцелять любые, даже самые глубокие, раны.

***

Драко стоял перед белой дверью в палату Гарри, и его ноги, казалось, вросли в больничный линолеум. Он чувствовал себя не героем-аврором, гордо вернувшимся с опасного боевого задания, а нашкодившим, перепуганным мальчишкой, только что пойманным на краже сладких пирожных с кухни Хогвартса. Воздух в длинном, бесконечном коридоре был прохладным и пах озоном от невидимых, но постоянно ощутимых магических защитных барьеров, но в его лёгких он казался густым, вязким и тяжёлым. Его рука, занесённая для короткого, вежливого стука, замерла в каком-то жалком сантиметре от деревянной поверхности. Что он мог, Мерлина ради, сказать? Какие такие волшебные, правильные слова могли бы осушить этот бескрайний, чёрный океан вины и жгучего, невыносимого стыда, что захлёстывал с головой? «Прости»? Это жалкое, истасканное слово звучало бы сейчас пусто, фальшиво и пошло, как кондитерские плитки вместо настоящего шоколада, которые дарят «чтобы было». Слово, выдохшееся от бесконечного, бессмысленного употребления, потерявшее всякий истинный смысл и вес. «Спасибо»? Это было бы в сто раз хуже. Это настоящее, циничное издевательство над тем, что произошло. Как, скажите на милость, благодарить человека за то, что он, спасая твою никчёмную жизнь, оказался прикованным к больничной койке и был лишён возможности шевелить собственными ногами? Каждая возможная фраза, каждый заготовленный оборот речи казались фальшивыми, убогими и оскорбительными. Драко снова и снова вспоминал взгляд Гарри: пустой, полный запредельной боли и немого вопроса, который он мельком увидел, когда его переместили сюда в места происшествия. Он уже мысленно и трусливо развернулся, уже ощутил на языке сладкий, приторный, липкий привкус отступления, уже приготовился бежать, как бежал все эти последние, адские дни, прячась от реальности за бесконечной, изматывающей работой, за кипами дурацких отчётов, за всем, что могло хоть как-то заглушить этот леденящий, беспощадный голос совести, что вопил в голове. Но в этот самый момент до него донёсся приглушённый, но яростный голос. — …давай, ну же, василиск тебя сожри, ты сможешь. Всего на жалкий сантиметр. Всего один. Ты же, мать твою, Гарри Поттер. Ты победил безносого, уродливого психопата, который всю страну в страхе держал. Ты выдержал всё дерьмо, что для тебя подготовил светлый волшебник, мир праху его. Сможешь, надеюсь, и свой уродливый палец на ноге пошевелить, будь он хоть трижды неладен. Голос неожиданно сорвался на полуслове, и сразу же послышался короткий, сдавленный, полный невыносимого, рвущего душу стон бессилия. Но в этом стоне не было отчаяния. В нём звучала самая настоящая, первобытная и неукротимая ярость. Ярость настоящего бойца, закалённого в боях, который ни за что, ни при каких обстоятельствах не собирался сдаваться и не собирался признавать своё поражение. Драко хмыкнул. Этот упрямый, несгибаемый, бессмертный, сумасшедший идиот… Даже здесь, в этой жуткой, почти безнадёжной ситуации, даже сейчас, лёжа пластом, он продолжал отчаянно бороться. Этот звук, эта знакомая, родная до боли интонация стала долгожданным и спасительным толчком, который ему был так отчаянно нужен. Он провёл рукой по лицу, глубоко, судорожно втянул носом спёртый, тяжёлый воздух. Затем, не позволив себе больше ни секунды на позорные, трусливые сомнения, он резко, решительно толкнул дверь и вошёл внутрь. Палата была залита мягким солнечным светом, который пробивался сквозь полупрозрачные, кружевные шторы, создавая уютный, почти домашний полумрак. Гарри лежал на высокой, отрегулированной кровати, уставившись тяжёлым, неподвижным взглядом в потолок. Его лицо было бледным, осунувшимся, нездорово-серым, глубокие, фиолетовые, почти чёрные тени под глазами казались страшными, уродливыми пятнами на фоне этой восковой, почти прозрачной кожи. Но зелёные глаза — глаз, — полные неукротимого внутреннего огня, тут же уставился на вошедшего. Увидев его, Гарри скривил губы в кривой, болезненной гримасе, которую лишь слепой посчитал бы улыбкой. — А, Малфой, собственной персоной. Пришёл, наконец, доложить, что тот злополучный голубь всё же оказался хитро замаскированным боевым гиппогрифом? Или, может быть, ты порезал его пером палец? Драко не ответил. Все те правильные, умные слова, которые он так старательно подбирал, простояв под дверью целую вечность, разлетелись в прах. Вместо этого он молча, с видом человека, выполняющего самую ответственную миссию в своей жизни, деловито подошёл к прикроватной тумбочке, которая была завалена пустыми пузырьками, пачками стерильных салфеток, толстым графиком болезненных, изнурительных процедур и тарелкой с нетронутым завтраком. Драко решительно, по-хозяйски расчистил на ней место, безжалостно сдвинув всё в сторону, а затем, как опытный фокусник на детском празднике, начал торжественно доставать содержимое из своего бумажного пакета. Сначала на освободившейся поверхности тумбочки появилась огромная пластиковая тара, в которой была высокая, аппетитная стопка ещё тёплых, идеально золотистых, будто сошедших с картинки, вафель, от которых тотчас по всей палате потянуло сладким, ванильным, по-настоящему домашним ароматом. Потом он бережно извлёк небольшой, блестящий термос и неторопливо, с особым шиком открутил тугую крышку и налил в кружку фруктовый чай. И, наконец, поставил на самое видное место маленькую, изящную стеклянную баночку с шоколадным пудингом, искусно увенчанную пышной шапкой нежнейших, тающих взбитых сливок и украшенную крошечной, ярко-зелёной веточкой свежей, душистой мяты. «Он у нас сладкоежка, — вспомнил он тёплые, полные нежности слова Гермионы, сказанные ею сегодня утром на кухне, когда она ставила этот пудинг в пакет. — Всегда был таким, сколько я его помню. Особенно обожает его. Всегда, слышишь, всегда поднимает ему настроение». Гарри молча, не проронив ни звука, наблюдал за этим странным, немым, почти театральным спектаклем, и его кривая гримаса медленно таяла на его бледном лице, сменяясь выражением глубочайшего, детского изумления. И только тогда, когда последняя, чистая ложка аккуратно, почти нежно, легла рядом с баночкой пудинга, Драко, наконец, заговорил. — Я… я не знаю, что сказать, Поттер, — его голос прозвучал глухо, сдавленно, ему отчаянно мешал противный, колючий, царапающий горло комок, который он никак не мог проглотить. — Я, представляешь, целую речь по дороге репетировал. Длинную, умную, пафосную. А теперь… ни одного дурацкого слова не могу вспомнить. Всё вылетело из головы. «Прости»… это жалкое, пустое слово… оно сейчас вообще ничего, слышишь, ничего не значит. Оно просто… просто пустой, бессмысленный звук. Никчёмный шум. Я… — он судорожно вздохнул. — Салазар, Поттер, ты вообще, чёрт возьми, хоть иногда думаешь своей башкой? Что у тебя там, в этом твоём героическом котелке творилось, когда ты увидел то проклятие, когда оно летело в меня? Зачем ты бросился под него, как бешеный, безрассудный идиот? Оттолкнул меня в сторону, как какого-то несмышлёного, жалкого щенка? Ты не должен был, слышишь меня, принимать его за меня! Не должен! — его голос сорвался на надрывный, полный глухого отчаяния и бессильной, сжигающей душу ярости крик. — Гермиона… ты хоть представляешь, что с ней творится? Она с того самого дня почти не спит, не ест, только работает, работает, работает, как проклятая. Пэнси носится по своему этажу, словно неприкаянное, бледное привидение, пытаясь быть везде одновременно… а я… я… — он шумно втянул воздух, — …я прятался. Как жалкий, никчёмный трус. Прятался на работе. Днём и ночью. Потому что не мог… не мог, понимаешь ты это или нет, смотреть на тебя… такого. Он замолчал так же внезапно, как и начал, и в наступившей гробовой, давящей тишине был слышен лишь приглушённый, монотонный гул далёкой больничной суеты и прерывистое, сбивчивое дыхание Поттера. — Драко, — Гарри прервал его тихо, почти ласково, — хватит. Пожалуйста. Просто… хватит. Слышишь меня? Остановись. Драко, наконец, набравшись смелости, посмотрел на него. Он ожидал увидеть в зелёных глазах Гарри всё что угодно: ненависть, гнев, горький, всепрощающий упрёк, даже отвращение. Но вместо этого он увидел там нечто совершенно иное: усталую, почти отеческую снисходительность взрослого, смотрящего на неразумного ребёнка. И… глубокое, всеобъемлющее понимание. Это было почти невыносимо, это жгло сильнее любого проклятия. — Ответь мне только на один вопрос, Малфой, — медленно произнёс Гарри. — И я хочу услышать от тебя только правду. Без всякого, понимаешь, дурацкого пафоса и показного героизма, которые так тебе не идут, — он сделал крошечную, почти незаметную паузу, чтобы перевести дыхание и собраться с силами. — Ты… сделал бы то же самое для меня? Если бы, не дай Мерлин, оказался на моём месте? Знал бы наверняка, что проклятие предназначено мне, что оно неминуемо попадёт в цель, что ты, скорее всего, окажешься вот так… — он сделал едва заметный, но невероятно красноречивый, полный боли и горечи жест в сторону своих неподвижных ног, и тяжело сглотнул, — …вот так, прикованным к этой дурацкой кровати, с долгой, мучительной перспективой месяцев самой адской, изнурительной реабилитации и без всяких гарантий, что снова встанешь на ноги? Ответь мне честно, Драко. Сделал бы? И Драко, к собственному удивлению, не нуждался ни в одной секунде на раздумье. Ответ родился в нём мгновенно, вырвавшись из самого сердца, из той части души, что сформировалась, закалилась и выросла за эти долгие годы тяжёлой, опасной работы бок о бок, за годы бесконечных ссор, трудных примирений, общих потерь и неожиданных, взаимных спасений. — Конечно, — выдохнул он хрипло. — Ты же… ты мой друг, Поттер. Как бы дико это ни звучало. Он произнёс это трудное, странное, такое непривычное для его языка слово — «друг» — без малейшего намёка на пафос, без надрыва, без театральной позы. А просто как констатацию давно уже известного факта. На лице Гарри снова медленно проявилась та самая, хорошо знакомая Драко, кривая, чуть усталая, но на этот раз по-настоящему тёплая улыбка. Она, наконец-то, достигла его глаз, медленно согнав с них тень боли, хоть и, конечно, ненадолго. — Вот видишь, — просто, без лишних слов и ненужных объяснений, сказал он. — Тогда… тогда, полагаю, никаких лишних, дурацких вопросов у нас друг к другу, слава Мерлину, быть не должно. И никаких, слышишь, никаких позорных извинений и причитаний. Всё, надеюсь, предельно ясно? Драко не нашёл что ответить. Его распирало от переполнявших чувств: облегчения, благодарности и надежды. Он просто молча кивнул, чувствуя, как исчезает этот чудовищный, тяжёлый, давящий камень, что терзал его все эти бесконечно долгие, полные тревоги и вины дни. Драко не был прощён: потому что, как выяснилось, прощать его, в общем-то, было не в чём. Гарри, превозмогая сильную, рвущую мышцы боль, потянулся к подносу и с огромным трудом, дрожащими, непослушными пальцами, которые, казалось, жили своей жизнью, обхватил заветную баночку с шоколадным пудингом. Его пальцы заметно дрожали, тряслись, как в лихорадке, но он, стиснув зубы от напряжения и боли, упрямо, по миллиметру, открутил тугую, блестящую крышку, жадно макнул в густую, ароматную, тёмно-коричневую массу ложку и медленно, с наслаждением, отправил её в рот. Он на мгновение прикрыл глаза, чувствуя, как этот простой, до боли знакомый вкус детства разливается по языку сладкой, спасительной негой, отгоняя прочь кошмары последних дней. — Вкусно, — прошептал он, прожевав наконец, и добавил уже с полным ртом, с трудом ворочая языком, и в его усталом, севшем голосе неожиданно прозвучали нотки прежнего, живого, беззаботного Гарри, которого Драко так отчаянно не хватало всё это время. — А вафли-то с чем? Надеюсь, не с кленовым сиропом, от которого у меня уже зубы сводит? — Нет, — Драко, наконец, позволил себе расслабить напряжённые плечи и выдавил из себя лёгкую, почти беззаботную ухмылку, чувствуя, как возвращается долгожданное, привычное равновесие. — С сыром и с ветчиной. Как ты, собственно, и любишь. Гермиона, знаешь ли, просветила. И настояла, что из сладкого должен быть только пудинг. — О, — Гарри приподнял брови, изображая почти театральное удивление. — Ты хочешь сказать, что заставил Гермиону, величайший, непревзойдённый ум нашего поколения, встать ни свет ни заря, в, мать её, законный выходной, и печь для меня вафли? Малфой, — он отправил в рот ещё одну ложку десерта, — в тебе, без сомнения, определённо, что-то есть. — Она, между прочим, сама предложила, я предлагал сделать такие же, какие она делала нам на завтрак, — гордо парировал Драко, чувствуя, как затхлая, тяжёлая атмосфера в палате наконец-то, потихоньку, становится нормальной, живой, почти уютной. Такой, какой она и должна быть, когда два друга сидят рядом и просто общаются. — Даже так… — Гарри вздохнул с преувеличенной, комичной важностью, всем своим видом изображая короля, принимающего дань от верноподданного. И жестом, полным изящного, но при этом театрального, едва ли не шекспировского страдания, указал на кружку с ароматным чаем: — Тогда будь так любезен, дорогой Малфой, соизволь немного поухаживать за бедным, несчастным, искалеченным инвалидом… Чай я, видишь ли, в таком плачевном, беспомощном состоянии сам, к огромному сожалению, выпить не в состоянии. Руки, понимаешь, эти никчёмные, проклятые конечности, сильно дрожат. Совсем, зараза, не слушаются. — С превеликим удовольствием, Поттер, — Драко сглотнул внезапно появившийся колючий комок, вставший поперёк горла от этой просьбы, и осторожно поднёс кружку к потрескавшимся, сухим губам Гарри, одной рукой поддерживая его тяжёлую голову, чтобы тот не поперхнулся. — Ну что, — сказал он, изо всех сил пытаясь вернуть разговору ту привычную, спасительную лёгкость, когда Гарри сделал несколько долгих и жадных глотков, — и долго ты ещё, скажи на милость, планируешь тут прохлаждаться и нежиться, как какой-нибудь древнеримский, разжиревший патриций, объевшийся виноградом? Наш любимый отдел, между прочим, без тебя, без твоего чуткого руководства, загнётся. Гарри от души фыркнул, и чай едва не пошёл у него носом, заставив его закашляться. — Насчёт отдела, между прочим… — он вытер рот тыльной стороной дрожащей ладони, и в его глазах, к огромному облегчению Драко, снова заплясали те самые, знакомые, бесшабашные, озорные искорки, которые делали его Гарри Поттером. — Приходил давеча собственной персоной наш любимый, горячо обожаемый начальник, достопочтенный Огастус Боб собственной персоной. Нанёс, так сказать, официальный визит. — И? — Драко почувствовал, как по его спине побежали тревожные, холодные, противные мурашки. Огастус Боб, начальник Аврората, был человеком крайне суровым, до жути принципиальным и абсолютно не терпевшим никакого, даже самого невинного, безделья. — И… — Гарри сделал долгую, эффектную паузу, смакуя момент, — …на меня, пока я официально нахожусь на заслуженном, оплачиваемом больничном… на его языке — отдыхаю — повесили, представляешь, всю, мать её, бумажную работу отдела. Все проклятые отчёты, все накопившиеся рапорты, все эти бесконечные, дурацкие служебные записки. Ужас, я тебе честно говорю, просто какой-то абсолютный, невообразимый кошмар. Кромешный ад. Драко замер, ошарашенный, ничего не понимая, не в силах уловить, к чему именно клонит этот хитрый, изворотливый гриффиндорец. — Так что, мой дорогой, горячо любимый Малфой, — Гарри посмотрел на него с самой невинной, ангельской, почти прозрачной улыбкой, какую только был способен изобразить, — изволь впредь делать свои хвалёные полевые отчёты особенно, слышишь меня, особенно тщательно, дотошно и аккуратно. Потому что теперь, с этого самого дня, проверять и подписывать их буду я. И, поверь мне, — его хриплый, слабый голос приобрёл вдруг мурлыкающие нотки, — я никому не дам спуска. Ни одной, слышишь, ни одной помарки. Ни одной, самой крошечной, малозначительной неточности. Я буду беспощаден. Я буду жесток. Я буду проверять каждую запятую. Он смотрел на Драко с таким комично-суровым, почти зловещим выражением лица, что тот, в конце концов, не выдержал этого пронзительного, насмешливого взгляда. И рассмеялся. Рассмеялся громко, искренне, легко и заразительно. Это был смех огромного, всепоглощающего облегчения. Смех долгожданного возвращения к нормальной жизни. Смех, который громче любых слов означал, что самое страшное и ужасное, наконец, безвозвратно позади, и что их странная, невероятная, почти невозможная дружба выдержала это страшное, жестокое испытание. Гарри смотрел на Драко, на его счастливое, посветлевшее лицо, на его сияющие, влажные глаза, и на его лице медленно расцветала улыбка. В палате, всё ещё насквозь пропитанной горькими, едкими запахами лекарств, мазей и боли, вдруг стало по-настоящему светло, уютно и почти празднично. Светло от этой простой радости, которая сильнее любой магии.