Я опаздываю на свидание

Блейз сидел у постели Луны, и тишина в палате была особенной: не та гнетущая и больничная, которая давит на плечи и навевает тоску, а умиротворённая, почти домашняя, нарушаемая лишь едва слышным писком магических мониторов и лёгким шелестом полупрозрачных штор, сквозь которые пробивался мягкий, золотистый свет наступающего вечера. Воздух в комнате был пропитан тонким, едва уловимым ароматом зелий и цветов, что стояли в изящной вазе на тумбочке: Пэнси или Гермиона позаботились о том, чтобы здесь было не просто стерильно и чисто, а по-настоящему тепло. Он сидел на самом краешке стула, придвинувшись так близко, как только было возможно, и бережно сжимал её тонкие, бледные ладони в своих. Его большие пальцы медленно поглаживали её запястья, чувствуя спокойный и ровный пульс. Его взгляд, тёмный, глубокий, полный нежности и тревоги, которая никак не отпускала, был прикован к её лицу. Луна улыбалась. Её улыбка была слабой тенью прежней улыбки, что озаряла её лицо, когда она видела его. Но эта улыбка была. Она была, и от этого плечи Блейза расслаблялись. Луна говорила тихо, немного медленно, иногда замолкая на полуслове, чтобы перевести дыхание или собраться с мыслями, которые, как ей казалось, всё ещё путались после всех тех зелий, что вливали в неё последние дни. Она рассказывала, как Гермиона и Пэнси колдовали над ними, пока не сделали всё, всё, что было в их силах, и даже больше, чтобы спасти её и их малыша. — Они были похожи на ангелов, Блейз, — прошептала Луна. — Только не на тех пухлых и эфемерных, а других: сильных, суровых, с горящими глазами. Они двигались так быстро, что я не успевала следить за заклинаниями. А потом, когда всё закончилось, они просто рухнули на пол. И молчали. Долго. Я… я никогда не видела, чтобы Пэнси плакала. Думала, она вообще не умеет. Блейз слушал и не перебивал, не задавал вопросы, боясь спугнуть этот хрупкий момент покоя. Он просто сидел и смотрел на неё, чувствуя, как его сердце, его бедное, истерзанное сердце, медленно отпускает та хватка, что сжимала его в стальных тисках с той самой минуты, когда он узнал, что они с малышом в опасности. Луна рассказала и про Гарри. Про то, как он, не задумываясь, не колеблясь ни секунды, оттолкнул Драко в сторону, приняв на себя проклятие. Голос Луны дрогнул, когда она говорила об этом, и в её глазах промелькнула тень глубочайшей, щемящей печали. — Он такой, — тихо сказала она. — Он всегда такой. Бросается под удары, не думая о себе. Думает, что он неуязвимый. Или что его жизнь стоит меньше, чем чужая. Глупый, хороший, бесстрашный Гарри. Я надеюсь… я очень надеюсь, что Гермиона сможет поставить его на ноги. Он не заслужил этого. Никто из них не заслужил. Это мы… это мы были целью. Месть, да? Мы не должны радоваться и жить… Блейз вздрогнул, когда услышал последние слова, и его лицо исказила такая гримаса боли и вины, что Луна тут же замолчала. — Не надо, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Я знаю, что ты сейчас думаешь. Не надо. Это не твоя вина. Ты не выбирал своё прошлое. И своих родственников. Мы все знали, на что идём, когда начинали этот путь. Мы все знали, что старые счёты рано или поздно напомнят о себе. Он не ответил. Не мог. Блейз поднёс её тонкие, холодные пальцы к своим губам и закрыл глаза, чувствуя под веками жжение непролитых слёз. Он целовал каждый пальчик и чувствовал аромат лекарств и больницы, но даже сквозь этот запах он чувствовал её, свою Луну, и это успокаивало и вселяло надежду, что всё будет хорошо. Блейз на мгновение закрыл глаза и с силой втянул воздух. Он знал, что этот разговор неизбежен. Он знал, что рано или поздно ему придётся произнести эти слова, которые изменят всё. И он не хотел этого. Всё внутри восставало против этого решения. Но потом Блейз открыл глаза и посмотрел на Луну: на её бледное, исхудавшее лицо, на тени под глазами, на капельницу, что всё ещё торчала из её вены, на мониторы, что следили за каждым её вздохом, — и понял, что выбора у него нет. Безопасность его семьи, безопасность её и их ребёнка, была выше его страхов, выше его нежелания что-либо менять, выше всего на свете. — Луна, — начал он тихо. — Я… я много думал. Думал без остановки. И я… я советовался. С юристом. С Драко. И… и я хочу, чтобы мы уехали. Она не поняла сразу. Луна выгнула бровь, и на её лице появилось недоумение. — Уехали? — переспросила она с любопытством. — Куда, Блейз? Он сглотнул. — В Италию, — выдохнул он, наконец, и это слово прозвучало как приговор, как отпущение грехов и как начало новой жизни одновременно. — Я хочу увезти тебя в Италию. Туда, где тепло, где море, где солнце. Там будет безопасно. Драко со мной согласен. Эта охота на… нас… кто знает, что будет дальше. Пока что страдают невинные люди, но где гарантия, что завтра они не придут снова? Он замолчал, давая ей время переварить услышанное. Луна молчала, она смотрела на него, но, казалось, видела что-то другое: море, солнце, белые стены старого итальянского дома, залитые светом. — Пэнси, — продолжил Блейз, — согласна со мной. Я говорил с ней. Она сказала, что свяжется со своим знакомым врачом в Риме, одним из лучших в Европе. И что там за тобой будут наблюдать не хуже, а может, даже и лучше, чем здесь, в Мунго. Она всё устроит. Она… она тоже хочет, чтобы мы были в безопасности. Он замолчал и почувствовал, как плечи расслабились. Обратного пути не было. И теперь всё зависело только от неё: от его Луны, от его тихой, мудрой, странной и прекрасной жены. Луна на мгновение закрыла глаза. Её ресницы дрогнули, и она медленно выдохнула. Это был долгий, тихий вздох, в котором смешалось всё: и понимание, и страх, и надежда, и что-то ещё, очень глубокое, женское, материнское, то, что Блейз не мог до конца осознать. Она понимала. Она прекрасно, отчётливо понимала его опасения, потому что сама, просыпаясь по ночам в холодном поту, боялась того же. Боялась не за себя — за них. За него. За ребёнка. Блейз осторожно опустил её руки на одеяло. А потом подался вперёд и нежно обхватил её лицо ладонями. Его пальцы легли на её скулы, виски и подбородок, и он прижался своим горячим, чуть влажным лбом к её прохладному лбу, закрыл глаза и замер. — Луна, — прошептал он, и его голос дрожал, — я думал, что умру. Когда мне сказали… когда я узнал, что ты пострадала… вместо меня. Что ты лежишь в операционной, и никто не знает, выживешь ли ты, выживет ли наш малыш… Я… я не дышал, Луна. Я забыл, как дышать без тебя. Я люблю тебя. Безумно. Отчаянно. До потери пульса. До последнего вздоха. Его голос сорвался, и он замолчал, прерывисто выдохнув. Блейз не знал, каким будет её ответ. Он просто ждал. Ждал, затаив дыхание, прислушиваясь к тихому писку мониторов, к своему сердцу, к её дыханию: ровному, спокойному, такому родному. Губы Луны дрогнули, и она накрыла его ладони своими. — Тогда, — тихо, почти шёпотом, произнесла она наконец, и её голос был таким же тихим и спокойным, как и всегда, как будто они обсуждали погоду или меню на неделю, — нам нужно будет сделать небольшую перестановку и ремонт в доме. Как только мы заедем. Я давно смотрела на те старые итальянские виллы, знаешь, с закрытыми внутренними двориками, с лимонными деревьями и с балконами, увитыми цветами. Мне кажется, это идеальное место для малыша в первые годы. Много света, много воздуха, много места для фантазий. И для кошек, — добавила она после небольшой паузы. — Я хочу, чтобы у нашего ребёнка была кошка. Или две. Или, может быть, кролик. Или, может быть, какой-нибудь безобидный, но очень симпатичный дракончик. Я слышала, в Италию их можно легко провезти… Блейз тихо засмеялся и кивнул. — Конечно, — прошептал он в ответ. — Мы сделаем любую перестановку. Купим кошек, кроликов и дракончиков. Даже нюхлера, если ты захочешь. Мы всё сделаем так, как ты захочешь. Он не стал больше ничего говорить. Лишь наклонился и легко поцеловал её. И когда Блейз отстранился, то открыл глаза и посмотрел на неё. В его тёмных, влажных глазах, в этой глубине, в которую Луна когда-то давно нырнула и не захотела выныривать, отражался мягкий, вечерний свет, проникающий сквозь полупрозрачные шторы. И глядя в эти глаза, она знала, что всё будет хорошо. Что они справятся. Что Италия станет их новым домом: на время или навсегда — время покажет.

***

Гермиона с наслаждением погрузилась в монотонное, убаюкивающее заполнение скучных административных граф. Здесь, в этом мире ровных строчек и чётких, предсказуемых столбцов, всё было логично, упорядоченно и, главное, совершенно не требовало от неё тех чудовищных эмоциональных затрат, что сжирали её последние дни. Это было её личное, маленькое противоядие от того всепоглощающего, липкого, почти осязаемого хаоса, что поселился в её жизни после той роковой ночи. Хаоса, в котором смешались боль, страх, кровь, слёзы Пэнси, бледное, искажённое лицо Гарри и запах кофе на кухне, где Драко позволил себе быть слабым. Стук в дверь — нет, не стук, а скорее робкий, неуверенный звук, похожий на писк лесной мыши, потревоженной в своей норке, — заставил её вздрогнуть и оторваться от пергамента. Чернила расплылись в безобразную кляксу, но Гермиона даже не заметила этого. Её взгляд был прикован к двери, что медленно, с какой-то почти извиняющейся осторожностью приоткрылась, впуская в кабинет хрупкую фигуру. На пороге стояла Луна. Она куталась в длинную, мягкую шаль нежно-лавандового оттенка — такую же воздушную и невесомую, как она, — и на её бледном лице сияли огромные светло-голубые глаза. В них не было того надлома и страха, который Гермиона наблюдала несколько дней. В них была глубокая, тихая благодарность и тишина. — Гермиона, — голос Луны был тихим. — Я не помешаю? Можно я просто посижу с тобой немного? Мне… мне нужно побыть рядом с кем-то, кто понимает. — Конечно, Луна, — она отложила перо в сторону, даже не позаботившись закрыть чернильницу, и указала на маленький диванчик в углу кабинета. — Садись. Я как раз… как раз заканчивала. Луна бесшумно опустилась на диван, всё ещё кутаясь в свою лавандовую шаль, словно ей было холодно. И пока она устраивалась, совершая свои маленькие, бессознательные, защитные ритуалы, Гермиона машинально, даже не задумываясь, вывела диагностическую руну. В воздухе на несколько секунд появились показатели. Диагностика показала ровное, стабильное, почти спокойное свечение: без резких всплесков и тревожных затемнений. Мать и дитя, две хрупкие, переплетённые жизни, были в безопасности. Луна задумчиво улыбнулась, наблюдая за тем, как Гермиона устраивается рядом. — Спасибо, — прошептала она, — за всё. За ту ночь. За то, что ты не спала, не ела, не думала о себе… За то, что не дала нам уйти. Нам с малышом. Ты подарила ему жизнь, Гермиона. Ещё до того, как он увидел свет. Она протянула руку и легко сжала пальцы Гермионы. Луна внимательно смотрела на подругу, отмечая её бледность, синеву под глазами, едва заметную дрожь пальцев и крепкий аромат кофе, что, казалось, пропитал кабинет. А потом задала спросила, подавшись к ней: — Как ты держишься, Гермиона? Этот вопрос пробил броню. Губы Гермионы дрогнули, глаза на мгновение расширились, и все образы последних страшных дней: бледное, залитое кровью лицо Гарри на подушке; сломленная, раздавленная фигура Драко на её кухне, его сведённые судорогой плечи и голос, полный слёз; испуганные, заплаканные глаза Пэнси; и невероятная усталость — всё это на одно бесконечное, мучительное мгновение выплеснулось наружу, затопив сознание ледяной волной. Но она была Гермионой Грейнджер. Она была старшим целителем, на котором держалась половина больницы. Она была тем гордым утёсом, о который разбивались волны чужой боли и отчаяния. Гермиона сделала то, что делала всегда, чему научилась за долгие годы войны и потерь: она глубоко, судорожно выдохнула, выпрямила спину, расправила плечи, принимая на них невидимый, но такой тяжёлый груз, и вернула на своё бледное, измождённое лицо то спокойное выражение, что так хорошо знали её пациенты и коллеги. — Всё в порядке, — сказала она ровным голосом и пожала плечами. — Со мной всё в полном порядке. Уж точно не обо мне сейчас нужно беспокоиться. Есть люди, которым помощь нужна гораздо больше. Луна медленно и укоризненно покачала головой, и в её светло-голубых, прозрачных, как горный ручей, глазах, читалась печаль. Она видела насквозь эту маску. Она знала, что за ней скрывается. Но не стала спорить, настаивать и лезть в душу с грубыми, неуклюжими вопросами. Луна понимала, что некоторые раны слишком глубокие, свежие и болезненные, чтобы показывать их миру и людям, даже самым близким и сочувствующим. Иногда лучшее, что можно сделать, — это просто принять чужую маску и не пытаться её сорвать насильно. — Блейз предложил уехать, — тихо, меняя тему, сообщила Луна. — В Италию. Навсегда или на время: не знаю. Здесь… — она сделала паузу, подбирая слова, — …здесь сейчас слишком неспокойно. Сначала я думала, что это нападение… это была ошибка. Или попытка запугать Блейза. Но когда пострадал Гарри вместо Драко… Блейз говорит, что прошлое охотится на них. Он боится за нас. И я… я тоже боюсь. Гермиона кивнула, и на её усталом лице, наконец, появилась искренняя, тёплая, одобрительная улыбка. — Это очень мудрое и правильное решение, Луна, — сказала она мягко. — Там, в Италии, вдали от всего этого кошмара, ты сможешь отдохнуть, набраться сил и спокойно, без нервов, подготовиться к родам. Итальянское солнце… — она на мгновение закрыла глаза и сглотнула, — …оно прекрасно. Оно лечит. Я уверена, тебе там понравится.

***

Ночь опустилась на Лондон тяжёлым, бархатным, фиолетово-синим покрывалом, усыпанным одинокими звёздами. Гермиона стояла на кухне и бесцельно перебирала чайные пакетики в жестяной банке с изображением лондонского автобуса. Мятный, чёрный с бергамотом, ромашковый, фруктовый… Она не искала ничего конкретного: ей просто нужно было занять руки, успокоить разум, который всё никак не хотел отключаться, прокручивая снова и снова страшные картины последних дней. И в этой глубокой, почти гипнотической тишине, раздался резкий, настойчивый, требовательный звонок в дверь –такой неожиданный и грубый в своей бесцеремонности, что Гермиона вздрогнула и едва не выронила банку. Сердце на мгновение ухнуло куда-то вниз, а потом быстро-быстро забилось. Она не ждала гостей. Никого. Особенно в этот поздний час. Все, кого она знала, либо были на дежурстве, либо, как и она, пытались собрать себя по кусочкам после пережитого кошмара. Нахмурившись, она бесшумно подошла к входной двери, стараясь не шуметь, и осторожно заглянула в зачарованный глазок. На пороге стоял Драко. Не в мантии аврора, не в костюме, а в простом, мягком, тёмно-сером свитере крупной вязки, который делал его плечи ещё шире, а фигуру более массивной и надёжной, и в обычных, потёртых, облегающих джинсах. Его волосы, обычно идеально уложенные, сейчас были слегка растрёпаны, словно он несколько раз провёл по ним рукой в сильном волнении, а на лице она видела тревогу и беспокойство. Гермиона открыла дверь, взволнованная его появлением у неё на пороге так поздно. — Драко? Что слу… — начала было она, но он не дал ей договорить. Он шагнул вперёд, и прежде чем она успела моргнуть, прижал её к себе так крепко и сильно, что ей стало почти больно. Его руки сомкнулись вокруг её талии и спины, прижимая к груди. Он уткнулся лицом ей в волосы и тяжело вздохнул. — Всё, — его голос звучал глухо, но твёрдо. — Всё, хватит. Довольно. Ты должна выплеснуть это. Прямо сейчас. Весь проклятый стресс. Весь липкий, сковывающий ужас. Все слёзы, что ты копила внутри. Гермиона попыталась отстраниться, слабо, чисто инстинктивно, протестующе бормоча что-то невнятное о том, что «всё в порядке» и что «с ней всё хорошо», но он не слушал. Драко держал её стальной хваткой, не давая вырваться, не давая спрятаться обратно в свою холодную, безопасную раковину. — Я не уйду, — выдохнул он, и его голос отозвался где-то глубоко в груди. — Я не уйду, слышишь меня, Грейнджер? Не уйду, пока ты не поговоришь со мной. По-настоящему. Ты можешь кричать на меня. Можешь бить меня. Можешь плакать сколько влезет. Всё что угодно. Но ты не можешь, просто не имеешь права продолжать делать вид, что с тобой всё в полном порядке. Потому что это, Мерлина ради, неправда. И ты это знаешь. Он медленно, с неожиданной, почти пугающей нежностью, разжал объятия, но только для того, чтобы обхватить её лицо ладонями. Его большие пальцы легли на её скулы, и Драко чуть приподнял её голову, заставляя смотреть в глаза. И в этот момент все её стены — все эти хрупкие, ледяные, выстроенные годами самоконтроля, бессонных ночей и привычки быть сильной за всех — рухнули. В одно мгновение рассыпались в прах и оставили её обнажённой и уязвимой. И слёзы, которые Гермиона сдерживала все эти бесконечные, адские дни — с той самой минуты, как увидела Гарри на холодной земле, — беззвучно, хлынули по её бледным, впалым щекам. Она не кричала. Не била Драко в грудь кулаками, как это делают в мелодрамах. Она не произнесла ни слова. Гермиона Грейнджер, величайший ум своего поколения, железная леди, скала и опора для всех, кто её знал, просто обмякла в объятиях Драко, словно сломанная кукла. Она уткнулась лицом ему в грудь, в мягкую шерсть свитера, пахнущую дымом и чем-то неуловимо домашним, и позволила себе быть слабой. Позволила себе плакать: беззвучно, сотрясаясь всем телом от судорожных, выворачивающих душу спазмов. Она выплёскивала из себя всё, что накопилось за эти дни: леденящий ужас за Луну и её ребёнка, животный страх за Гарри, когда она увидела его искалеченное тело, глухую, невыносимую тревогу за Драко, за Пэнси, за себя, за всех них. За этот безумный, жестокий мир, который снова и снова испытывал их на прочность. А Драко… Драко просто держал её. Крепко, надёжно, молчаливо. Не шептал пустое «всё будет хорошо». Он просто стоял, обнимая её, и одной рукой гладил по волосам, дрожащей спине и напряжённым плечам, посылая через эти прикосновения волну спокойствия и тепла. Он стал для неё скалой в этом бушующем, штормовом море эмоций. Укрытием от всего мира. Тихой, безопасной гаванью, куда можно зайти, бросить якорь и, наконец, позволить себе разбиться вдребезги, зная, что тебя обязательно соберут по кусочкам. Гермиона не знала, сколько времени они провели так в этой немой, разрывающей душу сцене. Минуты? Часы? Время потеряло для неё всякий смысл, растворившись в горячих, солёных потоках слёз, что наконец-то, с дикой, неудержимой силой, прорвали плотину. И когда её рыдания стали понемногу стихать, превратившись в прерывистые, глубокие, почти судорожные вздохи, будто Гермиона заново, с огромным трудом, училась дышать, она подняла голову, отстраняясь от его груди ровно настолько, чтобы иметь возможность встретиться с ним взглядом. Её лицо было покрыто красными, некрасивыми пятнами, веки припухли от слёз, а ресницы слиплись в мокрые, тёмные стрелки. Она выглядела ужасно: опустошённой, разбитой, совершенно непохожей на ту собранную, несгибаемую женщину, которой привыкли видеть окружающие. — Я… я выгляжу, наверное, просто чудовищно, — сипло сказала Гермиона и шмыгнула носом. — После слёз я всегда похожа на человека, которого пытались сожрать разъярённые пчёлы. Драко аккуратно стёр с её щёк дорожки слёз большими пальцами и пожал плечами. — Ты восхитительна, — сказал он просто, без тени лести или фальши, и голос звучал твёрдо. — Всегда. Даже когда плачешь. Даже когда злишься. Даже когда выглядишь так, будто только что выиграла войну с пчёлами, но при этом понесла тяжёлые потери. Ты всегда, слышишь меня, всегда для меня восхитительна. Он взял её за руку и, не спрашивая разрешения, не говоря больше ни слова, повёл за собой в сторону кухни. Гермиона шла за ним, как послушный, уставший ребёнок, которого ведут спать после долгого и трудного дня. На кухне он усадил её за стол, а сам принялся хозяйничать у плиты с такой сосредоточенной, будто собирался заварить не просто чай, а изобрести сложнейшее зелье. Драко поставил перед Гермионой дымящуюся кружку, сел напротив, и они долго, в полной тишине, пили чай. Тишина между ними была не неловкой, а удивительно глубокой и наполненной чем-то важным, что не требует слов. Он наблюдал за ней поверх края своей кружки и видел, как понемногу уходит дрожь из её рук, как проясняется взгляд, как возвращается румянец на бледное лицо. — Почему? — его голос звучал мягко, без тени осуждения, только с глубоким, искренним любопытством. — Почему ты не показала, что тоже боишься? Ни перед кем. Ни перед Поттером. Ни перед Пэнси… ни перед кем из нас. Почему ты всегда, даже в самые страшные моменты, держишь лицо? Гермиона сделала глубокий вдох, поставила кружку, обхватила себя руками за плечи, словно ей вдруг стало холодно, и начала говорить: тихо, медленно, подбирая слова, которые редко, очень редко произносила вслух. — Я дружу с Гарри с одиннадцати лет, — начала она, и в её голосе бесконечная усталость. — С того самого момента, как он сказал мне, что я не страшная, и назвал себя моим другом. Я… я стала его опорой. Его поддержкой. Голосом разума, когда его собственный отказывался работать. Даже когда всё было очень, очень плохо… когда мы прятались в лесу, в этой проклятой палатке, когда нас преследовали, когда мы хоронили друзей, одного за другим… я не могла позволить себе заплакать. Не могла показать, что мне страшно. Потому что я была тем человеком, который ни разу, слышишь, ни разу его не предал. Никогда не сомневался в нём. Никогда не показывал, что мы можем проиграть. Она подняла на него глаза, и в этом взгляде, полном слёз и затаённой боли, читалась вся тяжесть этого бремени, которое она тащила на своих плечах больше десятилетия. — А сейчас… сейчас он сломлен, Драко. Не физически, хотя и физически тоже. Его воля, его дух, его вера в себя — всё висит на волоске. Если бы он увидел мой ужас, панику и слабость… это стало бы последней каплей. Это добило бы его. Сломало бы окончательно. Я не могу, просто не имею права позволить себе быть слабой. Не сейчас. Не перед ним. Перед Гарри, который всегда был для меня… братом. Который спас мне жизнь больше раз, чем я могу сосчитать. Драко слушал, не перебивая и не споря. Он понимал. Он, как никто другой, понимал, что значит нести эту тяжёлую, неблагодарную ношу: быть сильным за других, когда самому хочется просто лечь и отпустить всё. Драко протянул руку через стол, ладонью вверх, в немом, но таком красноречивом приглашении. Это был жест, не требующий объяснений: «позволь разделить с тобой этот груз». Гермиона замешкалась лишь на мгновение, а затем медленно и нерешительно вложила свою холодную ладонь в его тёплую руку. Его пальцы тут же сомкнулись вокруг её, согревая, успокаивая и давая понять, что она не одна. — Я понимаю, — сказал он тихо. — Я понимаю, почему ты так поступаешь. Но ты, Грейнджер, не должна нести это всё одна. Ты не должна скрывать свою боль и страх. Только не передо мной, слышишь? Я не рухну, если увижу твои слёзы. Я не сломаюсь, если ты скажешь мне, что тебе страшно. И, думаю, даже Поттер однажды, когда немного придёт в себя, скажет, что ты не должна была прятать свой страх от него. Что он достаточно взрослый и сильный, чтобы выдержать страх родного человека. Он крепче, чуть сильнее, но не больно, сжал её руку, словно подчёркивая важность своих слов. — Просто, пожалуйста… — он смотрел ей в глаза, — …позволь мне быть тем, перед кем ты можешь быть настоящей. Не старшим целителем Грейнджер, а просто… Гермионой. Уставшей, злой. Позволь себе быть откровенной рядом со мной. Всегда. Злись на меня, кричи, плачь, паникуй, будь невыносимой, закатывай истерики — что угодно. Только не прячься, умоляю. И не бойся, что я оттолкну тебя. Что не пойму. Что уйду. Потому что такого… — он покачал головой, и в его глазах она видела нежность, — …потому что такого просто не может быть. Никогда. Слышишь меня? Никогда. Гермиона смотрела на него, на их соединённые руки, и чувствовала, как затихает внутри ледяной ураган. Её губы дрогнули, и на них, наконец, медленно расцвела мягкая, чуть усталая, но искренняя и живая улыбка. Она ничего не сказала: слова были сейчас лишними. Она просто чуть сильнее сжала его пальцы в ответ, принимая это молчаливое предложение, этот тихий, но такой важный договор. И ей впервые за долгое-долгое время стало по-настоящему хорошо. Спокойно. Безопасно. И тут Драко медленно осмотрелся и тяжело, с чувством глубокого, почти философского смирения, вздохнул. — Знаешь, Грейнджер, я за эти дни понял одну очень простую, но очень неприятную вещь, — он покачал головой, но в уголках его губ Гермиона видела улыбку. — Когда я хочу тебя поцеловать или пригласить на свидание, в мире обязательно происходит какая-то необъяснимая дичь. На нас словно проклятие какое-то. Гермиона хмыкнула и согласно кивнула. — Но я, — продолжил он, — всё равно хочу тебя поцеловать. Прямо сейчас. Несмотря на катаклизмы, на сигнализацию и на то, что за окном, возможно, рушится мир. Ты не против, если мы снова рискнём? В третий, кажется, раз? Или в четвёртый? Я уже сбился со счёта, сколько раз срабатывали наши значки. — Давай рискнём, — прошептала она. — Чему быть, того не миновать. И медленно потянулась к нему через стол, преодолевая разделявшее их пространство, навстречу его губам, теплу и запаху. И только их губы коснулись друг друга, как за окном где-то сработала автомобильная сигнализация. Резкий, противный, визгливый звук разорвал тишину, заставив их обоих вздрогнуть и отстраниться друг от друга. Драко и Гермиона посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, рассмеялись: тихо, устало, но так светло, будто с их плеч убрали тяжёлую ношу. Он потянул её на себя, и они соприкоснулись лбами: уставшие, но живые, напуганные, но вместе. И в этом простом, интимном, ничем не примечательном для постороннего глаза жесте, было столько нежности, обещания и тихой, непоколебимой уверенности в том, что, что бы ни случилось дальше — катаклизмы, сигнализации, новые вызовы и новая боль — они справятся. Вместе.