Я опаздываю на свидание

Тишина в палате Гарри была тяжёлой, давящей, колючей и пропитанной горечью и невысказанной болью. Она висела в воздухе густой, вязкой пеленой, оседая на стенах и тонком одеяле, что укрывала неподвижное тело. Казалось, даже солнечный свет, пробивающийся сквозь полупрозрачные шторы, не решался вторгаться в это пространство отчуждения, оставаясь где-то на пороге и робко золотя пылинки в воздухе. Пэнси сидела у кровати Гарри с идеально ровной спиной. Её пальцы, бледные и изящные, лежали на коленях, сцепленные в замок, и только иногда, когда напряжение становилось совсем невыносимым, большой палец правой руки начинал нервно поглаживать костяшку левой: единственный, едва заметный жест, выдававший внутреннюю бурю. Она игнорировала его плохое настроение со стоическим спокойствием. Игнорировала тяжёлые, полные немого осуждения взгляды, что он бросал в стену. Игнорировала напряжение, которое пульсировало в воздухе, готовое вот-вот выплеснуться наружу потоком ядовитой горечи. Она знала, что это неизбежно. Знала, что рано или поздно плотина прорвётся. И она ждала. Всё началось сегодня утром. Этот день, такой солнечный, такой обманчиво-радостный за окнами больницы, стал для Гарри днём, когда рухнула ещё одна иллюзия. Какой-то безмозглый стажёр, которого Пэнси мечтала медленно проклясть, дал Гарри небольшое карманное зеркало. Простое зеркало в тонкой пластиковой оправе, чтобы тот мог причесаться сам. Жест был продиктован благими намерениями: заботой о том, чтобы пациент чувствовал себя человеком, а не комком боли под одеялом. Стажёр не знал. Не мог знать. Никто не предупредил его, что Гарри ещё не видел своего отражения после того страшного дня. Что Гермиона намеренно убрала из палаты всё, что могло бы отражать его изуродованное лицо. Она надеялась, что время, магия и специальные мази смягчат удар, когда он, наконец, увидит себя. Что боль к тому времени притупится. Что он будет готов. Дурацкая, наивная надежда. Но Гарри увидел. Он взял зеркало машинально, не подозревая подвоха, и поднёс к лицу. А затем замер. Он увидел не просто шрам. Увидел длинную, багровую, чудовищную полосу, которая начиналась где-то у самого виска, пересекала щёку наискось и обрывалась у рта. Она была ещё воспалённой, не зажившей, края её были неровными, рваными: магия делала своё дело медленно. Она искажала привычные черты, делала его лицо асимметричным и почти пугающим. Шрам, о котором Гермиона умолчала. Она надеялась, что за это время сможет сделать его почти незаметным. Верила в это. И не хотела ранить друга ещё больше. Но теперь он знал. И с тех самых пор Гарри лежал, уставившись в стену. Всматривался в неё с таким вниманием, будто силился разглядеть что-то невероятно важное. Его плечи, руки и каждая мышца тела были напряжены до предела, будто он готовился к схватке с невидимым врагом. Пэнси ждала. Она знала, что это будет. Она изучала этапы принятия травмы в академии: не просто как теорию, а как карту чужой боли. Отрицание. Гнев. Торг. Депрессия. Принятие. Она видела их сотни раз на лицах пациентов, чьи жизни рушились в одночасье. И она ждала, неотвратимо и спокойно, когда его гнев, этот беспощадный, сметающий всё на своём пути комок ярости, обрушится на неё. Ждала, когда Гарри начнёт кричать, отталкивать, обвинять. Когда он скажет ей те самые слова, от которых у неё сжималось сердце: «Уходи». «Оставь меня». «Мне не нужна твоя помощь». «Ты здесь только из жалости». Она готовилась к этому мысленно, выстраивая внутри себя крепость из профессионального понимания. Она будет терпеливой. Она не примет эти слова на свой счёт. Она знает, что это говорит не он, а его боль и страх. Час проходил за часом. Солнце медленно ползло по небу, переливаясь золотом и бронзой, и его лучи, пробивающиеся сквозь шторы, рисовали на полу причудливые, дрожащие узоры. Гарри молчал. Пэнси молчала. Тишина стала их единственным собеседником. И вот, после нескольких часов этого гнетущего, почти невыносимого молчания, он, наконец, пошевелился. Затем выдохнул. Так, словно боль была невыносимой, но сил кричать уже не осталось. А потом медленно, будто его шея была налита свинцом, повернул к ней голову. Их взгляды встретились. Его глаза, что сверкали на поле для квиддича и горели праведным гневом в битвах, сейчас были потускневшими, выцветшими, словно выгоревшая на солнце трава. Боль, лекарства и бессонница оставили на них свою печать: глубокую и безжалостную. Гарри смотрел на неё внимательно, изучающе, почти болезненно. Видел он её? Видел ли он Пэнси Паркинсон, целительницу, которая провела у его постели больше времени, чем кто-либо? Видел ли он женщину, которая стирала пот с его лба, когда ему было плохо, держала за руку, когда он кричал во сне, и терпеливо уговаривала выпить горькое зелье? Или он видел только человека, который сидит здесь из чувства долга? Или, что было ещё невыносимее, из жалости? Он открыл рот. Пэнси внутренне сжалась, приготовившись ко всему. Её сердце, это глупое, непослушное сердце, пропустило удар. Она набрала в грудь побольше воздуха, готовясь к удару, к ледяным словам, которые оттолкнут её и выставят за дверь палаты. Но вместо этого он снова шумно, с хрипом выдохнул и нервно, кончиком языка, облизал потрескавшиеся губы. — Слышала анекдот? — хрипло, севшим голосом произнёс он. — Магофон говорит холодильнику: «Ну что, погнали на балкон?». А холодильник ему: «Ты что, с дуба рухнул? Там же стиральная машина!». Он выпалил эту бессмыслицу скороговоркой, быстро, будто боялся, а потом замолчал, уставившись на Пэнси с выражением, в котором смешались и усталость, и отчаяние, и робкая, почти детская надежда на понимание. Анекдот был ужасным. Нелепым, плоским, лишённым всякого смысла. Таким, от которого в приличном обществе лишь вежливо улыбнулись бы и поспешили сменить тему. Но для Пэнси эти дурацкие, корявые, бессвязные слова прозвучали как самая прекрасная музыка на свете. Это не было словами «уйди, оставь меня». Это было приглашение. Робкая, неуклюжая, отчаянная попытка протянуть ей руку. Это был крик: «Я здесь. Я ещё не сдался. Помоги мне не утонуть». Напряжение, которое давило на плечи Пэнси все эти долгие, бесконечные часы, вдруг исчезло, оставив после себя лишь лёгкость и тёплую, разливающуюся по груди волну облегчения. Её губы растянулись в широкой, искренней и сияющей улыбке. Она не засмеялась над анекдотом. Этот анекдот был слишком глуп даже для её безграничного терпения. Она засмеялась над чудом этого момента. Над тем, что он, Гарри Поттер, сломленный, израненный и потерявший почти всё, нашёл в себе силы выбрать именно этот глупый, дурацкий путь, чтобы вернуться к ней. Чтобы не дать тьме поглотить его окончательно. — Ужасно, Поттер, — сказала она, и её голос дрожал и звенел. — Это было просто ужасно. Ты никогда, слышишь меня, никогда не станешь стендап-комиком. Пожалей человечество и не продолжай. Затем, не говоря больше ни слова, она с загадочным видом потянулась к прикроватной тумбочке и извлекла оттуда книгу. Старый, потрёпанный томик в твёрдом, потёртом на углах переплёте, с выцветшими буквами на корешке. Но Пэнси не открыла книгу. Она ловко, будто фокусник, достала из-под обложки книгу поменьше: тоненький, яркий, кричащий, глянцевый небольшой журнал с мультяшным магофоном в наушниках на обложке. Крупные, весёлые буквы гласили: «Смешные анекдоты про технику! Для всей семьи!» — Ну что, — она открыла журнал с серьёзным видом. — Посмотрим, есть ли всё-таки забавные анекдоты, или это бессмысленное дело. Гарри смотрел то на пёструю обложку, то на её сияющее лицо. В его глазах, ещё секунду назад таких пустых и потухших, начала разгораться искра. Его губы дрогнули. Сначала неуверенно, с трудом, будто мышцы лица забыли это движение. Потом ещё раз, уже смелее. И вот на его лице расцвела улыбка. Слабая, кривая, чуть заметная, такая, что не всякий и разглядит. Но она была. С видимым, огромным усилием, преодолевая слабость и ноющую, тянущую боль в каждом суставе, он медленно вытянул свою правую руку из-под одеяла. Его пальцы дрожали, когда Гарри поднёс руку к её ладони, что всё ещё лежала на журнале. И накрыл её. Это было не просто прикосновение. Это было «спасибо». Это было «я здесь». Это было «я пытаюсь». Это было «не уходи». Пэнси медленно перевернула свою ладонь и сомкнула пальцы вокруг его. Они не говорили и просто сидели так, держась за руки. И впервые за долгие, бесконечные, наполненные болью и отчаянием дни, в этой палате… пахло будущим. Трудным, долгим, извилистым, полным физиотерапий и реабилитаций. Будущим, в котором будут и боль, и слёзы, и падения, и новые, маленькие победы. Но они были готовы встретить его вместе. Иначе, видит Мерлин, она, Пэнси Паркинсон, введёт для него ежедневное, обязательное чтение вслух худших анекдотов про технику.

***

Джинни Уизли, а теперь уже Нотт, сидела на больничной кровати, закутавшись в мягкий, пушистый плед лавандового цвета, который недавно подарил ей Тео. Ткань была такой же тёплой и мягкой, как его руки. Она сидела, облокотившись о подушки, и чувствовала, как дрожат её ладони. Она прижимала их к животу, к той чудесной, едва заметной, но уже такой родной выпуклости, что пряталась под тканью больничной рубашки. Выпуклости, которая была источником и её величайшей, всепоглощающей радости, и самого леденящего душу и первобытного страха в её жизни. «Успокойся, — строго приказала она себе. — Дыши. Ты нужна ему здоровой. Ради него. Ради малыша. Не смей его подводить». Но мысли, эти упрямые, чёрные, липкие мысли, как стая голодных воронов, кружили над одним и тем же образом. Над Гарри. Мерлин, она не любила его. Не так, как перешёптывалось, сплетничало и осуждало её всё магическое общество, всё ещё переваривая «расставание века», которое, по мнению многих, было нелепым и неправильным. Она любила его как брата. Как самого близкого и родного человека, с которым её связывали не просто годы дружбы, а огонь, пепел и кровь войны. Который был рядом, когда ей было страшно, когда она училась сражаться, когда оплакивала потери. Который… Который сейчас один. По больнице ходили ужасные, леденящие душу слухи о его состоянии. О том, что он долго не мог прийти в себя после проклятия. О том, что он не может ходить. О том, что лицо его обезображено, и никто не знает, поможет ли магия. И Драко, этот невыносимый, колючий Малфой, навещал его каждый день. А её… её не пускали! Это жгло изнутри горькой, едкой, как желчь, обидой. Гермиона не пускала никого, кроме целителей и пары человек. Даже Рона и Молли держали на расстоянии, чтобы дать ему покой, чтобы не травмировать лишними эмоциями. И от этого беспомощного, разъедающего душу чувства: знать, что человек, который был для тебя опорой, страдает, а ты не можешь даже подойти, просто сесть рядом и взять его за руку, её сердце сжималось. Оно ныло, и боль отдавалась давящей тяжестью во всём теле. Дверь в палату бесшумно отворилась, и на пороге, залитая мягким, вечерним светом, возникла Пэнси. Пэнси Паркинсон. Холодная, колючая, безупречная Пэнси Паркинсон, которую Джинни привыкла видеть в лучшем случае нейтральной, а в худшем: откровенно враждебной. С годами, после войны, эта неприязнь сошла на нет, сменившись сначала уважением к профессионализму, а потом и чем-то вроде примирения. Джинни не могла назвать её подругой, нет, они не были близки ни одного дня. Но она… нравилась ей. Как специалист. Пэнси была собранной, дотошной, её диагнозы всегда оказывались безупречными, а назначения эффективными. Джинни без сомнения доверила ей свою жизнь и жизнь своего ребёнка. Но между ними всегда стояла стена. Профессиональная вежливость. Отстранённость. Пэнси относилась к ней с безупречным тактом, но ни на градус теплее, чем к любой другой пациентке. И сейчас, глядя на её уставшее, бледное, замкнутое лицо, Джинни в очередной раз ощутила тот же острый, неприятный укол: она для Паркинсон лишь очередная пациентка, чьё нестабильное, угрожающее состояние доставляет всем лишние хлопоты и портит статистику отделения. Пэнси, не говоря ни слова, прошла к кровати. Она не смотрела на Джинни: смотрела сквозь неё, на светящиеся руны, что вспыхнули в воздухе, стоило её палочке описать сложную и замысловатую дугу. Перед ней развернулась магическая диаграмма: тонкое, сложное переплетение разноцветных линий, пульсирующих точек и дрожащих кривых, отображающих состояние пациентки и её ребёнка. Пэнси изучала её долго: несколько минут, показавшихся Джинни вечностью. Её брови всё плотнее сдвигались к переносице, образуя вертикальную морщинку, что появлялась у Пэнси в моменты глубокой сосредоточенности или недовольства. Губы сжались в тонкую нить. Напряжение в комнате сгущалось, становясь почти физически осязаемым. И тогда, когда Джинни уже приготовилась услышать очередной безличный диагноз, перечень процедур и стандартные рекомендации — случилось неожиданное. Пэнси тихо, почти беззвучно вздохнула и убрала палочку в карман. Повернулась к Джинни, и её взгляд потерял свою холодную, профессиональную отстранённость. Стал… человеческим. А потом Пэнси Паркинсон сделала то, чего Джинни не ожидала. Она опустилась на стул у кровати. Не на тот, что стоял в углу, поодаль, для целителя. А на тот, что стоял ближе всего, почти вплотную к кровати. Тот, на котором обычно сидят самые близкие. — Джинни, — очень тихо произнесла Пэнси, и её голос был мягким. — Что происходит? По-настоящему, не для отчёта. Джинни растерялась. Этот вопрос, голос и взгляд — всё это было так непохоже на привычную, непроницаемую Паркинсон, что она не нашлась что ответить. Она привыкла к другим вопросам: формальным и дежурным. «Где болит?», «Как себя чувствуете?», «Принимали ли вы зелье вовремя?». Но не к этому. Не к такому прямому, почти интимному вторжению в её внутренний мир, в то, что она так тщательно скрывала даже от Тео, боясь показаться слабой и капризной. — Я… я не понимаю, о чём вы, — смущённо пробормотала Джинни и поспешно отвела взгляд к окну. — Всё в порядке. Я просто… устала. — Нет, — Пэнси покачала головой, и в этом коротком, твёрдом «нет» прозвучала непоколебимая уверенность, с которой она ставила самые сложные диагнозы. — Не в порядке. Всё совсем не в порядке. Тебе должно было стать лучше уже давно. Твои анализы, показатели… — она вздохнула, и в этом вздохе слышалась не только профессиональная озабоченность, но и личная тревога, — …они не улучшаются. Напротив. Сердцебиение плода участилось, стало нестабильным, скачкообразным. Твоё магическое поле стало каким-то… рваным, нестабильным. Твой организм, Джинни, работает на износ, на пределе, в аварийном режиме. Так, будто ты каждую секунду находишься в состоянии запредельного, сокрушительного стресса. Она сделала паузу, а потом тихо спросила: — Почему? В этом вопросе не было обвинения или осуждения. В нём было лишь желание понять. И, что самое удивительное для Джинни, в нём же — тень понимания. Тень того, о чём Пэнси, может быть, уже догадывалась. И эта тихая, неожиданная поддержка, это внезапное, необъяснимое крушение всех профессиональных барьеров, стали той самой последней каплей. Последней соломинкой, что сломала её выдержку. Губы Джинни задрожали. Глаза наполнились слезами и заблестели. Она прикусила губу, пытаясь сдержать эту предательскую, обжигающую влагу, но слёзы, непослушные, горячие, одна за другой покатились по её бледным, впалым щекам. Пэнси тут же достала из кармана маленькую, изящную склянку из тёмного стекла, отмерила пару капель густой, янтарной жидкости, пахнущей ромашкой и мятой, и растворила их в воде. — Новая разработка, — тихо, почти ласково, объяснила она, подавая стакан Джинни. — Придумали специально для беременных, для таких вот сложных случаев. Оно не вредит малышу, не вызывает привыкания, но мягко стабилизирует твоё состояние, снимает тревожность и нервное напряжение, — она замолчала, глядя, как Джинни делает маленькие, судорожные глотки. — Если хочешь, я могу вызвать целителя ментального здоровья. Мы работаем в паре, он очень хороший специалист… — Нет! — Джинни покачала головой. — Нет, пожалуйста. Не надо. Вас… тебя достаточно. Правда. Просто… просто посиди со мной немного. Просто побудь рядом. Пэнси кивнула и поставила стакан на тумбочку. Её взгляд был полон терпеливого внимания. — Я бы, конечно, могла предположить, что ты очень волнуешься из-за Гарри, — пробормотала она, чуть склонив голову к плечу. — Это естественно. Вы же… вы же дружили. Но, что-то мне подсказывает, — её голос стал тише, — что дело не только в нём. Джинни горько хмыкнула. Она провела ладонью по лицу, смахивая дорожки слёз. — Мерлин, это прозвучит так ужасно. Так по-детски, наверное. Глупо. — Хочешь, я вызову Тео? — мягко предложила Пэнси. — Он заходил, пока ты спала. Волнуется, места себе не находит. Я могу… — Нет… — Джинни покачала головой, и на её лице мелькнула слабая, виноватая улыбка. — То есть, хочу, конечно. Очень хочу. Я хочу, чтобы он был рядом всегда, каждую секунду. Но у него как раз должны были начаться переговоры. Важные. Он так готовился, так старался. А я… я не хочу его отвлекать. Он и так почти не спит из-за меня, всё переживает… — Джинни, — Пэнси мягко, но твёрдо перебила её. — Ты думаешь, что для него какая-то сделка и переговоры могут быть важнее тебя? Важнее вас с малышом? Я знаю Теодора много лет. Пусть не так, как ты, но знаю. Он… он за тебя горы свернёт. Он продаст душу, только бы ты улыбнулась. Не лишай его права быть рядом. Джинни опустила глаза, сжимая край пледа. — Я… я позвоню ему. Потом. Обязательно. Но сначала… сначала, наверное, нужно тебе рассказать. Иначе я… я, кажется, сойду с ума. Она замолчала, собираясь с мыслями. В маленькой палате, пахнущей лекарствами и цветами, стало совсем тихо. — Итак? — Это мама, — выдохнула Джинни, и это слово, родное и тёплое в другом контексте, сейчас прозвучало как приговор. Пэнси недоумённо моргнула, переваривая услышанное. — Мама? — переспросила она. — Молли Уизли? Джинни кивнула, чувствуя, как к горлу снова подкатывает колючий, противный комок. — Джинни, — тихо начала Пэнси, подавшись вперёд и сокращая расстояние между ними, — что значит… это «мама»? Она что-то… делала? Давала тебе какие-то зелья без моего ведома? Какие-то… настойки? Джинни вздрогнула всем телом, словно её ударили. — Нет! — выдохнула она. — Нет, что ты! Мама… она бы никогда… Она не стала бы… — голос её сорвался, предательски дрогнул. — Она не причинила бы мне вреда. Никогда. Она… она слишком сильно меня любит. По-своему. Она замолчала, тяжело и прерывисто дыша, и Пэнси взволнованно следила за её состоянием. — Мама… — голос Джинни понизился до шёпота, — мама была в ужасе. В настоящем, животном, всепоглощающем ужасе… когда мы с Гарри расстались. Она смотрела на свои руки, сжимающие и разжимающие пушистую ткань. — Она не поверила. Сказала, что это глупая ссора, что мы одумаемся, что это просто кризис, у всех пар так бывает. Она… она продолжала вести себя, будто ничего не изменилось. Когда он приходил в Нору, к Рону или ко мне… она накладывала ему полную тарелку, гладила по плечу, называла «сынок». Джинни облизнула губы. — А потом… потом я встретила Тео. И всё… встало на свои места. Я поняла, что значит настоящая любовь. Что значит, когда просыпаешься и первая мысль: не «когда же он уйдёт», а «скорее бы его увидеть». Когда всё ясно, как день. Она подняла на Пэнси глаза. — Мы с Тео поженились. Тайно. Магия, клятвы и несколько самых близких свидетелей. У нас получилось сохранить всё в секрете, ты и сама знаешь. Родным я сказала уже после всего. Она сделала крошечную паузу и перевела дыхание. — Я быстро забеременела. Это случилось почти сразу. Мы были так счастливы, так напуганы, так… полны надежд. И… мама не знала. О ребёнке. До самого последнего момента. Пока я не попала сюда, в Мунго, со всем этим… кризисом. Джинни судорожно сглотнула, и слёзы с новой силой хлынули из её глаз. — Я не могла… я просто не могла ей сказать! Я боялась, Пэнси. Боялась как никогда в жизни. Потому что каждый раз, когда она приходила к нам в гости, до того как это случилось… она смотрела на меня такими глазами. Такими… разочарованными. Полными скорби и укора. И говорила… говорила, что я совершила ошибку. Что я сломала нашу семью. Что Гарри был лучшим, что со мной случалось, а я… я всё разрушила. Что я эгоистка. Пэнси сглотнула и подумала, что с пациентом для специалиста по ментальному здоровью явно ошиблась. — Я так нервничала… так переживала… что в итоге оказалась здесь, в больнице. С угрозой выкидыша. И мама… мама пришла. Навещала меня. Каждый день. И каждый раз она ужасалась, что это случилось, что у меня такие проблемы. Говорила: «Видишь, Джиневра, твой организм сопротивляется. Организм умнее нас. Он не принимает эту ошибку. Он отторгает чужое». Пэнси стало холодно. — Я стала притворяться спящей, когда она приходила. Просто закрывала глаза и делала вид, что сплю. Чтобы не видеть её взгляда. Чтобы не слышать её слов. Но я всё равно слышала… Я слышала, как она тихо, едва слышно, бормотала у моей кровати, стоя надо мной. Думала, я не слышу. Думала, я сплю. Она шептала: «Муж неправильный, вот ребёночек и не держится». «Живот не для этого ребёнка». «Какой вырос эгоистичный цветок, мать родную не послушала, вот и расплачивается». Пэнси смотрела на Джинни, на измученную, загнанную в угол женщину, которая должна светиться от счастья, а не плакать, и чувствовала, как внутри неё закипает почти первобытная ярость. Ярость, смешанная с острой, щемящей жалостью. Она видела перед собой не сильную, легендарную волшебницу, которая летала на мётлах быстрее снитча и сражалась с Пожирателями наравне с братьями. Она видела перед собой загнанного в угол, перепуганного, обессиленного зверька, которого медленно, день за днём, травили самым страшным ядом: ядом материнского неодобрения, чувства вины и бесконечной, сжигающей изнутри обиды. — А потом… потом случилось это с Гарри, — голос Джинни дрогнул, и она снова всхлипнула. — И мама была в ярости. Просто в бешенстве. Она кричала, что Гермиона не пускает её к Гарри, что не помнит добра, что отгораживает его от семьи… А потом… потом она посмотрела на меня. Долго так, пристально, с такой… ненавистью? Или разочарованием? Я не знаю. И сказала… — она сглотнула, — …она сказала, что если бы мы с Гарри не разошлись, этого бы никогда не случилось. Что он был бы счастлив, сосредоточен, не кидался бы в первую драку, как бешеный, безрассудный идиот. Что он бы думал о том, что его ждёт дома, что его любят, что он нужен. А так… так ему незачем было возвращаться. Она замолчала, и эти слова, жестокие и несправедливые повисли в воздухе. Джинни смотрела на Пэнси широко раскрытыми, полными слёз и ужаса глазами. — Она сказала, что это я во всём виновата. Пэнси слушала затаив дыхание. Её сердце болело от этой исповеди. Она смотрела на Джинни и видела в ней не пациентку. Не Уизли. Не Нотт. Она видела женщину, которую предал самый родной человек. Она медленно протянула руку и накрыла ледяные, дрожащие пальцы Джинни. Не профессионально, не для того, чтобы проверить пульс, а по-человечески: чтобы передать ей хоть каплю своей силы, уверенности и тепла. — Джинни, — сказала Пэнси тихо, но твёрдо, — с сегодняшнего дня, с этой самой минуты, я ввожу полный запрет на посещение твоей палаты всеми, кроме твоего мужа. Я лично внесу это в твою карту и предупрежу дежурную смену. Никто не посмеет переступить порог этой палаты, кроме меня, целителей и Теодора. Джинни смотрела на неё широко раскрытыми глазами, в которых читались и огромное, всепоглощающее облегчение, и страх: а что же будет потом? — Но… но она же приедет… она будет требовать… скандалить… — Мне плевать, — отрезала Пэнси. — Ты под моей защитой, Джинни. И под моей личной ответственностью. Ты и твой ребёнок. И я не позволю никому причинить вам вред. Ни физический, ни моральный. Если твоя мать посмеет появиться здесь, я отправлю её прочь. Если она будет буянить, я вызову охрану. А Теодору я посоветую лично поговорить с ней и доступно объяснить, что будет, если она ещё раз приблизится к тебе без твоего согласия. Она сделала паузу, и её взгляд смягчился. — И вот что ещё, — Пэнси чуть наклонилась вперёд. — Если твои показатели стабилизируются и начнут улучшаться в течение следующих нескольких дней… я отведу тебя к Гарри. На пять минут, не больше. Я поговорю с Гермионой, объясню, что это нужно и тебе, и ему. Ты убедишься, что с ним всё в порядке. А он увидит, что ты о нём помнишь. Дрожащие губы Джинни медленно разошлись в слабой, робкой, но искренней улыбке. А затем её дыхание, только что такое прерывистое, судорожное, стало глубже и ровнее: успокаивающее зелье, наконец, начало действовать. Плечи Джинни расслабились и тяжело опустились, будто с них сняли неподъёмный груз. Она слабо кивнула, и её сухие, горячие пальцы едва ощутимо, ответно сжали ладонь Пэнси. — Договорились… — прошептала она едва слышно, её глаза слипались, веки тяжелели. — Спасибо, Пэнси… Спасибо тебе… Она не закончила. Её глаза закрылись сами собой, будто кто-то осторожно, ласково опустил на них невидимые шторы. Дыхание выровнялось, стало глубоким, спокойным, ровным: таким, каким оно должно быть у человека, которому не угрожает опасность. И впервые за долгие, изнурительные, полные страха, тревог и бессонницы недели глубокая, мучительная, почти судорожная складка между её бровями полностью разгладилась. Её лицо стало спокойным, умиротворённым, почти детским. Джинни уснула. Не тем тревожным, прерывистым, полным кошмаров сном под гнётом вины, обиды и леденящего страха за будущее, а глубоким, настоящим, исцеляющим сном. Пэнси ещё несколько минут сидела рядом, держала её руку, чувствуя лёгкую, едва уловимую пульсацию жизни под тонкой, бледной кожей. Смотрела на её лицо и думала. Думала о Молли Уизли. О женщине, которая вырастила семерых детей, которая потеряла одного из них в войну, которая сражалась с Пожирателями и видела смерть. О женщине, которую весь магический мир считал воплощением материнской любви и заботы. Знала ли она, какую чудовищную и сокрушительную силу имеют её слова? Понимала ли она, какой яд вливает в уши своей дочери, когда говорит, что та «сломала семью», а её ребёнок — «ошибка»? Осознавала ли, что каждый её вздох, покачивание головой и самое невинное слово ранит, калечит, разрушает хрупкую жизнь внутри Джинни? Если нет… если Молли Уизли действительно не осознаёт, что творит… Что ж, значит, настало время ей это доступно объяснить. Пэнси подумала о Теодоре Нотте, который был влюблён в свою жену до безумия. Она знала его характер. Знала человека, которым он был всегда. Знала, что он изменился после войны, ради Джинни… но она знала, что у него внутри. Гнев Тео был тихим, спокойным, но леденящим и ужасающим. Он никогда не кричал, не бросал вещи, не грозил кулаком или проклятиями. Он просто… действовал. Тихо, методично и безупречно. Так, что враг и не заметит, как окажется в западне. Если Пэнси скажет ему, что его жену психологически терзает собственная мать, Теодор сможет с ней поговорить. И его разговор будет… убедительным. Доступным. Спокойным. Таким, после которого Молли Уизли больше никогда не приблизится к дочери без разрешения. Пэнси бесшумно поднялась, ещё раз посмотрела на спящую Джинни и вышла из палаты.

***

Драко устроился на своём привычном «рабочем месте»: на неудобном, скрипучем стуле у кровати Гарри, который он за эти дни возненавидел всей душой. В руках он держал пухлую, потрёпанную папку со свежими отчётами из Аврората и с серьёзным видом зачитывал вслух самые заковыристые и нелепые моменты, краем глаза поглядывая на реакцию пациента. — …и тут, смотри, этот старый пройдоха, Макнагг, опять попался, — ворчал Драко. — На этот раз он пытался провезти в клетке для попугая малыша гиппогрифа-альбиноса. Представляешь? Живого гиппогрифа! В клетке для попугая! А когда его остановили, он начал утверждать, что это, цитирую: «редкая, выставочная порода белого перьевого, выведенная лично им в лаборатории». Белого перьевого, Поттер! Сколько он выпил перед этим? Гарри полусидел на подушках и слушал его с отсутствующим, рассеянным видом, глядя в выданный ему листок с расписанием физиотерапии на неделю. А затем он почти швырнул его в сторону. Движение было резким, почти озлобленным. Он шумно, с надрывом выдохнул, повернул голову к Драко, прищурился одним глазом (второй всё ещё был под бинтом) и хрипло откашлялся. — Ладно, Малфой. Хватит о твоих контрабандистах гиппогрифов, — прохрипел он. — Когда ты, наконец, перестанешь ходить вокруг да около и признаешься Гермионе? В своих чувствах, я имею в виду. Драко, который как раз собирался с пафосом перейти к истории о контрабанде волшебных леденцов, которые превращали язык в змеиный, а уши заставляли пускать мыльные пузыри, замер с открытым ртом. Его глаза округлились, брови поползли вверх. Он медленно закрыл рот, сглотнул колючий ком, внезапно подкативший к горлу, и аккуратно положил папку с отчётами на тумбочку. — В смысле, «признаешься»? — переспросил он, откинулся на спинку стула, принимая непринуждённую, почти расслабленную позу, и положил ногу на ногу. — Я… мы… всё, знаешь ли, понятно без лишних слов. Грейнджер умная девушка. Она прекрасно всё понимает. Она… она знает. — Понятно, — с нескрываемым сарказмом протянул Гарри. Он даже не пытался скрыть свою насмешку. — О да. Всё предельно ясно. Особенно когда вы сидите в её кабинете и делаете вид, что обсуждаете очередную дурацкую царапину. Драко, — его лицо вдруг стало серьёзным, почти суровым. — Нужно либо делать, либо не делать вообще. Сейчас. Потому что… — его голос неожиданно дрогнул, — …потому что никто не знает, что может случиться завтра. Абсолютно никто. Он замолчал, и тишина в комнате стала тяжёлой. — Вот я… — продолжил Гарри тихо, едва слышно. — Я тянул с Пэнси. Боялся, дурак. Боялся, что я не пара для такой, как она. Что я сломаю её, втяну в свои бесконечные разборки. Что она заслуживает лучшего, чем какой-то вечно влипающий в неприятности аврор, прославленный мальчик-который-выжил с кучей фобий. И что теперь? Сижу тут… как мешок с дерьмом, беспомощный, ни на что не годный… А она… Он не успел закончить. Он не успел договорить, потому что Драко резко и без предупреждения, наклонился вперёд и ударил его по руке. — Ай, проклятье лысого пикси! — Гарри охнул и уставился на Драко круглыми, как у совы, глазами. — Ты что, совсем сдурел, Малфой? У меня тут и так кости еле срастаются, всё болит, а ты… — Это за идиотские речи, Поттер, — холодно парировал Драко. Он с вызовом, почти по-мальчишески, демонстративно показал ему язык. — Пэнси, будь она на моём месте, ударила бы тебя куда сильнее. Она бы взяла у Гермионы её толстенный ежедневник и отходила тебя. Он наклонился ближе и заглянул Гарри в глаза. — Ты что, вообще не понимаешь, Поттер? — спросил он уже мягче, но в его голосе всё ещё звенел металл. — Ты ей нужен. Не герой. Не мальчик-который-выжил. Не знаменитость. Ты, Гарри. Просто… Гарри. Со своими страхами, сомнениями и этим дурацким шрамом, которых у тебя теперь два. Она уже сделала свой выбор. Осталось сделать его тебе. Гарри неловко потёр ушибленную руку, но возражать не стал. Он опустил глаза, уставившись на свои бледные, похудевшие пальцы, безвольно лежащие поверх одеяла. — Понимаю, — тихо, почти прошептал он. — Всё, слышишь, всё я понимаю. Но это… это просто ужасно сложно, Малфой. Когда ты вот такой, — он жестом, полным горечи и отчаяния, очертил пространство вокруг своего тела, — …немощный. Когда ты даже не можешь повернуться без стонов. А она… она красивая. Потрясающе, умопомрачительно красивая. Умная. Сильная. Вся такая… живая и настоящая. А я тут лежу, как бесполезное бревно, и даже поцеловать её не могу как следует, потому что… — его рука медленно потянулась к лицу, но он опустил её обратно. — Этот шрам… я сам смотреть на него не могу без содрогания. Он у меня самого вызывает отторжение, тошноту и брезгливость. А что уж говорить о ней… О женщине, которая привыкла к безупречной красоте, которая вращалась в кругу, где внешность — это… визитная карточка. Он замолчал. Горечь, тяжесть и глухая, безысходная неуверенность витали в воздухе, сгущаясь и становясь почти осязаемыми. Драко хотел было бросить очередную колкую, язвительную шутку, но слова застряли где-то в горле. Он видел боль, что живёт в душе и сжирает её, как кислота. Боль от собственного бессилия. Боль от собственного уродства, которое кажется вселенской катастрофой. Они поговорили ещё несколько минут о пустяках: о погоде, о том, что Рон, кажется, наконец, довёл до ума свой рецепт фирменного соуса и собирается передать его сюда, чтобы Гарри попробовал, о том, что в Министерстве кто-то случайно зачаровал автомат с кофе, и теперь вместо арабики из него вылетают жаворонки. А потом Драко потянулся и поднялся. — Ладно, герой, мне пора, — он взял папку с отчётами и криво усмехнулся. — Принесу тебе ещё несколько десятков отчётов, чтобы ты похихикал над ними и выбрал, что можно оставить, а что придётся переписывать. Гарри фыркнул и криво улыбнулся. — Давай, Малфой, катись уже, — сказал он ворчливо. — И… спасибо. За чай. И за компанию. И… подумай, ладно? Над тем, что я сказал. Над Гермионой. Сам же потом будешь локти кусать, что тянул. Драко кивнул, коротко, резко и не оборачиваясь, а затем вышел из палаты, тихо прикрыв за собой дверь. И тут же замер как вкопанный. Прямо перед ним, прислонившись к стене напротив и скрестив руки на груди, стояла Пэнси. Её щёки горели ярким, неестественным румянцем, а в глазах бушевала самая настоящая буря. Она смотрела на него с таким выражением, будто ей только что предложил вместо больничных коек поставить шезлонги, заменить все зелья на гоблинский самогон и отпустить всех пациентов на каникулы. Мозг Драко молниеносно сложил два плюс два. Её поза: ожидающая, почти хищная. Румянец на щеках: не от смущения, а скорее от едва сдерживаемого гнева. Глаза: горящие, почти бешеные. И то, как она смотрит на него, на эту дверь, которую он только что закрыл… Она слышала. Слышала всё. Широкая, невероятно довольная, почти наглая улыбка медленно расползлась по его лицу. — Ну что, Паркс, — протянул он. — Подслушивать у чужих дверей — это, знаешь ли, не очень красиво. Оскорбляет чувства пациентов и подрывает доверие к медицинскому персоналу. Он встал ровно напротив неё, тоже скрестил руки на груди, принимая зеркальную позу, и смотрел на неё сверху вниз, чувствуя, как всё внутри распирает от предвкушения. — Хотя, необходимо признать, иногда это бывает… весьма, весьма информативно. Особенно для тех, кто не решается зайти и спросить напрямую. Пэнси лишь бросила на него убийственный взгляд, полный такого презрения и бешенства, что Драко на мгновение испугался: а не подписал ли он себе смертный приговор? Но она ничего не сказала. Она просто оттолкнулась от стены с таким видом, будто собиралась в одиночку штурмовать хорошо укреплённую крепость, и решительно направилась к двери палаты Гарри. Драко проводил её долгим, задумчивым взглядом. Его улыбка стала предвкушающей. Мысленно он уже представлял себе сцену, которая сейчас развернётся за этой белой, безликой дверью. Кому-то, о да, кому-то сейчас будет не просто «бо-бо». Кому-то сейчас будет «очень-очень-очень бо-бо». И этот кто-то, кажется, только что подписал себе приговор, отказываясь от своего счастья, боясь быть недостойным. «Кстати, о бо-бо…» — мелькнула у него внезапная, озорная, почти мальчишеская мысль. — «У меня с утра что-то бок покалывало. Пустяк, конечно, ерунда. Но кто знает, что это может быть? Наверное, какая-то смертельная, неизлечимая болезнь. Срочно требуется тщательный, всесторонний осмотр. Самым лучшим, самым компетентным целителем. И, возможно, даже не один осмотр».

***

Дверь в палату Гарри с грохотом отлетела в сторону, со всего размаха ударившись о стену. На стене, наверное, осталась вмятина. В проёме, подобно маленькой, но невероятно опасной грозовой туче, возникла Пэнси. Она замерла на пороге, её руки были по-прежнему скрещены на груди, ноги расставлены на ширине плеч: поза воина, судьи и женщины, которая пришла вершить правосудие. В её глазах бушевал ураган, готовый обрушить всю свою мощь на единственного, беззащитного обитателя этой палаты. Гарри, вырванный из своих мрачных и тяжёлых мыслей, вздрогнул всем телом и удивлённо моргнул. А потом, осознав, кто перед ним, медленно, тяжело сглотнул. Он узнал этот взгляд. Это был не профессиональный взгляд, холодный и отстранённый. Это был взгляд женщины, чьё самолюбие, чувства и гордость были задеты до глубины души. Взгляд, который говорил: «Сейчас ты мне всё расскажешь. И я решу, заслуживаешь ли ты прощения». — Значит… — голос Пэнси был тихим, обманчиво-спокойным, таким тихим, что его можно было принять за шёпот. Но Гарри, со своим опытом, знал — это затишье перед бурей. Она медленно, плавно, почти лениво, как хищница перед прыжком, сделала один шаг вперёд, потом второй. — Значит, это правда? Я… очень красивая, потрясающая, умная и вообще? Да, Поттер? Гарри почувствовал, как по его спине побежали крупные, холодные, противные мурашки. Он «попал». Попал так, как, наверное, не попадал даже в самые страшные моменты войны. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, возразить, объяснить, что она всё не так поняла, что он имел в виду совсем другое, но из его пересохшего горла вырвался лишь бессвязный звук. — Я… Пэнси, послушай, пожалуйста… — он замотал головой. — Ты всё не так поняла! Ты неправильно истолковала мои слова! Я же… Я теперь вот такой! — он показал на себя дрожащей рукой. — Не герой. Не тот, за кого меня все принимают. Непонятно, сможет ли магия вернуть меня в строй. Непонятно, восстановлюсь ли я до конца. И… и вообще… Ты заслуживаешь кого-то целого. Сильного, красивого, здорового. Кого-то, кто сможет дать тебе всё. Кто будет с тобой на равных. А не… не это. Он снова, с тем же жестом, полным боли и отвращения, указал на себя: на неподвижные, укрытые тонким одеялом ноги, на изуродованное лицо. Каждое слово давалось ему с нечеловеческим трудом. Каждое слово, как острый, колючий ёж, царапало горло, когда он произносил его. Он пытался оттолкнуть её. Оттолкнуть, чтобы самому не сойти с ума от боли, если — когда — она уйдёт. Чтобы самому, наконец, принять то, что он, возможно, никогда больше не будет таким, как прежде. Пэнси закатила глаза и шумно выдохнула. Вот оно. Нахлынуло тогда, когда она не ожидала. — О Салазар, какой же ты… Я думала, что ты уже наконец-то смирился с неизбежным. Что ты уже понял, принял мысль, что я никуда, слышишь, никуда от тебя не денусь. Но ты, Поттер, ты умудрился меня удивить. Ты… ты неподражаем. Она не дала ему возможности продолжить свои жалкие, беспомощные, убивающие её оправдания. Она не стала спорить, не стала приводить доводы, не стала доказывать, что он не прав. Не стала утешать, говорить, что он «на самом деле красивый». Всё это было бы пустым, бессмысленным и оскорбительным для них обоих. Вместо этого она просто наклонилась и поцеловала его. Её губы — тёплые и мягкие — прижались к его — сухим и потрескавшимся. Поцелуй не был нежным, вопросительным или робким. Он был решительным, властным, почти яростным. Он смывал все его слова, страхи и горечь одним махом. Гарри замер. Его словно парализовало. Он не мог пошевелиться, не мог дышать, не мог думать. Он чувствовал тепло её губ, едва уловимый, сладкий, цветочный запах её духов и непоколебимую уверенность, которая через это простое, почти древнее прикосновение передавалась ему. Пэнси отстранилась всего на какой-то жалкий сантиметр, но для Гарри это расстояние показалось бесконечным. Её дыхание, тёплое, чуть прерывистое, касалось его губ и смешивалось с его. — Знаешь что, Поттер? — прошептала она. — Плевать я хотела на твои сомнения. Плевать я хотела на твои дурацкие страхи. Плевать я хотела на этот твой проклятый шрам. И на эти твои ноги, на которых, между прочим, ты обязательно побежишь за мной очень и очень скоро. Мне плевать, как ты выглядишь, кем ты был и кем станешь. И она снова поцеловала его. На этот раз дольше, настойчивее, увереннее. Это был поцелуй, который не спрашивал разрешения. Он заявлял права. Права на него. На его боль. На его страхи. На его будущее. Он стирал все границы, все сомнения, все «до» и «после», сметал перегородки между «здоровым» и «раненым», между «целым» и «сломанным». В этом поцелуе не было жалости. Была только нежность. Была неподдельная, неприкрытая, животная потребность в нём. В любом. В таком, какой есть. Сегодня. Завтра. Через год. Всегда. Когда Пэнси, наконец, оторвалась от его губ, в палате было тихо. Гарри лежал, не в силах пошевелиться, и смотрел на неё широко раскрытыми глазами. Его губы всё ещё хранили тепло её губ, а в груди, там, где ещё недавно бушевал ледяной ураган отчаяния, теперь закручивался странный, тёплый вихрь. Вихрь, в котором смешались и стыд за свои слова, и огромное, всепоглощающее облегчение, и невероятная, щемящая нежность, и какой-то мальчишеский восторг. Она его не бросила. Она не отвернулась. Она не побрезговала. Она пришла. Она его поцеловала. Она здесь, рядом. Она не уйдёт. Никогда. Пэнси выпрямилась, и весь её гнев, что бушевал в ней ещё минуту назад, куда-то испарился. Она потянулась к тумбочке, взяла баночку с лечебной мазью, которую каждое утром обновляла Гермиона, набрала немного на кончик пальца и принялась втирать её в багровую полосу на его щеке. — И не смей больше, слышишь меня, не смей, — сказала она спокойно, — нести и тем более думать такую чудовищную, оскорбительную ерунду. Иначе я заставлю тебя слушать твои слова очень и очень долго. Она чуть наклонилась, вглядываясь в шрам, оценивая результат, и добавила тише, совсем нежно. — И кстати, Поттер. Мне, знаешь ли, глубоко плевать, герой ты или нет. Эти твои дурацкие подвиги, спасение мира — это, конечно, очень впечатляет, но это не то, за что я… — она запнулась, подбирая слово, но потом продолжила твёрдо, — …за что я тебя выбрала. Мне нравится Гарри Поттер. Тот самый аврор, который рассказывает просто ужасные анекдоты про технику, от которых хочется плакать. И да, герой от тебя неотделим, это часть тебя, как эти шрамы… но я, знаешь ли, уже давно смотрю куда глубже. Туда, где настоящий ты. Гарри не ответил. Он не мог. Его душили слёзы. Он просто смотрел на неё влюблённым, обожающим, почти идиотским взглядом. И неловко, по-щенячьи, глупо и счастливо улыбался. Улыбался своим изуродованным, перекошенным ртом, и это было прекрасно.

***

Дверь в кабинет Гермионы открылась с едва слышным, деликатным щелчком: так открывают её, когда хотят войти незамеченным. Драко проскользнул внутрь, закрыл её за собой и на секунду замер, прислонившись спиной к тёплому дереву и уставившись на Гермиону с почти идиотской улыбкой. Гермиона, погружённая в изучение сложного графика терапии для Гарри, даже не подняла голову. Она сидела за столом, склонившись над пергаментом, и её палочка светилась мягким, золотистым светом, подсвечивая строчки. Гермиона вносила правки, делала пометки, сверялась с какими-то справочниками. Губы её были плотно сжаты. — Если ты снова пришёл жаловаться на порез на мизинце, я лично конфискую твою палочку, — пробормотала она. — А заодно заставлю тебя переписать все медицинские карты за последний месяц от руки, используя только перо и чернила. У меня, знаешь ли, тоже есть свои методы воспитания нахальных пациентов. — О нет, Грейнджер, — его бархатный, низкий голос прозвучал прямо у неё над ухом, обжёг шею горячим дыханием и заставил её вздрогнуть. — На этот раз всё куда серьёзнее. Я бы даже сказал, это трагический случай. Прежде чем она успела среагировать, Драко обхватил её за плечи со спины и прижался всем телом. Его подбородок удобно, будто там было его законное, предназначенное судьбой место, устроился в изгибе между её шеей и плечом. Он крепко, почти собственнически, прижал её к себе и замер. — Догадаешься, великолепнейшая из целителей, что сейчас, в эту самую минуту, происходит в палате твоего драгоценного друга? — прошептал он ей прямо в ухо. — Я почти уверен, что Пэнси, эта богиня возмездия, устроила там показательную расправу. Он там сейчас, наверное, мечется по кровати и проклинает тот день, когда решил стать аврором. Или, ещё лучше, ту минуту, когда решил назвал её «утончённой». Он отпустил её, позволив развернуться, и Гермиона увидела, как его лицо внезапно исказила мучительная, явно театральная гримаса страдания. Он с надрывным стоном прижал руку к своему левому боку. — Ай, бо-бо, — простонал он и закатил глаза. — Очень бо-бо. Вот здесь. В районе седьмого ребра. Требуется срочный, тщательный осмотр самым лучшим, внимательным… — Личным целителем, — закончила за него Гермиона, и её голос, несмотря на весь её профессиональный скептицизм, звучал мягко, почти ласково. Она закатила глаза. Но уголки её губ предательски поползли вверх, выдавая её с головой. — Ты неисправим, Малфой, — сказала она и покачала головой. — Ты абсолютно, совершенно, безнадёжно неисправим. Они устроились на маленьком, тесном диванчике в углу кабинета. Гермиона, всё ещё храня на лице маску профессиональной отстранённости, провела над ним быструю, но тщательную диагностику. Светящиеся, голубоватые руны, закружившись вокруг его тела, послушно вспыхнули и… не показали ровным счётом ничего. Ни одного затемнения, разрыва или тревожной пульсации. Здоровый, сильный, молодой организм. — Ничего, — вздохнула она, зная, что так и будет. — Абсолютно ничего. Ты здоров, как… — Как магл? — подсказал он с ухмылкой. — Как гиппогриф, — поправила она. — Так зачем ты пришёл, Драко? Только не говори, что соскучился. Не хочу тебя обидеть, но у меня работы просто непочатый край. Он не ответил. Просто смотрел на неё. И в этой тишине, уютной, почти домашней, нарушаемой лишь тихим, монотонным тиканьем старых часов на стене, настроение между ними постепенно и незримо менялось. Уходила шутливость, лёгкость и привычная, безопасная ирония, что служила им щитом. На их место приходило что-то другое. Более глубокое. Более серьёзное. — Знаешь, Грейнджер, — Драко заговорил первым, и его голос был уже не насмешливым, а тихим и задумчивым. — Я тут подумал… о Пэнси и Поттере. Я… я даже не могу представить, что сейчас чувствует она. Быть на её месте. Видеть человека, который тебе дорог, в таком чудовищном, беспомощном состоянии… И слышать, как этот идиот, этот благородный, самоотверженный дурак, пытается оттолкнуть, потому что считает себя недостойным… Он замолчал, и его лицо стало серьёзным, почти суровым. Драко протянул руку и осторожно, почти невесомо, накрыл её ладони, лежащие на коленях, своими. Его пальцы легли на её бледную, прохладную кожу согревая. А потом легонько, едва ощутимо сжал их, будто пытался передать ей что-то важное без слов. — Слушай, — он начал, и в его голосе появилась непривычная серьёзность. — Я не могу пообещать тебе, Грейнджер, что никогда не вернусь с дежурства без царапины или синяка. Это… это часть работы. Часть того, кто я есть. Я аврор. Я лезу в опасные места, ловлю опасных преступников, иногда попадаю под проклятия. Это… это моя жизнь. Он сжал её руки чуть сильнее, и их глаза встретились. — Но я могу пообещать тебе одну вещь, — его голос стал твёрже. — Я клянусь тебе, что буду стараться. Очень стараться. Буду проверять каждый угол перед тем, как войти. Буду сто раз думать, прежде чем сорваться с места. Буду очень, очень внимательным. Буду помнить, что теперь у меня есть кое-что очень, очень ценное. Кое-что, ради чего стоит возвращаться домой целым и невредимым. Вернее, — он чуть наклонил голову, — кое-кто. Он отпустил одну её руку и ласково, почти интимно, провёл большим пальцем по её щеке. Затем он зажмурился, будто готовился нырнуть в ледяную воду или признаться в чём-то очень, очень страшном. Его кадык дёрнулся. А потом он выпалил быстро-быстро, скороговоркой, не открывая глаз, как будто боялся, что если увидит её реакцию, то не сможет закончить: — Грейнджер… Ты пойдёшь со мной на свидание? Настоящее. Не в твой кабинет с кофе и не в кафетерий. А куда-нибудь, где нет больных, мониторов и запаха зелий. В ресторан. Или в парк. Или… я не знаю, куда обычно ходят нормальные, обычные, не занятые спасением мира люди. Он замолчал, тяжело и шумно дыша. А потом, не выдержав неизвестности, приоткрыл один глаз и с надеждой, почти со страхом, уставился на неё. — Я подумал, что с нашей общей, просто феноменальной удачей… — он усмехнулся, но усмешка вышла нервной, — …я должен был спросить именно так. Быстро. Пока какая-нибудь очередная напасть, стихийное бедствие или несчастный случай не обрушились на нас с неба. Пока никто не пострадал. Пока вызов не раздался. Он сделал глубокий вдох. — Грейнджер, — повторил он уже медленно. — Ты пойдёшь со мной на свидание? Сердце Гермионы пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. Радость разлилась по её груди тёплой волной. Все её сомнения и страхи перед будущим, вечные мысли о том, «как это будет выглядеть» и «что подумают другие», разом испарились. — Да, Драко, — прошептала она. — Да, я пойду с тобой на свидание. Она не стала ничего больше говорить. Не стала уточнять, куда, когда и во сколько. Не стала строить планы. Всё это было потом. Сейчас было только «да». Только согласие. Только обещание. Он выдохнул. Выдохнул с таким огромным, всепоглощающим облегчением, будто только что в одиночку одержал победу в самой тяжёлой и кровопролитной битве в своей жизни. Его лицо озарилось улыбкой. — Мой личный целитель, — сказал он, снова становясь собой: слегка наглым, самоуверенным, но таким родным. — Кажется, мне срочно требуется помощь. Искусственное дыхание. Методом «рот в рот». И, боюсь, мне потребуется целый курс, чтобы прийти в себя. Гермиона хихикнула, потянулась к нему и поцеловала. Поцелуй был коротким, невесомым, почти целомудренным, но в нём было столько тепла и обещаний, что Драко, прикрыв глаза, замер, наслаждаясь этим мгновением. — Помнится, ещё зимой, — прошептала она ему в губы, — ты заявлял, что отношений между целителем и аврором быть не может. Что это неправильно, неэтично и непрофессионально. Что это подрывает авторитет обоих. И что же, позволь спросить, изменилось? — Всё изменилось, — он пожал плечами и обнял её, прижимая к себе. — Я увидел тебя по-новому. Я увидел тебя не просто как блестящего, несравненного целителя. Я увидел тебя как женщину. Уставшую, испуганную, но такую сильную. Такую… живую. Такую… — Такую какую? — полюбопытствовала она и лукаво прищурилась. — Такую мою, — просто сказал он. — Я увидел тебя и понял, что все мои прежние доводы — это просто чушь, трусливые отговорки, за которыми я прятал свой страх. Страх быть отвергнутым. Страх не справиться. Страх, что ты… что ты не захочешь связывать свою жизнь с таким, как я. Он вздохнул, обнимая её крепче, утыкаясь носом в её макушку и вдыхая запах волос. — Я… И тут его аврорский значок громко, резко и назойливо завибрировал, разрывая их хрупкое счастье в клочья. Драко замер, закатил глаза к потолку с таким видом, будто взывал к высшим силам, и с чувством глубокого смирения вздохнул. — Ну вот, — сказал он, — опять. Как только мы остаёмся вдвоём, как только пытаемся побыть нормальными людьми… Вселенная, видите ли, считает это неуместным. Ей, видите ли, нужны герои. Он нехотя, с видом человека, которого отрывают от самого важного дела в жизни, отстранился, нажал на значок и рявкнул в него раздражённым, полным досады голосом: — Малфой слушает. И это должно быть очень, очень важное дело! Ответа Гермиона не расслышала, но лицо Драко, такое расслабленное и счастливое минуту назад, мгновенно стало серьёзным. — Понял, — коротко бросил он и нажал на значок. — Вызов, — виновато сказал он Гермионе. — Ничего серьёзного, но требуется моё присутствие. Где-то в центре сумасшедшая старуха угрожает проклясть Министра, если ей не вернут любимого кота, которого, по её словам, похитили авроры. — Это… это звучит довольно серьёзно, — слабо улыбнулась Гермиона. — Это звучит как очередной безумный вторник, — вздохнул Драко. — Ладно, Грейнджер. Свидание откладывается, но не отменяется. Я позвоню. Как только разберусь с этим… проклятием и похищенным котом. Он наклонился, быстро, но нежно, поцеловал её в лоб, и, прежде чем она успела ответить, исчез в вихре трансгрессии. Гермиона осталась одна в своём кабинете, на маленьком, тесном диванчике. Она прикоснулась кончиками пальцев к губам, которые ещё помнили его поцелуй, и улыбнулась. Улыбнулась долгой, светлой, счастливой улыбкой, полной надежды и терпеливого ожидания. Она подождёт. Она умеет ждать.