Я опаздываю на свидание

Воздух в маленьком кабинете Пэнси, куда они сбежали от посторонних глаз, устав от бесконечного круговорота тревог, анализов и тяжёлых разговоров, был наполнен совершенно особенным, успокаивающим ароматом. Пахло свежезаваренным чаем с бергамотом и тёплой, почти осязаемой атмосферой доверия, которая устанавливается только между очень близкими людьми, прошедшими через огонь и воду. Гермиона, свернувшись калачиком в глубоком кожаном кресле, поджав под себя ноги и кутаясь в мягкий, пушистый плед, что Пэнси всегда держала для гостей, только что закончила свой рассказ. Он был сбивчивым, полным смущённых пауз и неловких жестов. Она говорила о Драко, о том, как он выпалил своё приглашение на одном дыхании, боясь, что если сделает паузу, то Вселенная снова подкинет им очередное испытание. О том, как её сердце, это глупое, непослушное сердце, совершило в груди такой кульбит, что она на секунду испугалась, не случился ли у неё инфаркт. О том, как она, краснея, как школьница, которой не была уже много лет, согласилась. Пэнси слушала, подперев голову рукой. На её бледном и уставшем лице играла лёгкая, понимающая улыбка. — Наконец-то, — выдохнула она, когда Гермиона замолчала. — Это прекрасно, дорогая. Абсолютно, совершенно прекрасно. Я так за вас рада. Они на мгновение замолчали, погрузившись каждая в свои мысли. Тишина была не тяжёлой, а, напротив, очень уютной, наполненной теплом и пониманием. Затем разговор, как это часто бывает между старыми друзьями, плавно, почти незаметно перетёк на другую тему: на Гарри. — Он идиот, — констатировала Пэнси, и в её голосе не было ни капли злости, а была лишь тёплая и усталая нежность. — Но он мой идиот. И я с ним разберусь. Обязательно. Как только он встанет на ноги и перестанет валять дурака. И вдруг разговор снова вернулся к началу. К приглашению Драко. Гермиона поставила свою кружку на столик и шумно вздохнула. Она смотрела на свои руки, лежащие на коленях, и её пальцы нервно теребили край пледа. — Я понимаю, что вроде как… не нарушаю никаких этических норм, — начала она. — Он не мой пациент. Формально. По документам. Он просто… аврор, который иногда заходит поболтать. Но, Пэнси, если у нас… если у нас что-то получится… Если это перерастёт во что-то большее… Она подняла на подругу глаза и криво улыбнулась. — Смогу ли я, когда это потребуется, когда это случится — а оно случится, я знаю, — быть его целителем? Смогу ли я быть беспристрастной, холодной и расчётливой? Взять в руки палочку, когда он будет лежать передо мной с раной, и не поддаться панике? Не дать чувствам затмить разум, не позволить страху сковать руки? Для Гермионы, которая строила свою жизнь вокруг науки и знаний, профессия была не просто работой. Это было её любимым делом, смыслом и способом быть полезной миру. И мысль о том, что чувства могут помешать ей спасти жизнь, была для неё настоящим кошмаром. Пэнси внимательно посмотрела на неё. — Гермиона, — сказала она тихо, но твёрдо, — тебя сделали главным целителем отделения не потому, что ты прошла войну. И не потому, что ты подруга Гарри Поттера. И не потому, что ты когда-то сражалась с троллем в школьном туалете. Она чуть подалась вперёд. — А потому, что ты — единственный человек здесь, который никогда, слышишь меня, ни разу, даже мысленно, не делал разницы между «своими» и «чужими». Для тебя пациент — это всегда просто пациент. Умирающий Пожиратель смерти и новорождённый ребёнок для тебя — звенья одной цепи, когда ты берёшься за работу. Твой мозг и твоя палочка работают отдельно от твоего сердца. Всегда. И в этом твоя величайшая сила. Она улыбнулась, и в её глазах зажглись тёплые искорки. — А что касается паники… Ты думаешь, я не паниковала, когда увидела Гарри? Но мои руки… мои руки не дрогнули. Потому что я знала, что должна делать. Знание было сильнее страха. И любовь, Гермиона… — она сделала паузу, — …любовь не делает тебя слабой, как думают многие дураки. Она даёт тебе ещё больше причин быть сильной. Чтобы защитить. Чтобы спасти. Чтобы не дать умереть тому, кто тебе дорог. Гермиона слушала затаив дыхание и чувствовала, как тяжесть, что давила на плечи, отпускает. Она смотрела на Пэнси и чувствовала, как внутри неё устанавливается тишина. Тёплая, спокойная, уверенная тишина. — Ладно, — сдалась она и коротко улыбнулась. — Возможно, ты права. — Я всегда права, — парировала Пэнси. — Это аксиома. Так когда же вы, наконец, идёте на это долгожданное, эпическое свидание? Нужны детали, женщина! Место, время, что на тебе будет, какой у него галстук, какое вино закажете… Я должна знать всё! Гермиона пожала плечами. — В том-то и дело, что… — она закатила глаза, — …он, видите ли, хочет меня удивить. — О, это восхитительно, — пропела Пэнси и потёрла руки. — Малфой и сюрпризы. Это может быть что угодно: от полёта на драконе до ужина при свечах в Запретном лесу. Я в предвкушении. — Вот и я… — начала было Гермиона, но не успела договорить. В этот самый момент из кармана её халата раздался звук. Резкий, пронзительный и леденящий душу. Тот самый, который они с Пэнси слышали сотни, тысячи раз за годы работы. Гермиона замерла на полуслове. Её плечи, только что такие расслабленные, бессильно опустились. Она издала короткий, горький смешок, запустила руку в карман и достала маленький серебристый значок, который отчаянно вибрировал и пульсировал кроваво-красным светом, отбрасывая на её бледное лицо зловещие алые блики. — … но, как видишь, — закончила она с тяжёлым вздохом, — снова сработал этот проклятый значок. Мерлин, такое чувство, что сама Вселенная ополчилась против нас! Какой-то высший разум, сидящий там, наверху, нажимает на кнопку «экстренный вызов» каждый раз, когда мы пытаемся пойти дальше. — О, даже не думай так, дорогая! — фыркнула Пэнси, хотя в её глазах тоже промелькнула тень досады. — Что поделать, раз у нас такая работа… не проклинать же нам небеса за то, что мы нужны людям. Представь, будь ты скучающим клерком в Министерстве, перекладывающим бумажки, всё было бы куда проще. Но куда скучнее. Гермиона хмыкнула на последние слова Пэнси и, тяжело вздохнув, сбросила с ног тёплый плед, чувствуя прохладу больничного воздуха. Она поднялась, и мысли о свидании, платьях, ресторанах и сюрпризах были отодвинуты в самый дальний уголок её сознания. Сейчас она была главным целителем, а не девушкой, ждущей встречи с парнем. — Я напишу тебе или позвоню, Пэнси, — она улыбнулась возле двери и, обернувшись на пороге, добавила с самым невинным видом, на который была способна. — Кстати… маленький профессиональный совет от старшего коллеги: поцелуи, знаешь ли, положительно влияют на динамику выздоровления пациентов. Прописываю их Гарри. Как можно больше. В неограниченных количествах. Пэнси, которая в этот момент как раз подносила ко рту кружку с чаем, издала сдавленный и смущённый писк, затем поперхнулась, закашлялась и уставилась на неё. — Грейнджер, ты!.. — начала было она, но дверь уже захлопнулась, а из-за неё донёсся тихий смех Гермионы. Пэнси покачала головой, но на её бледных щеках уже расцвёл румянец смущения. Она провела рукой по лицу и закатила глаза: — Салазар, за что мне это… Она невыносима. И я её обожаю.

***

Солнечный свет ложился золотыми, ласковыми пятнами на белые стены, на пушистый плед, в который куталась Джинни, на её бледные, исхудавшие руки, что лежали поверх одеяла. Она прислушивалась к тихому, монотонному гулу больницы за дверью: далёким шагам, приглушённым голосам, едва слышному писку мониторов, и впервые за долгое время в её груди не было привычной тревоги. Покой, который она ощущала сейчас, был хрупким, как мыльный пузырь, и таким желанным, как глоток воды в пустыне. Она боялась дышать и шевелиться, чтобы не спугнуть это долгожданное чувство безопасности. Дверь бесшумно приоткрылась, и в палату проскользнула знакомая фигура. Тео замер на пороге, будто боялся нарушить эту благословенную тишину, и окинул её внимательным взглядом. На его губах играла нежная, любящая улыбка, которая смягчала строгие, почти суровые черты, делая его похожим на мальчишку, а не на утончённого и циничного аристократа. Он подошёл к кровати, опустился на край и осторожно обнял Джинни, прижимая её к своей груди. Тео прижался губами к её виску и шумно, с наслаждением, вдохнул знакомый и родной запах её волос. Затем он отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо, и его тёплые ладони легли на бледные и впалые щёки. Его большие пальцы огладили её скулы, и он, наклонившись, поцеловал её в кончик носа. — Ну что, как наш маленький проказник? — ласково спросил он. Джинни почувствовала, как по её телу, от макушки до самых пят, разливается долгожданное и исцеляющее спокойствие. Она положила свою руку поверх его ладони и медленно опустила её на свой живот. — Хорошо, — тихо ответила она, и её губы дрогнули в слабой, но искренней улыбке. — Нам… уже лучше. Гораздо лучше. — Я в курсе произошедшего, Джинни, — спокойно сказал он. — Я поговорил с твоей матерью. Сегодня утром. Джинни вздрогнула. Она почувствовала, как внутри всё снова сжалось в тугой и болезненный узел. Леденящий страх накрыл её с головой. Она попыталась отвести взгляд, спрятаться и уйти в себя, но Тео не позволил. Он мягко, но настойчиво сжал её подбородок и повернул её лицо к себе, заставляя смотреть в глаза. — Всё общение с ней, — продолжил он, — отныне будет происходить только в моём присутствии. Или в присутствии нашего домового эльфа. Без исключений. Я так решил. И это не обсуждается, любимая. Он видел, как её глаза наполнились слезами: не горькими, а какими-то светлыми и освобождающими. — Твоя мать пыталась… брыкаться. Говорила, что я не имею права, что она тебя родила, что она хочет как лучше. Но я был достаточно жёстким. Достаточно откровенным. Я сказал ей всё, что думаю. Я сказал ей, что она потеряла право на своё мнение о нашей семье, браке и ребёнке в тот самый момент, когда позволила себе произнести те мерзкие, грязные и убийственные слова. Сказал, что каждое из них было ножом, острым, холодным ножом, направленным не просто в тебя. В нашего будущего ребёнка. В нашу жизнь. Джинни не выдержала. Она кивнула и прикрыла глаза, чувствуя, как две горячие, предательские слезинки всё же выскользнули из-под ресниц и медленно покатились по щекам. Она поникла, обмякла, и Тео снова притянул её к себе, позволяя уткнуться лицом в плечо. Он гладил её по спине, медленно, ритмично, круговыми движениями, и шептал глупые, успокаивающие, ничего не значащие и от этого такие важные слова, которые всегда шепчут испуганным детям. — Я знаю, что это тяжело, — пробормотал он и поцеловал её в макушку. — Я знаю, что это больно. Я знаю, что это невыносимо. Но послушай меня, Джинни. Послушай очень внимательно. Я обещаю тебе. Я клянусь тебе… Я никогда и никому не позволю обижать тебя. И нашего малыша. Никто, даже твоя мать, даже сам Мерлин, не имеет права отравлять наше счастье. Никто. И я прослежу за этим. Он говорил это с такой абсолютной, несокрушимой и почти пугающей уверенностью, что ей не оставалось ничего другого, кроме как верить. Тео был её скалой, крепостью и тихим, надёжным, защищённым от всех ветров пристанищем, где она могла опустить свой щит и просто быть: слабой, испуганной, но любимой. Затем он отстранился, и его лицо, только что такое суровое и сосредоточенное, снова озарила тёплая и любящая улыбка. Он подмигнул ей, и в его глазах вспыхнули искорки. — А теперь, миссис Нотт, — торжественно сказал он, — по разрешению твоего грозного целителя, я принёс вам кое-что… Он потянулся к тумбочке и взял небольшую, изящную коробку, перевязанную атласной лентой цвета слоновой кости. Открыв её, Тео показал ей два идеальных, покрытых блестящей, зеркальной шоколадной глазурью эклера. — Из той маленькой кондитерской в Косом переулке, что на углу. Я подумал, тебе это нужно, любимая. Джинни смотрела то на него, то на эклеры, и её сердце переполняла такая нежность, что у неё снова защипало в глазах. В этом простом, но таком важном жесте было больше любви, заботы и защиты, чем в тысячах громких и красивых, но ничего не значащих слов. Она медленно, словно боясь разрушить это хрупкое волшебство, взяла один из эклеров. Её пальцы чуть дрожали. Она поднесла его к губам и откусила крошечный кусочек. Сладкий, нежный, сливочный вкус заполнил её рот, и она закрыла глаза. Но это была не просто сладость. Это был вкус свободы. Вкус защиты. Вкус светлого, безоблачного будущего, где их ребёнок будет расти в атмосфере любви, а не в холоде упрёков и обесценивания. — Спасибо, — прошептала она и откусила ещё кусочек. Тео просто улыбнулся в ответ и ласково погладил её по щеке, смахивая слезинку. — Я подумал, — сказал он задумчиво, — если Пэнси, конечно, разрешит, и если твои показатели будут хорошими… мы могли бы отправиться к морю. На недельку-две. Слушать, как волны шумят. Дышать солёным ветром. Что скажешь, любимая? Джинни прислонилась к нему и тихо, едва слышно, прошептала: — Куда захочешь, Тео. Хоть на край света. Лишь бы вместе. Лишь бы ты был рядом.

***

Сердце Гермионы пропустило удар, когда на экран магофона вспыхнул от сообщения. Д: Грейнджер, я тут немного… ладно, скажу честно, безумно занят. Поэтому не смогу навестить моего любимого, самого прекрасного целителя сегодня и завтра. И, возможно, послезавтра. Прости. Г: Оу. Что случилось? Что-то серьёзное? Д: Мы все, вся команда, работаем над тем дурацким делом о нападении на Луну и Блейза. Есть информация, пока неподтверждённая, но вроде надёжная, что они хотели напасть ещё и на Тео. И на других. Г: На Пэнси? Д: Да. И на Пэнси тоже. Умоляю, ни слова Поттеру. Он и так на нервах, а тут ещё такое. Всё под контролем. Обещаю. Г: Ты предупредил Пэнси? Д: Лучше. Я организовал охрану. Круглосуточную. Без её ведома, конечно, она бы заартачилась. Г: Будь осторожен, ладно? Очень, очень осторожен. Не геройствуй. Не лезь под проклятия. Ты мне нужен… живым и здоровым. Д: Не волнуйся, Гермиона. Со мной всё будет хорошо. Я, знаешь ли, тоже кое-кого очень хочу увидеть. И быть целым и невредимым. Г: Я не могу не волноваться, Драко. Ты же в моём личном списке пациентов. И вообще… мы ещё не сходили на свидание. Д: Я тут подумал… Мы должны выбросить к соплохвосту наши магофоны и аврорские значки, когда будем вместе. Вместе. Они — наши главные враги. Они мешают нам жить. Это факт. Г: Я согласна. На все сто процентов. Мы так и сделаем. Кстати, ты так и не сказал, куда именно мы пойдём. Д: Это сюрприз. Г: Если ты забыл, я терпеть не могу сюрпризы. Они всегда заканчиваются плохо. Особенно если вспомнить нашу историю с этими значками… Д: Это ты права. Ладно, кто я, чтобы скрывать от тебя такое… Мы идём в «Золотой гиппогриф». Гермиона уставилась на экран, не веря своим глазам. Г: Ты смеёшься… Ты не можешь быть серьёзным, Драко! Это же… Д: Что? Я совершенно, абсолютно серьёзен. Я уже забронировал там столик. На эти выходные. Или тебе не нравится? Г: Это безумно дорого! Там столик заказывают за полгода! Д: Я слышал, как ты говорила Пэнси, что хотела бы сходить туда. И запомнил. Так что наше первое свидание, Грейнджер, состоится именно там. Запомни этот день. И приготовь самое красивое платье. Г: Ты ненормальный. Ты просто сумасшедший, Малфой. Д: А вот и неправда! Просто хочу, чтобы всё было шикарно. Как ты и заслуживаешь. Г: … Д: Гермиона? Г: Да? Д: Порадуешь бедного аврора, который уже несколько дней живёт на кофе и честном слове? Г: ? Д: Пришли мне фотографию. Г: Мою? Д: Можешь, конечно, и мою… но вообще-то я хочу твою. Поставлю на заставку. Буду смотреть на тебя в перерывах между поимкой преступников. Г: Минуточку… Д: Ты такая красивая… Может, к соплохвосту эту засаду? И преступников. И отчёты. И весь этот дурацкий мир. Я хочу поцеловать тебя нормально. Без воя сирены, без вибрации значков, без тревожных вызовов. Просто поцеловать. Долго. Как следует. Г: Я тоже. Мы сегодня разговаривали с Пэнси, и я пришла к выводу, что Вселенная против нас. Она делает всё, чтобы мы были вместе, но при этом постоянно вставляет нам палки в колёса. Это заговор. Д: ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! Выброси из своей прекрасной головы эти дурацкие мысли. Просто полоса такая. Чёрная. Она закончится. И начнётся белая. Г: А ты пришлёшь мне своё фото? Д: Конечно. Секунду. Через мгновение пришло фото. Драко стоял у стены в каком-то тёмном переулке, на фоне вечернего неба. На нём была простая, чёрная, слегка расстёгнутая рубашка, рукава закатаны до локтя, обнажая сильные, жилистые предплечья. Его волосы были слегка растрёпаны, а на лице она видела усталую, но обаятельную полуулыбку. Г: Почему ты всегда выглядишь так, словно только что сошёл с обложки журнала? Ты там преступников ловишь или позируешь? Д: Тебя, Грейнджер. Только тебя. Я ловлю твой взгляд. Твою улыбку. Твоё сердце. Она замерла, перечитывая эти слова, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец. Д: Не скучай, красавица. Я побежал. Работа не дремлет. А я хочу поскорее с ней разобраться и вернуться к тебе. Гермиона положила магофон на стол, откинулась на спинку стула и нахмурилась, глядя в одну точку на противоположной стене. Её сердце было не на месте. Оно колотилось где-то в груди: неровно, тревожно и сбивчиво, как загнанная птица в тесной клетке. Было такое липкое, неприятное, леденящее душу ощущение, что что-то должно произойти. Что-то нехорошее. Что-то, что перечеркнёт все их планы. Может, это из-за слов Драко? Что выслеживали не только Луну и Блейза, но и других. Что все, кто ей дорог, находятся под ударом? А она здесь, в своей безопасной, уютной и стерильной больнице, и ничего не может сделать. Гермиона сжала виски пальцами и тяжело вздохнула. Нет. Так не может продолжаться. Всё будет хорошо. Должно быть хорошо. Её смена, эта бесконечная, изнурительная смена, давно уже закончилась. Можно и нужно отправиться домой. Заварить чай. Принять душ. Провалиться в сон и надеяться, что завтрашний день будет лучше. Гермиона медленно, почти механически, принялась складывать разбросанные по столу бумаги в аккуратные и ровные стопки. Она погасила магические светильники и переоделась. «Всё хорошо, — твердила она себе мысленно, запирая дверь кабинета. — С Джинни и её ребёнком всё хорошо, как сказала Пэнси. Луна и Блейз в безопасности. Пэнси почти не отходит от Гарри… Со всеми всё будет хорошо». Дорога домой слилась в размытое, смазанное пятно уличных фонарей: жёлтых и оранжевых, расплывающихся в мокром от недавнего дождя стекле такси. А квартира встретила её привычной и родной тишиной. Тишиной, в которой не было ни стонов пациентов, ни писка мониторов, ни криков перепуганных целителей. Приняв душ и облачившись в пижаму, Гермиона, наконец, утонула в подушках. Она медленно отключалась, погружаясь в долгожданный, исцеляющий покой. Веки наливались свинцом, сознание, уставшее от бесконечных тревог, начало уплывать в тёплые объятия забытья. И в этот самый момент на прикроватном столике завибрировал её магофон. Светящийся экран осветил её сонное лицо голубоватым свечением. Всего одно сообщение. От Драко. «Спокойной ночи, красавица». «И тебе спокойной ночи. Возвращайся, пожалуйста, целым и невредимым. Ты мне обещал». Она положила магофон обратно и снова закрыла глаза. На этот раз сон пришёл мгновенно: глубокий, безмятежный, не омрачённый страхами и кошмарами.

***

Дверь в палату Гарри отворилась с привычным, едва слышным скрипом, впуская внутрь неудержимый и яростный вихрь энергии в миниатюре по имени Пэнси Паркинсон. На её бледном, уставшем, но таком красивом лице играла лёгкая, почти торжествующая улыбка, которая, впрочем, мгновенно испарилась, стоило ей увидеть выражение его лица. Гарри полусидел на кровати, подложив под спину высокие подушки. Его густые, чёрные брови были гневно сведены к переносице, а взгляд, упрямый, колючий, был прикован к противоположной стене, которую он, казалось, ненавидел всей душой. Он был похож на обиженного, капризного ребёнка, у которого отняли любимую игрушку, и это сходство — такое нелепое и странное для взрослого, сильного мужчины — вызвало у Пэнси громкое и откровенное фырканье. — Мерлина ради, Гарри, — произнесла она. — Ты опять? Снова, в который уже раз, устраиваешь нам тут свой коронный спектакль? «Великий Страдалец Гарри Поттер и его бесконечная борьба с безликими стенами»? Пэнси не стала медлить. Не стала заходить издалека, прислушиваться к его настроению или подбирать правильные слова. Пара стремительных шагов, и она оказалась рядом с его кроватью. Прежде чем Гарри успел открыть рот, чтобы издать хоть один возмущённый звук, её тонкие, прохладные пальцы дотянулись до его здоровой щеки и ущипнули. Совсем по-детски, не больно, но с такой нежностью, что у него предательски ёкнуло сердце. — Ай! — воскликнул он больше по привычке, чем от физической боли. Его рука инстинктивно потянулась к лицу, но он остановил её на полпути, смущённый и растерянный. Но Пэнси уже не обращала на него внимания. Она устроилась на краю его кровати так близко, что её бедро, обтянутое тканью форменных брюк, касалось его ноги, укрытой тонким одеялом. Пэнси прижалась к его боку, положила голову ему на плечо и замерла. И эта внезапная, такая резкая смена настроения была разительным, почти пугающим контрастом с тем, чего он ожидал. Несколько секунд она просто сидела так, молча, позволяя тишине затянуться, позволить ему успокоиться, почувствовать её тепло, дыхание и присутствие. А затем произнесла спокойно, почти отстранённо, глядя куда-то в пространство перед собой, на играющие на стене солнечные зайчики: — Моё терпение, Поттер, я тебе скажу откровенно, вовсе не безгранично. Я могу терпеть твоё утреннее ворчание, могу выносить твои дурацкие, плоские анекдоты про бытовую технику, могу даже закрывать глаза на твоё детское упрямство. Но если всё это, — она сделала жест рукой, охватывая их обоих, — …если всё это тебе, Поттер, на самом деле не нужно… если я тебе не нужна… то я, знаешь ли, навязываться не буду. Я вернусь в своё отделение. Просто уйду. Без скандалов. Без истерик. И всё будет как раньше. Она сказала это без упрёка, обиды или горечи в голосе. Просто как факт, как данность, как нечто само собой разумеющееся. И именно эти спокойные, почти равнодушные слова — «я уйду, если я тебе не нужна» — подействовали на Гарри сильнее крика, слёз и упрёков. Он почувствовал, как что-то внутри него сжалось в тугой и болезненный комок. Комок стыда. Комок внезапного, леденящего страха. Страха её потерять. Он не стал ничего говорить. Слова застряли в горле, перекрытые колючим, противным комком. Вместо этого он обхватил её плечи своей рукой — той, что уже слушалась его чуть лучше и увереннее — и с силой, в которой была вся его накопившаяся за эти дни боль, глухая и бессильная злоба на себя и весь мир и тоска, притянул Пэнси к себе, прижимая к своей груди так крепко, как только мог. И поцеловал. В этом поцелуе было всё, что он не мог и не умел выразить словами: «Прости меня, дурака». «Не уходи, пожалуйста». «Ты мне нужна больше воздуха». «Я так боюсь». «Боюсь, что никогда не встану на ноги». «Боюсь, что я не нужен тебе беспомощный и изуродованный». «Боюсь остаться один». Когда они, наконец, оторвались друг от друга, чтобы шумно вдохнуть, Гарри не смотрел на неё. Он уставился в потолок, и его кадык судорожно дёрнулся вверх-вниз. — Я просто… — он сглотнул, пытаясь найти слова. — Я просто так сильно, до зубного скрежета, злюсь. Злюсь, что лежу здесь, как бесполезный, никчёмный мешок с костями. Злюсь, что магия, которая спасла мир от Тёмного лорда, не может поставить меня на ноги просто так, одним щелчком. Злюсь, что каждый раз, когда я пытаюсь что-то сделать, у меня ничего не получается. Я чувствую себя таким… беспомощным. Слабым. Ничтожным. — Дурак, — прошептала она, и это было не оскорбление, а констатация факта. — Ты просто дурак, Гарри Поттер. Самый красивый, упрямый и желанный дурак во всей моей жизни. Мы не хотим от тебя подвигов. Мы не хотим от тебя чудес. Мы хотим одного: чтобы ты не сдавался. Чтобы ты боролся. Каждый день. По миллиметру. Ради нас. Ради себя. Она отстранилась, и на её лице появилась та озорная улыбка, от которой у Гарри ёкнуло сердце. — А знаешь, что нужно человеку, который устал злиться на весь белый свет, по моему мнению? — спросила она и, не дожидаясь ответа, наклонилась и достала из сумки, что стояла на полу, несколько пластиковых, аккуратно упакованных контейнеров. — Поесть. Гарри смотрел то на неё, то на эти пластиковые контейнеры, от которых уже начинал исходить божественный, дразнящий и знакомый аромат. Аромат, который мог принадлежать только одному месту. Месту, которое он знал как свои пять пальцев. — Что это? — спросил он, чувствуя, как его рот наполняется слюной. — Это, мой ворчливый, недовольный и невыносимый герой, — усмехнулась Пэнси, расставляя контейнеры на его прикроватном столике, — приглашение на самое что ни на есть настоящее свидание. С персональной доставкой на дом из кафе Рональда. Она открыла крышки, и воздух в палате наполнился такой гаммой ароматов, что у Гарри закружилась голова. Свежий, хрустящий, ещё тёплый хлеб. Наваристое, густое, мясное рагу, от которого шёл пар. И что-то шоколадное — пирожное или брауни, он не мог разобрать. Это был запах дома. Запах жизни. Запах простого, человеческого счастья, ради которого, в сущности, стоило бороться, жить и вставать по утрам. И Гарри Поттер, легендарный аврор, мальчик-который-выжил, победитель Тёмного лорда, улыбнулся. Улыбнулся широко и искренне, и эта улыбка озарила его бледное лицо светом, который Пэнси не видела уже много дней. — Ну, что же, — сказал он, и в его хриплом голосе зазвучали знакомые нотки. — Раз уж меня так настойчиво приглашают на свидание… Я, пожалуй, не стану отказываться, — он взял её руку и медленно поднёс к губам, чтобы поцеловать кончики её длинных и изящных пальцев. — Ты простишь мне мою дурацкую ворчливость, Пэнси? — Поговорим об этом, когда ты встанешь на ноги, Поттер, — она не убрала руку. — Тогда и посмотрим, как долго и как усердно ты сможешь… заглаживать свою вину. Я, знаешь ли, злопамятная. Он покраснел и кивнул.

***

Вечернее солнце, низкое и ласковое, заливало спальню Гермионы тёплым светом. Оно играло золотыми бликами на стенах, на полированной поверхности туалетного столика, на складках алого платья, на которое Гермиона с замиранием сердца, с дрожью в коленях смотрела почти час. Она крутилась перед зеркалом, то расправляя мягкую, струящуюся ткань на бёдрах, то снова хмурясь и ловя себя на мысли: а может, всё-таки что-то попроще? Или вообще костюм, чтобы не казаться такой… легкомысленной, доступной и… влюблённой? Безумие. Это было полное безумие. Это было их первое свидание. Не посиделки в кабинете с кофе и печеньем. Не наспех съеденный завтрак на её кухне, где они обсуждали не свои чувства, а состояние Гарри. Нет. Это было настоящее, официальное и заранее спланированное свидание с Драко Малфоем. Гермиона бросила быстрый, нервный взгляд на часы. Ещё немного. Всего полчаса. Она посмотрела на своё отражение и не смогла сдержать глупую, счастливую, немного испуганную улыбки, которая никак не вязалась с её образом сурового, непоколебимого старшего целителя. Мерлина ради, она выглядит как Рон, когда он впервые увидел вейлу! Она ведёт себя как школьница перед первым свиданием! Её взгляд упал на магофон, лежащий на туалетном столике, окружённый пузырьками с духами и баночками с кремами. Экран был тёмным, но последнее сообщение от Драко было там: «Скоро встретимся, красавица». Она закрыла глаза и представила: вот он замирает на пороге ресторана, когда видит её. Его привычная маска на мгновение исчезает, и в глазах вспыхивает неподдельное восхищение. Эта мысль, такая простая и интимная, согревала её изнутри, разгоняя кровь и заставляя её снова и снова улыбаться себе в зеркале. И в этот самый миг, когда её мечты были такими близкими, осязаемыми и почти реальными, мир рухнул. С резким, пронзительным и леденящим душу визгом, от которого кровь стыла в жилах, а сердце на секунду останавливалось, её значок вспыхнул ярким, кроваво-красным. Это был не простой сигнал, а высший уровень тревоги. Её вызывали. Свидание. Платье. Его восхищённый взгляд. Ужин при свечах. Всё это, всё, о чём она мечтала, о чём она так отчаянно молила судьбу, испарилось. Растворилось в воздухе, сметённое ледяным ветром долга, ответственности и непредсказуемой боли. Мозг Гермионы мгновенно переключился. Она уже не была женщиной, влюблённой, мечтательной и готовящейся к самому важному вечеру в своей жизни. Она снова была старшим целителем и руководителем своего отделения. Она схватила магофон, и её пальцы вдруг стали дрожащими и непослушными. Она лихорадочно набрала номер Драко. Нужно было предупредить. Сказать, что она задерживается. Что свидание откладывается. Что… Но в ответ раздались лишь безжизненное и механическое: «Абонент временно недоступен». Она попробовала снова. И снова. Почему-то во рту стало противно, кисло и горько. Необъяснимый, иррациональный и животный страх сковал её изнутри. Она встряхнула головой, отгоняя панику, отгоняя образы, что врывались в сознание. «Соберись, Грейнджер! Тебя уже ждут. Соберись!» Она накинула поверх алого шёлка бежевый тренч, схватила сумку и переместилась в больницу. Она мчалась по бесконечному, ярко освещённому коридору Святого Мунго. Её каблуки цокали по каменному полу, но она ничего не слышала. Она не думала. Она действовала на инстинкте, пока на полпути к реанимации не столкнулась с Пэнси. И вид подруги заставил сердце Гермионы сжаться, а в горле застрял ком, который не давал дышать. Гарри? Неужели снова Гарри? Или кто-то из друзей? Пэнси, всегда такая собранная, стояла, прислонившись спиной к стене. Её плечи были опущены, руки безвольно висели вдоль тела. Её лицо было пепельно-серым, а в глазах сверкали слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать. Увидев Гермиону, она сделала шаг вперёд, и с неожиданной силой сжала её плечи. — Гермиона… — её голос был чужим. — Тебе… тебе лучше не идти туда. Пожалуйста. Послушай меня. Не ходи. Гермиона замерла. Её мозг отказывался, просто отказывался обрабатывать эту информацию. Что значит «не идти»? Как это — «лучше не ходить»? Она старший целитель. У неё код «красный». Или это не Гарри… Или кто-то другой… — Что? — выдавила она. — Что случилось, Пэнси? Кто пострадал? Говори же! Она смотрела подруге прямо в глаза, а потом судорожно, со всхлипом, вздохнула. И прошептала одно короткое, страшное слово, которое обрушилось на Гермиону с силой тысячетонного груза, раздавило её, похоронило под обломками надежд. — Драко, — прошептала Пэнси, и его имя, такое родное и любимое, прозвучало как приговор. — На него напали. На всю их группу. Он… он сильно пострадал, Гермиона. Его только что привезли. Время остановилось. Гул огромной, вечно спешащей больницы, крики младших целителей, топот бегущих ног, тревожный писк мониторов — всё это слилось в один оглушительный и давящий шум, от которого закладывало уши. Гермиона стояла, не в силах пошевелиться, не в силах сделать вдох, не в силах отвести взгляд от испуганного и заплаканного лица подруги. Красное платье вдруг показалось нелепым, чуждым, вычурным пятном в этом царстве боли, страха и смерти. Символом того счастья, которое было так близко… и которое снова отодвинулось на край света. Его сообщение. «Скоро встретимся, красавица». Его недоступный, молчащий магофон. И всепоглощающий ужас, который она так отчаянно гнала от себя весь день, наконец-то накрыл её с головой, сжирая и выжигая всё внутри. Было больно. Невыносимо, физически больно. Острый спазм сжал грудь, вышибая воздух из лёгких и заставляя Гермиону согнуться, будто от удара в солнечное сплетение. В глазах потемнело. Это была не просто тревога, страх или усталость. Это было всепоглощающее, леденящее душу ощущение надвигающейся и необратимой катастрофы. Она стояла, не видя ничего перед собой, кроме Пэнси. Стояла, чувствуя, как ноги отказываются держать её. А в голове проносились обрывки воспоминаний: его наглая, самодовольная улыбка у неё в кабинете, когда он симулировал ушиб пальца; его тихий, хриплый шёпот «ты восхитительна» на кухне; тепло его сильных, надёжных рук на её спине; мягкость, нежность его губ в их первом, украденном поцелуе; дурацкое, такое короткое, но такое тёплое сообщение «скоро встретимся, красавица»… и его магофон, который не отвечал. Все эти маленькие и драгоценные картинки складывались в одну картину: чёрную и беспросветную, от которой хотелось выть. Казалось, этот паралич длился вечность. Но где-то внутри вдруг щёлкнуло. Гермиона словно вынырнула на поверхность из ледяной воды. Она сделала глубокий вдох, и воздух — горький, пахнущий антисептиком и страхом — обжёг её лёгкие, возвращая к жизни. Её взгляд, ещё секунду назад такой пустой и потерянный, изменился. И в нём не осталось ничего от той растерянной и испуганной женщины, которая всего несколько минут назад крутилась перед зеркалом в красном платье. Гермиона медленно, будто в трансе, подняла дрожащие руки к голове. Она собрала волосы в высокий хвост и тут же закрутила в пучок. Это был не просто жест. Это был ритуал. Обряд посвящения в другую версию себя — ту, которая была нужна сейчас. Которая нужна была там, за дверью реанимации. Затем её рука скользнула в сумку, и Гермиона достала палочку. Один короткий, резкий взмах — и наряд на свидание исчез. Теперь на ней была лимонно-жёлтая форма старшего целителя. Это были её доспехи. Её униформа. Её вторая кожа. Пэнси, которая всё это время наблюдала за этой стремительной и пугающей трансформацией, снова протянула руку и мягко сжала холодные и дрожащие пальцы Гермионы. Её прикосновение было тёплым, живым, полным молчаливой, безграничной поддержки и глубочайшего сострадания. Но когда их взгляды встретились, Пэнси вздрогнула и сглотнула. Глаза Гермионы были абсолютно сухими. В них не было ни слезинки, ни тени паники, ни капли отчаяния. В них не было ничего человеческого. В них горел огонь. Огонь дикой, запредельной и абсолютной концентрации. И Пэнси стало страшно. Она знала этот взгляд. Видела его всего несколько раз за все годы их знакомства: и последние разы это были Луна и Гарри. И всегда, абсолютно всегда, когда Гермиона смотрела так, она спасала того, к кому шла. Это был взгляд великого целителя, готовящегося к самой сложной, самой рискованной, самой невозможной операции в своей жизни. Это был взгляд несгибаемого полководца, ведущего свою армию в решающий, смертельный бой. Это был взгляд абсолютной, непобедимой силы. Силы, против которой бессильны и тёмная магия, и сама смерть. Пэнси молча, без единого слова, отступила на шаг, пропуская Гермиону вперёд. Она не стала ничего говорить. Не стала желать удачи, не стала давать советов, не стала просить быть осторожнее. Всё это было бы сейчас неуместно и глупо. Не тогда, когда Гермиона, её лучшая подруга, шла в сторону реанимации, где на операционном столе лежал её любимый человек. Пэнси беззвучно обратилась ко всем богам, древним и новым, ко всем силам, что правят этим жестоким миром: «Мерлин… Цирцея, мать магии… Гелиос, дарующий свет… Кто бы там ни был, наверху… Умоляю вас. Помогите ей. Дай ей сил. Дай ей мудрости. Дай ей той холодной, ледяной ясности, которая нужна сейчас. Не дай ей сломаться. Не дай ей упасть. Не дай ей потерять его». Гермиона шагнула через порог реанимации, чувствуя спиной взгляд Пэнси, и время для неё остановилось. Она замерла. Всего на одну долгую секунду. Но этой секунды хватило, чтобы мир вокруг неё рухнул и сложился заново — уже в новую, страшную, невыносимую картину. Драко лежал в самом центре этого стерильного хаоса. Он был неподвижен. Его лицо, обычно такое выразительное, сейчас было бледным, как восковая маска. Даже в бессознательном состоянии, под действием сильнейших успокаивающих зелий, его черты были искажены от боли. Губы, бледные, почти прозрачные, были плотно сжаты, а между бровей залегла глубокая складка, которую Гермиона знала так хорошо: она появлялась у него, когда он был сосредоточен или чем-то сильно озабочен. Но сейчас эта складка была не от мыслей. Она была от страдания. Один его глаз был скрыт под толстой, пропитанной кровью повязкой, из-под которой проступал багровый, чудовищный отёк, расползающийся на щёку и висок. Второй — закрыт, и веко казалось синеватым, почти прозрачным, с тонкой сеточкой лопнувших сосудов. Его лицо было покрыто сетью мелких ссадин и глубоких, рваных ран. Тёмные от грязи и крови, спутанные и слипшиеся волосы разметались по каталке. Гермиона видела не просто грязь или кровь: она видела следы. Следы тёмной, древней и беспощадной магии. Они пульсировали на его коже едва уловимым, фиолетово-чёрным свечением, которое было видно только обученному глазу целителя: зловещие, извивающиеся, как змеи, нити проклятий, впитавшихся в плоть, разъедающих её изнутри. Чёрная, спёкшаяся кровь была на его груди, руках и лице, где исцеляющие заклинания уже начали свою работу, но не успели ещё закончить. Дыхание его было поверхностным, прерывистым и неестественно тихим. Его грудная клетка едва заметно, с огромным трудом, поднималась и опускалась, и каждый вдох давался ему с невыносимым трудом. Его лёгкие с трудом справлялись с этой базовой функцией. Драко не просто сильно пострадал. Он стоял одной ногой на самом краю пропасти, откуда, как знала Гермиона, не возвращаются. Откуда нет дороги назад. Он балансировал на тоненькой, дрожащей нити, готовой оборваться в любой момент. И эта нить держалась только благодаря магии его спасателей. Она закрыла на мгновение глаза и прикусила до крови щёку. Её Драко. Её. Тот, кто ещё недавно писал ей милые глупости. Тот, кто смеялся, шутил и строил планы на их свидание. Тот, кому она ещё не успела сказать эти слова вслух, но уже точно знала — любит. Но это длилось лишь мгновение. Одно короткое и мучительное мгновение. Она сделала выдох и открыла глаза. И увидела свою команду. Увидела их лица: бледные, уставшие и испуганные. Увидела их взгляды, полные ожидания, надежды и того самого, трепетного ужаса перед тем, что они видели. Они ждали её. Ждали её приказа. Ждали её знаний, опыта и уверенности. Ждали чуда. Гермиона шагнула вперёд, и её голос, ровный, властный, не терпящий возражений, разрезал звенящую тишину. — Статус? — Магический шок четвёртой степени, — тут же откликнулся один из младших целителей. — Множественные рваные раны по всему телу, загрязнённые остатками тёмных заклинаний. Внутреннее кровотечение в брюшной полости, нестабильное. Черепно-мозговая травма средней тяжести, отёк мозга. Остановка сердца на месте происшествия. Реанимировали, — Он сглотнул и добавил тише. — Дважды. Гермиона кивнула. — Хорошо, — её голос стал громче. — Начинаем. И понеслось. Палата, ещё секунду назад казавшаяся рассадником паники и бессилия, мгновенно превратилась в чётко отлаженный и дисциплинированный боевой штаб. Военный лагерь, где Гермиона была главнокомандующим, а каждый целитель — её солдатом. Она выжимала из себя всё и того же требовала от своей команды. — Держите его давление! Не дайте упасть ниже критической отметки! — Нейтрализатор тёмной магии, сейчас же! Нет, не тот, ты что, не видишь?! Зелёный флакон! Самый большой! — Регенерацию нервных окончаний начнём только после полной стабилизации магического поля. Не раньше! Иначе его магия отторгнет чужие чары! — Я очищаю рану от тёмной магии. Сейчас. Ему будет невероятно больно. Готовьтесь к судорогам. Держите его! Воздух в палате трещал, искрился и сверкал от магии. Вспышки света сменяли одна другую: то ослепительно-белые, целебные, несущие жизнь и исцеление; то зловещие, фиолетово-чёрные, когда она сражалась, билась, выжигала и изгоняла из его тела остатки тёмных и смертоносных проклятий. Каждое движение Гермионы было идеально выверено. Каждое её решение было молниеносным и безошибочным. Она работала с телом Драко не как с телом любимого человека. Она запретила себе эту роскошь. Для неё сейчас он был не Драко, не тот, кто целовал её на кухне и обещал сводить в «Золотой гиппогриф». Он был самым сложным, опасным и запутанным механизмом во всей вселенной. Механизмом, который нужно было починить, собрать заново по винтикам и вдохнуть в него жизнь любой ценой. Она видела не его лицо, шрамы или боль. Она видела разорванные сосуды, которые нужно было сшить. Повреждённые, кровоточащие органы, которые нужно было восстановить. Сломанные, смещённые кости, которые нужно было сопоставить идеально, до миллиметра. Нарушенные магические потоки, которые пульсировали и отторгали её целительную магию, и которые нужно было успокоить, направить и заставить работать правильно. Пот заливал ей глаза, заставляя моргать, смахивать его тыльной стороной запястья, оставляя на коже мокрые, блестящие полосы. Мускулы на руках и ногах горели, кричали от нечеловеческого напряжения, переходя в мелкую, противную и неконтролируемую дрожь. Спина затекла, шея затекла: каждое движение давалось с трудом, через боль, через «не могу». Часы слились в один бесконечный, выматывающий, высасывающий душу марафон. Сколько прошло? Два часа? Пять? Десять? Время потеряло смысл. Осталась только она, её команда, палочка в её руке и тело Драко, которое отчаянно, из последних сил, цеплялось за жизнь. Но она не останавливалась. Не могла. Не смела. И вот, спустя долгие, бесконечные и вырванные у смерти зубами часы, когда последний, самый сложный и глубокий шов был, наконец, наложен, а магические мониторы, которые всё это время выли, пищали и мигали алым, перестали, наконец, сходить с ума и замигали стабильным, ровным, успокаивающим зелёным светом, Гермиона опустила палочку. Тишина, наступившая после бури, была оглушительной. Никто не смел издать ни звука. Гермиона осталась наедине с ним. Команда, повинуясь какому-то безмолвному приказу, бесшумно выскользнула из реанимации, оставив их вдвоём. Её взгляд не отрывался от его лица. От этого бледного, спокойного, наконец-то не искажённого болью лица. Драко был погружён в искусственную магическую кому: спасительный и надёжный кокон, который давал его израненному, истерзанному телу и магии время на восстановление. Драко был стабилен. Драко был жив. Он был спасён. Его сердце билось. Его лёгкие дышали. Его магия пульсировала вокруг него мягким, голубоватым свечением, восстанавливая то, что почти было разрушено. И тогда стена рухнула. Ноги Гермионы подкосились, и она рухнула на пол. Дрожь, которую она сдерживала и подавляла, стала такой сильной, что ей пришлось сжать колени и обхватить себя руками, чтобы не рассыпаться. Она уставилась в одну точку и отпустила себя. Гермиона закрыла лицо ладонями, и горячие, солёные, обжигающие слёзы хлынули сквозь её пальцы, заливая щёки, подбородок и шею. Они капали на форму, которая была вся в пятнах: в тёмных, бурых пятнах его крови, в светлых, желтоватых разводах зелий, в мокрых, тёмных кругах от слёз. Форма пахла смертью. Этим леденящим, сладковатым, тошнотворным запахом, который невозможно ни с чем спутать. И от этого запаха её выворачивало и разрывало изнутри. Она плакала не как целитель, который только что совершил, казалось бы, невозможное: спас безнадёжного, умирающего пациента. Она плакала как женщина. Смертельно напуганная женщина, которая только что чудом не потеряла самое дорогое, что было в её жизни. Любимого человека. — Ты… не имеешь права, Малфой, — прошептала она, и её голос был хриплым, сдавленным, полным слёз и боли. — Ты не имеешь права сдаваться. Не имеешь права умирать. И бросать меня вот так, одну… просто не можешь. Слышишь меня? Она замолчала, шмыгнула носом. — Ты ещё… ты ещё не отвёл меня на свидание. Ты не заказал для нас самое дорогое шампанское. Ты не сказал мне, что чувствуешь, — она сама не знала, что говорит, слова лились сами собой, бессвязные, глупые и отчаянные. — Ты не поцеловал меня, как хотел. Ты просто не имеешь права умирать, Драко Малфой! Потому что я… — её голос сорвался, — …потому что я тебя… Она не закончила. Не смогла. Слишком страшно и больно. Она снова закрыла лицо ладонями, и её плечи заходили ходуном в беззвучных и выворачивающих душу рыданиях.