Пустоцвет.

Долохов уже прочитал всю почту: в основном это были бездарные письма Анатоля, жалующегося на скучную жизнь и описывающего в подробностях некрасивость княжны Болконской, хорошенькую француженку Бурьен и конфузную ситуацию с отказом уродины от предложения выйти за Курагина замуж, что не оскорбило его, а наоборот - смешило. Долохов холодно ухмыльнулся. Не связала жизни с Анатолем? Ну, при отсутствие внешних данных хотя бы не дура.  Ростов приходил почти ежедневно. Сегодняшний день не был исключением. Едва ли прошло два часа с того момента, как он покинул их дом.  — Ты лежишь, тебе-то ничего, а я целыми днями из-за графа в комнате, как в темнице, — бубнила себе под нос Дуня, закрывая за собой дверь. Новый гость ограничивал её передвижения - показываться ему, как и прочим, кто бывал в доме, она решительно не хотела, хоть и готова была признать, что испытывала некое любопытство.  — Так вышла бы, тебя никто не запирал, барыня Морозова, — легко отозвался Фёдор со своей постели. Дунина горбатость не была столь ужасной, какой рисовали её светские сплетники и даже сама сестра. Он вообще считал, что ей не стоит и в половину так скрываться от посетителей. Кривая фигура сестры подошла к нему и положила на стул, стоявший рядом, книгу - он просил принести. Без гостей Долохов или спал, или умирал со скуки. Вот уже кто по-настоящему был заточён в четырёх стенах.  Дуня развернулась и направилась к двери, но прежде к чем выйти насладилась тем, с каким усилием брат тянется за старым томиком, и произнесла с холодной двойной усмешкой:  — Матушка спит, — он не успел понять, к чему это было, а она уже скрылась за дверью.  Взгляд упал на обложку. Дуня натурально издевалась и из всей библиотеки выбрала именно «Бедную Лизу».  «Чертовка», подумал Фёдор с ухмылкой. «Позову её - мать разбужу. Знает же, что не рискну».  «Бедную Лизу» он прочитал в одиннадцать лет. Мать считала нужным всегда одной из первых покупать литературные новинки. Как она умудрилась достать Карамзина, последнюю повесть которого разбирали, стоило ей появиться в книжных лавках, он не знал и тогда даже не думал об этом.  Фёдор помнил, какое глубокое и сильное впечатление на него тогда произвела это новелла. Он спрятался в саду отцовского имения и прочёл рассказ взахлёб, а потом в конце вытер слёзы рукавом камзола и внимательно оглядывался: не видел ли кто (в частности Дуня, которая всё же видела), как он плачет из-за книжки? Но сколько ярости, сколько горечи в нём оставила концовка. В снах ему виделось, как случается его первая дуэль - непременно с Эрастом, безвольным, ветреным и лживым подлецом. В конце Федя обязательно выигрывал, а потом приходил домой, где и отец, и мать, и Дуня встречали его как героя и говорили, что в соседней комнате его ждут. Там и вправду ждали - Лиза с корзиной ландышей. Федя не рассказывал героине о своей дуэли и победе, но клялся, что защитит от всего.  Он думал, что с тех пор его и преследует мысль о «небесном создании».  Перечитывать рассказ, столь сентиментальный и очевидно «женский» во взрослом возрасте было просто смешно.  Долохов цокнул, думая о том, какая же сестра дьяволица, во всём похожая на него самого.  Новеллу он всё равно перечитал. И видел такой же сон, но убивал теперь, на удивление, Николая. Войти в комнату и увидеть, сидит ли там Лиза или кто-то другой, Долохов не успел - проснулся.  Когда Фёдор оправился от раны, то вернулся в свою квартиру на Пресненском переулке. Его жалованья никогда не хватило бы, чтобы позволить себе такую, но он был умелый игрок и смог нагрести состояние, чтобы не стеснять мать и сестру поздними приездами и свободно водить в дом любовниц. Ранее он снимал комнаты у одной молодой вдовы, с которой вскоре закрутил роман, но женщина оказалась чрезмерно навязчивой, поэтому решено было съехать. На новоселье Долохов устроил пирушку. Понтировал хозяин так хорошо, что после покупки жилплощади не только не ушёл в минус, но и приумножил свой капитал.  За Ростовым он замечал особое удовольствие находиться в этом новом для него обществе кутёжников. С каким-то отчаянием и голодом молодой граф бросался на актрисок и порой цыганок. Напившись, Николай даже что-то пытался донести до приятеля, правда, Долохов не разобрал ровно ничего, кроме «cousine», «вынудила» и «не женюсь».  После новоселья Ростов долго упрашивал Долохова стать гостем в его доме. Ему казалось это нечестным - ведь сам он часто бывал у приятеля, душой прикипел к его дому и с глубоким уважением относился к Марье Ивановне (он знал про существование Дуни, но о встречи просить не стал, чтобы не смущать девушку). Это знакомство с семьей в глазах Николая вывело и без того уже тесную дружбу на новый уровень, оттого из всех знакомых он пуще всех упрашивал Фёдора ехать с ним на Поварскую.  Зимой в отпуск приехал и Денисов, остановившийся у Ростовых. Василий оказался той дополнительной силой, что нужна была графу для того, чтобы уломать товарища: их совместные труды всё же возымели плоды. Долохов согласился ехать.  Женского внимания в светских условиях он не любил, а в доме на Поварской жила не только старая графиня с супругом, но и  сёстры Николая, с которыми придётся быть любезным. Долохов решил, что пробудет в гостях столько, сколько будет сочтено приличным, потом уже отправится на запланированную пирушку у их приятеля Жеркова. Делать было всё равно нечего.

***

Вернувшись из Отрадного, Соня нашла в себе неожиданное волнение. Осень кончалась, загородный сезон завершился. Близилась зима, означающая появление Долохова на Поварской.  Она думала о нём и пыталась вообразить нежным сыном и братом (временами - супругом, но это обычно кончалось лишь тем, что Соня краснела, как кумач). В голове не укладывалось, как любовь могла соседствовать со столь откровенной жесткостью, однако, когда сон не шёл и оставалось лишь лежать в постели, ей вспомнился момент в Троицке, когда впервые нежное чувство к Николаю обратилось всепоглощающей и разрушающей страстью, впервые Соня ощутила зависть к Наташе, которой, в отличие от кузины, не приходилось никогда ни чем жертвовать, можно было ошибаться и всё равно быть всеми любимой.  Этого чёрного порыва, способного ранее сгубить её и Николая, связать их навеки, она опасалась, хоть и понимала, что вызван он был достигнутой точкой кипения, исчерпанным терпением и горечью перед самой большой, но не финальной жертвой. Софи, привыкшая жить в самопожертвовании, отдававшая безропотно всё, при мысли отказаться от любимого, чувствовала впервые укол несправедливости, униженность своим положением. Вместе с князем Болконским умерла часть её самой, та часть, что была ещё способна на надежды.  Соня отринула воспоминания и встала с постели. Не обувшись, босиком, подошла к окну и села на подоконник, наблюдая за тихой улицей.  «Всё будет по-другому», — беззвучно прошептали губы. Этому движению собственного рта Соня отчего-то верила.  Николай теперь был адъютант при генерал-губернаторе и крепко повяз весь в делах, невоенных и не воодушевляющих его. Днём он ездил по поручениям, а ночи коротал у приятелей на квартирах, за картами и актрисами. При правильном раскладе Соня могла сутками не видеть Николая.  Ростов теперь провожал кузину, ставшую с ранее неизвестным ему оживлением в лице и движениях притягательнее, чем была прежде, долгими взглядами. Разговоры про Астафьева он не любил и лишь хмуро отмахивался, а мог и холодно напомнить, что предложения Софи ещё никто не сделал.  Между ними образовалось густое напряжение. Смотреть друг на друга совсем не представлялось возможным: Софье - не хотелось, Николаю - было горько.  Соня первое время чувствовала угрызения совести, глядя на состояние, в котором оставила юношу. Однако, ей снились сны о Лысых Горах и беременной Марье, и она разрешила жалости, способной в ней рождаться по отношению к другим людям, с особенной силой обрушиться на неё саму. Горе Николая не приносило ей удовлетворения, она не упивалась им, вот только так уж сильно переживать из-за этого перестала - и сны кончились.  Чем хуже у Ростовых шли дела, тем дальше и оторваннее от семьи ощущала себя Соня, пускай и никто из домашних в отношении неё не переменился. Кроме графини.  Теперь уж старая графиня ожидала от сына скорейших действий и удачного брака, но тот медлил и откладывал беседы на тему женитьбы, пока однажды не вывалил матери, что, вообще-то, питает нежные чувства к Соне и ей одной. Кузен не забыл добавить, что считает решение Сони поговорить с ним было невзвешенным, мало чем отражало её искренние чувства и было принято по совету графини.  Наталья из-за подобных обвинений решила, что всё время, пока была с Соней ласкова, лишь обманывалась, а воспитанница окутывала сына паутиной своих интриг.  Ей стало плохо и она слегла на пару дней. Приёмы прекратились.  И теперь уж Софи ощущала то, как любые маленькие действия меняют исход. Осознание этого пугало: через месяц-другой Николай должен был привести в дом Долохова. Случись инцидент немного позже - не поменялись бы последующие события?  К счастью, графиня быстро оправилась. Из дальнейших разговоров с сыном она поняла, что многое из его речей было криком уязвлённого эго, но напряжение от ссоры временами выплёскивала на Соне, выдать замуж которую стало основной целью.  Старая графиня приглядывалась теперь к каждому молодому человеку, бывавшему у них в доме, пытаясь угадать в лице признаки влюблённости. Как никогда кстати Николай стал водить в дом друзей и знакомых, явно наслаждавшихся компанией девушек с Поварской. Пока Наталья мечтала найти племяннице партию, её сын был уверен, что никто из тех людей, ставших гостями семьи, не сделает предложение бесприданнице, пускай и столь милой и нежной.  Подобного же мнения Николай придерживался, когда вводил в дом на Поварской Долохова.  ***  В ту зиму Николай привёл в дом множество друзей, а Илья Андреевич, ещё обладавший при своём возрасте молодецким пылом, среди всех этих юных военных и студентов ощущал себя ещё моложе, чем прежде. Последним нравились гостеприимность хозяина и три прелестные барышни, шум их юбок и музыки, шутки и нежный смех.  Первой экипаж заметила Наташа, беспокойно вертевшаяся у окна. Соня была занята вышивкой неподалёку, пряча сердечное беспокойство, когда громкий голос кузины прокатился по комнате.  — Николай едет! А с ним Денисов и ещё один!  Соня слегка вздрогнула и чуть не укололась иголкой. Она оставила работу в вольтеровском кресле, а сама встала рядом с воодушевлённой приездом гостей Наташей.  Софи долго всматривалась в экипаж, но из-за темноты и плохого ракурса совсем не могла рассмотреть лиц приехавших. Неизвестный силуэт, не принадлежавший ни Денисову, ни Николаю, вылез из повозки и направился к крыльцу бойкой, упругой походкой. Соня чувствовала, что это он. Николай привёз Долохова.  Наташа захлопала в ладоши и потянула кузину за собой.  В гостиной уже стояли все трое. Денисов о чём-то весело болтал с Петей, пока Николай представлял товарища родителям.    Девушки тихонько проскользнули в комнату.  — Да, да, наслышаны, — граф улыбался. Он помнил проделку Долохова с квартальным, что так его насмешила в пересказе Карагиной. Глядя сейчас на этого молодого буяна, Илья Андреевич сам вспоминал свою юность, полную тех же самых развлечений, ныне занимающих сына и его товарищей. Все девушки Поварской оказались удивительно милы.   Николай, представляя ему сестёр пояснил, что Софья Александровна, или как её ласково назвали домашние - Соня, была его кузиной, которую из-за сиротства в раннем детстве на воспитание взяли граф с графиней. Его голос при этом слегка дрогнул, что не ускользнуло от Фёдора.  Небольшой румянец залил щёки Софьи Александровны, стоило им встретиться взглядами. Он решил, что именно она в крайней мере хороша.  Софи отличалась от родственниц лёгкой скромностью. Долохов не уличил в робости Сони фальши или наигранности, хоть и был знаком с каждым приёмом актрис.  Весь вечер он наблюдал за ней с расстояния - пока разговаривал со старым графом, слушал пение Наташи, которое лишь небрежно похвалил, чем обидел ту до глубины души. Соня казалось ему грациозной кошечкой. На такое сравнение толкали не только её повадки, бесшумные шаги и естественная грация, но и то, как она ласкалась и нежно относилась к домашним. А не засмотреться на Софью Александровну во время игры на клавикорде было невозможно. Девушка была удивительно музыкальна. Пальцы ловко бегали по клавишам. Долохов наблюдал за её умиротворённым лицом, словно под гипнозом. В итоге он провёл в гостях дольше, чем планировал. Прощаясь с хозяевами, Долохов задержал в своей руке Сонину мягкую ладонь. Та зарделась, когда Фёдор поднял голову и их глаза встретились.  Мужчина поймал эту реакцию и губы его изогнулись в удовлетворённой ухмылке.  Долохов уехал с Денисовым и Ростовым.  Николай был в каком-то странном экстазе. В экипаже он обратился к приятелю:  — Ну? Как тебе? — глаза Ростова блестели, ожидая оценки его дома и родных. — Хорошо, — лаконично ответил Долохов, улыбаясь. Товарищ принял это за добрый знак. — Хороша, — мужчина добавил чуть тише.  В начале вечера Долохов был удивительно задумчив. Фёдор даже не сел за карты, а с актрисами и в половину не так активно, как обычно. Мысли его занимала Соня, что было ему вовсе несвойственно. В итоге он решил, что чаще будет наведоваться на Поварскую.  Придя к этому умозаключению, он вернулся к общему веселью, однако был менее агрессивен и жесток, чем обычнее.