Пустоцвет.

Графу нравилось принимать друзей сына в своём доме. Особенно Долохова, производившего впечатление удалого молодого человека. Рядом с этим опасным, известным своим наглым поведением кутёжникои Илья Андреевич, сам любивший карты и веселье, чувствовал, как внутри с новой силой разгорается молодецкий пыл. Репутация бретёра и буяна не могла не удовлетворять ту часть графа, что любила светские рассказы и скандальные истории.  Графине понравилась его учтивость, пусть изначально она была и настроена против знаменитого своими выходками Долохова. Против слов дорого сына она не имела аргумента, а потому встречала нового знакомого с дежурной радушностью. Петя с замиранием сердца смотрел на обоих: Денисова и Долохова. Он сам мечтал скорее пополнить военное сословие и близость с офицерами элитных полков его будоражила.  Наташа невзлюбила Фёдора Ивановича ровно также, как в прошлом. Соня отмечала, что в чём-то кузина всё же была права: этот человек будет мелькать неподалёку почти каждой произошедшей с ними беды.  Вера была холодна к новому гостю, как и к старым.  В целом, на Поварской его встречали с некой влюблённой эйфорией.  Симпатии к сорвиголове, о котором ранее шептались во всех салонах Москвы и Петербурга, стали невольно испытывать и великосветские подруги графини.  Долохов ездил на Поварскую почти каждый день. Это было ему весьма несвойственно. Все видели, что он был под влиянием Сони, и она сама это прекрасно понимала. Соня смотрела на мужчину прямее, ибо меньше прятала взгляд. Теперь она видела его красоту и могла по достоинству оценить офицерскую удаль, хоть долго наблюдать без краски и не могла.  С ней он вёл себя исключительно вежливо, пускай и взгляд его был наглым и заставлял краснеть не только Соню, но и всех вокруг. Удивительно, что взгляд Долохова имел на Соню тот же эффект, что и пятнадцать лет назад. Даже имея за спиной багаж тридцатилетней женщины (пусть воспоминания всё ещё были довольно сумбурными), она не была способна без краски находиться под прицелом хищных глаз слишком долго.  Софи долго думала о Долохове в свободное время и поняла, что ей вовсе не претит его внимание, от которого в прошлом хотелось скорее скрыться. Тогда она была скована любовью к Николаю, а теперь же относилась к ухаживаниям легче. Соню смущало его дерзость, но в ней она отыскивала новое для себя очарование.  В один день она стояла в диванной и в задумчивости теребила жемчужный браслет - её единственное сокровище. У Софи он находился так долго, что не помнила, откуда же он ей, однако решила, что, видимо, достался от родителей, отчего редко его носила и хранила с особой бережностью.  Простая нитка в моменте не выдержала и жемчуг рассыпался по полу с громким звуком. Она ахнула и удивлённо смотрела, как бусины закатываются под горку с фарфоровой посудой, диваны и вольтеровские кресла. Прежде чем Софья осознала, что произошло, она ринулась вниз и стала судорожно собирать перламутровые шарики, до которых ещё могла дотянуться, смаргивая слёзы, пока не услышала, как дверь отворилась.  Соня, до этого присевшая, вытянулась, как струнка и с изумлением посмотрела на вошедшего.  — Фёдор Иванович, — она смахнула собиравшуюся покатиться по щеке слезу.  Долохов стоял в прохода, наблюдая за девушкой, напуганную неожиданным  появлением. От него не ускользнул её раздосадованный вид. В руках она сжимала жемчуг, что успела собрать, словно пряча от вошедшего.  — Софья Александровна, — мужчина вежливо поклонился. — Я вас напугал?  — Нет, что вы…  — Извините, вы выглядите… — Фёдор Иванович прошёл вглубь комнату, где она стояла, своим лёгким, пружинистым шагом. — Расстроенной. Не из-за моего ли это визита?  Видеть Соню, всегда спокойную и собранную, в подобном положении было непривычно, но Долохов отметил, что такой однако вид не только печалил его самого, обычно не заботящегося о чужих чувствах, но и вызывал лёгкий интерес.  — Вовсе нет! — поспешила заверить его Соня. — Видите ли, мой браслет… — она приоткрыла ладонь, показывая бусины. — Нитка порвалась и они раскатались по всему дому… — Он был вам дорог, — Долохов не спрашивал, но она прошептала тихое «да».  — Минуту, — Фёдор согнулся и стал доставать бусины из под дивана, игнорируя ахнувшую Софи.  — Что ж вы делаете? — однако, что он делает было ясно, как день.  Она была смущена, хоть и позволила ему себе помочь.  — Куда ещё они закатились?  Соня указала на стоящую у стены горку с посудой. Он метнулся туда и поднялся к ней, только когда убедился, что все бусины собраны. Часть из них была теперь в Сониной ладони, а часть - в ладони Долохова.  — Что будете с ними делать? Найдёте новую нить? — спросил Фёдор Иванович.  — Думаю, да, — ответила Соня, глядя на перламутровые шарики в их руках. Единственное напоминание о жизни до Поварской и Лысых Горах, Наташи, Пети и Николая, графа и графини.  — Позвольте, я знаю мастера, который сможет собрать этот жемчуг так, что больше такого конфуза не произойдет, — он улыбнулся своей двойной ухмылкой, пристально глядя на Софью.  — Я не хочу обременять вас…  — Помощь вам никогда не будет казаться мне бременем, — абсолютно серьёзно сказал он. Соня услышала это и вспомнила про всё то, о чём думала все дни с приезда в Отрадное.  Она согласилась и попросила подождать пару минут. Выскользнув из комнаты, она нашла небольшой бархатный мешочек, куда перелила свою часть бусин, и, вернувшись в комнату, где оставила Долохова, отдала ему мешочек.  — Вот, можете положить их сюда, — их пальцы на мгновение соприкоснулись и Софи зарделась. Фёдора Ивановича это лишь насмешило.  Весь оставшийся вечер он находился к ней ближе, чем обычно. Соня ощущала, что отношения между ними, регулируемые в прошлом её любовью к Николаю, теплели.  Николай же глядел на то, как товарищ ухаживает за его кузиной, с лёгкой болью. В сердцах он надеялся, что Соня никем больше не увлечётся и сам он ни в кого не влюбится больше, чем в Соню. Та в свою очередь отметила благотворное влияние расстояния на их с Николаем отношения и поймала себя на мысли, что почти о нём и думает, а если и думает, то в бесстрастном, родственном смысле.  Граф и графиня считали, что Долохов - партия, конечно, менее достойная, чем Астафьев, но готовы были дать паре в случае чего своём благословение. Особенно старая графиня, активно наблюдающая за сыном и воспитанницей и с удовольствием не отыскивающая следов возобновления их связи. Браслет он и вправду вернул Соне, когда смог урвать момент и поймать ту в одиночестве. Фёдор Иванович протянул ей бархатный мешочек, а она подняла на него такой взгляд, который мог бы заставить его помогать ей каждый день, лишь бы ещё раз увидеть признательность в тёмных глазах.  — Спасибо вам, вы так выручили меня, — она начала уже было расплываться в благодарностях, но мужчина мягко прервал её.  — Зачем вы меня благодарите раньше времени, Софья Александровна? — на губах появилась его фирменная двойственная улыбка. — Посмотрите же сначала на браслет.  Соня удивлённо похлопала тёмными ресницами и развязала ленты мешочка. Она ахнула, доставая то, что относительно недавно было лишь горсткой старого жемчуга. Теперь между жемчужинами были изящные детали, плотно скрепляющие бусинки между собой, делая браслет больше похожим на цепь, а не на простую нить. Для удобства была приделана изящная застёжка.  Долохов ждал её реакцию, внимательно наблюдая за выражениями на хорошеньком личике.  — Фёдор Иванович, спасибо вам большое, — она зарделась, вспоминая этикет. — Но это будет просто неприлично, принять такой подарок…  Он прервал предложение.  — Давайте не будем утруждать себя некоторыми принятыми правилами, — его губы изогнулись в ухмылке, которая отчего-то не показалась Соне холодной. Выглядел офицер так по-заговорчески обворожительно, что отказать не представлялось возможным. — Считайте, что я просто вас выручил. Поверьте, это меньшее, что я могу для вас сделать.  После этого инцидента она говорила с Долоховым свободнее. Тот с удовольствием осознавал, что в её бывшей скромности не видел фальши, но в новом робком откровении девушка была очаровательна. —…и вы непременно слышали, что я хам, наглец, подлец и всё подобное? — он насмешливо улыбался Соне. Они стояли в отдалении. Эта оторванность от остального общества Ростовых приносила удовольствие. — Слышала от Николая про немца, — произнесла как-то стыдливо, но с милой полуулыбкой. Долохов эту историю любил. Были у Макарина и сели за фараон. Немец был введён в общество русских офицеров совсем недавно и о репутации того, с кем садился за карты, не знал, поэтому после приличного проигрыша стал обвинять соседа в собственном поражении. — Er trinkt nicht vor Wein! Er spielt, als ob ihm jemand flüstert! Der Teufel! Der Teufel-Dolochow!* Обвинений в шулерстве не прозвучало, а вот сравнение с чертом Фёдору даже показалось забавным. — Поверьте, я слышал в свой адрес вещи и похуже, — он теперь немного склонился к Соне. — Знаете ли вы, что у Анны Павловны Шерер, фрейлины Императрицы, до Бонапарта Антихристом назывался я? Соня посмотрела на него с тем прямым, ясным взглядом, который, казалось, был лишён всякой способности к притворству. 
— А вы и есть Антихрист? — спросила она с такой новой искренней простотой, что Долохов на мгновение растерялся. Затем он тихо рассмеялся, и в этом смехе впервые не было ни насмешки, ни злобы. 
— Нет, Софья Александровна. Для вас — нет. Хотя, — его голос стал тише. — быть может, именно Антихристу и дано распознать в толпе святую. Вы же не станете спорить, что святость — ваша прямая обязанность? — Отчего же? Я не святая, — ещё тише прошептала Соня, опуская глаза. — Я просто… — Вы просто такая, как есть, — подытожил Долохов. — Меня называют шулером, чего я терпеть не могу, ведь уважаю честность. Терпеть я не могу и вымученные игры высшего света в добродетель. Ваша правда и искренняя чистота обезоруживают. Он выпрямился, и тень привычной насмешки вновь скользнула по его лицу. — Так что, возможно, этот немец был не так уж и неправ. Возле вас я и впрямь чувствую себя чертом у врат рая. И, каюсь, мне нравится это тепло. Николай следил за этим разговором с недовольством. Принимавший любовь Софи за должное он впервые ощутил укол ревности. Долохов, так отчаянно избегавший общества светских барышень, очевидно волочился за его кузиной, а та не стеснялась внимания.