Пустоцвет.

Долохов не любил детские балы со времён своей юности. Он посещал их без Дуни. В то время с ней уже случилось то падение с лошади и она встретилась с детской жестокостью, которую легко переносила, и с жалостью и пренебрежение со стороны взрослых, чего уже сносить не могла. Мать и отец когда-то не поскупились и наняли для детей известного танцмейстера Иогеля, поэтому танцевал Федя отменно, но приглашать сверстниц не торопился. Подобные вечера не приносили ему удовольствия, отчего они с матерью сидели ровно столько, сколько требовали приличия, и уезжали домой из-за того, что мальчик начинал канючить и танцевать даже с откровенно недовольным видом заставить его было невозможно. Марья Ивановна сдалась и перестала вывозить сына на балы, а вскоре Долоховы и вовсе не получали приглашений из-за длинной череды сожалений об вынужденных отказах.  На взрослых вечерах он, уже познав прелести страсти, танцевал с интересующими его девицами и молоденькими жёнами старых господ. Никогда это не было любовным порывом, всегда - желанием заморочить голову и добиться своего.  Долохов не подумал бы, что будет ездить на детские балы, будучи уже взрослым мужчиной. Причиной была Соня, словно приворожившая его. Как с ней было легко говорить, как мило она смущалась и как приятно было вводить её в краску. Для Долохова не было секретом, что влияние Софи на него было очевидно всем вокруг. В чрезвычайно короткие для такого заядлого холостяка сроки он твёрдо решил, что сделает ей предложение.  На балу он всегда танцевал лишь с Соней, отчего получал осуждающие взгляды от бывшего учителя, однако привыкшего к пассивности Фёдора Ивановича.  Впервые Долохов ощущал негодование от того, что уделять внимание весь вечер лишь одной девушке было неприлично.  — Я заметил, как ещё более хороша вы становитесь, когда играет музыка, — он шептал ей во время вальса.  Раньше этих порывов Софи стеснялась и временами ссылалась на головную боль, когда Фёдор Иванович просил танец. Теперь же ей хотелось, чтобы обещанные ему полоньезы и мазурки не кончались вовсе, хоть и возвращалась к месту, где сидели граф и графиня красная со стыдливой, но счастливой улыбкой.  — И когда вы музицируете. По вам становится видно, что вы это любите.  — А вы? — она спросила, осмелевшись заглянуть в его голубые глаза. Соня помнила их холодными, но в этой жизни от них бросало в жар. — Вам нравится играть?  — Только с картами, — Долохов улыбнулся. — С инструментами не сложилось, а вот понтирую отлично. А вы? — он отзеркалил её вопрос.  — Мне не доводилось.  — Никогда? — Долохов приподнял бровь, и в его глазах мелькнула знакомая всем опасная искорка. — Жаль. Удача любит риск. Последняя фраза зацепила её. Она теперь уж стала думать про её связь с Долоховым, как на рискованную партию, которая может кончится пьянящим успехом.  Однажды, посещая Поварскую, Фёдор наткнулся на старуху Ахросимову. Дракониха явно не была в восторге от его визита, а потому, завидев кутёжника, спокойного болтающего с Соней на диване, встала посреди зала, упершись руками в толстые бока. Она проигнорировала учтивое приветствие Софи и глазами пепелила Долохова.  — Вот он! Краса-а-авец! — Марья Дмитриевна недовольно хлопнула в ладоши. — Нашёлся, ухажёр! Доигрался, бретёр? Не разжаловали тебя ещё опять в солдаты? Дуэлист! Теперь сюда приехал девицам головы морочить?! — Марья Дмитриевна, — произнёс он своим бархатным голосом. — Какая честь, вы сегодня так щедры на комплименты!  Ахросимову и её крутой нрав Фёдор знал давно. Его мать была почтенной дамой когда-то и близко зналась с драконихей. В моменте визиты Марьи Дмитриевны в дом Долоховых кончились. Причиной тому были дерзкие выходки Феденьки и порой Дуни, на которые Марья Ивановна могла лишь качать головой и просить у старшей подруги прощения — детские проделки младших Долоховых не раз становились предметом их совместного разбирательства. В итоге он выяснил, что самый эффективный метод борьбы с Ахросимовой - это тонкие и смешливые манёвры, фатальные для неё, привыкшей быть причиной всеобщего страха. — Не вертись, змеёныш! — отрезала Марья Дмитриевна, но некоторое напряжение из её грозной стойки ушло. Она смерила его оценивающим взглядом с ног до головы. — Комплименты... Уж кому-кому, а мне твои штуки известны. Попробуй тут какую-то пакость наделать, чертяка.  Соню вульгарность речей дамы, как обычно, смущала.  — Ваша воля для меня – закон, — он сделал идеальный, почти парадный поклон. — Офицер! — тихонько проворчала Марья Дмитриевна и отошла.  Долохов вернулся к слегка напуганной Соне. Она всегда робела при виде женщины, однако теперь уж меньше чем в далёком прошлом. Марья Дмитриевна пару раз суровыми выражениями хвалила благоразумие девушки после предотвращения Наташиного побега и страх перед её устрашающей фигурой отступил. — Кажется, вы единственный совсем её не боитесь… — прошептала девушка со слабой улыбкой.  Долохов посмотрел на неё со смешком в глазах.  — Sophie, этот ужасный дракон, на деле, лишь хлопушка, — она моргнула пару раз в недоумении. — Шум и никакого действия. Я знаком со старухой так давно, что могу сказать - половина её ужасной репутации заключается в том, что все боятся её лая больше, чем стоит.  В тот вечер позиция любимого гостя Долохова подтвердилась речью Марьи Дмитриевной, обращённой к графу, слегка неверно воспринявшему его:  — Шалопай и кровь у него дьявольская. Пройдоха! Отпетый! Глазастый змееныш, ей-богу! У матери его, Марьи Ивановны, от него седые волосы в сорок лет появились. Все эти дуэли, скандалы... Помню, как он в двенадцать лет француза-гувернера в пруд запустил — тот потом с вещами из усадьбы сбежал! Она глянула в сторону мужчины, опять крутящегося возле воспитанницы Ростовых.  — А характер! — продолжала она. — Весь в покойного отца — тот тоже к чёрту в зубы лез. Но... — тут её голос невольно смягчился, — нельзя сказать, чтоб совсем уж пропащий. Ума палата, хоть и на кривые пути его направляет. И натуру имеет сильную. Другой бы на его месте давно сгинул, а он — вот, вертится, служит, небольшое своё состояния не промотал бездумно, пускай и игрок... Беда только имением не занимается, а для этого бы впору остепениться. Дама замолчала и вдруг добавила уже совсем другим тоном, почти задумчиво: — И ведь мог бы человеком быть... Мог бы. Господи, прости мою душу грешную, а я иногда думаю — найди он женщину, которая его не испугается, которая эту его дьявольскую натуру обуздать сумеет, как матушка его... Глядишь, и вышел бы из него толк. А то ведь пропадёт парень... непременно пропадёт! Взгляд Долохова был направлен на Соню. От Марьи Дмитриевны не ускользнуло то, как молодые люди смотрели друг на друга.  Разговор Архосимовой с графиней был уже иной, о теме, интересующей Наталью с того момента, как Фёдор Иванович был введён в их дом.  — Волкодав, — причитала дама. — А она голубка. Бедная Лиза! Играючи и до пруда доведёт! — старая графиня чуть было не упала в обморок, вспоминая конец рассказа. — Однако ж… Вот смотрю на них и уж не думаю, что играется…  Ей вдруг вспомнилась, какая была Марья Ивановна, когда шла за Ивана Михайловича замуж - игривая, весёлая и добродушная, сумевшая укротить бурный нрав супруга. Не такая тихоня, как Соня, но Иван Михайлович на супруг смотрел таким же взглядом, как и сын его на эту очаровательную бесприданницу, ранее тенью бродившую за детьми Поварской. — Не ёрничает с нею…  — Ездит при каждой возможности, — шепнула графиня. — И вы так не думайте, что Соня пушиста. Мне Наташа твердит – ангел, ангел, а девица хитрая, по-своему, в смысле весьма безобидном! — Наталье вспомнилось Сонино благоразумие касательно её положения с Николаем. Марья Дмитриевна поджала губы. Ей больше думалось о сыне старых знакомых. — Сорвиголова хуже покойного батюшки. За имением следить не желает, а жаль. Ума-то полно, прыткий малый! — повторила она вновь своё негодование. — А как Соня с ним переменилась? — графиня продолжала. — Оживилась, как Николеньку отпустила.  Ахросимова кивнула.  — Вижу. Глаза не прячет… Долоховы по натуре буяны редкостные. Порода эдакая, у него и сестрица такая же — она своеобразно махнула рукой. — Но, коли уж он с нею остепенится…  Женщины вдруг услышали тихий смех, принадлежавший Соне. Его они свидетельствовали редко - Соня была незаметной и смеялась почти неслышно для окружающих. — Ой, Бог с ними! — вынесла вердикт Марья Дмитриевна. Графиня, поговорив с Марье Дмитриевной, теперь лучше понимала Фёдора Ивановича. Мысль о союзе племянницы мужа с этим опасным мужчиной внутри лишь крепчала. Неожиданно для всех в Москву вернулся Астафьев. Новость о прибытии поэта облетела все местные гостиные. Это возродило в Наташе, отчаянно не любившей новой связи Фёдора Ивановича и Сони, надежду.  После первых стихов о кузине Наташа стала просить отца выписывать ту самую газету и впитывала все статьи о нём. Критики хвалили его за медленный отказ от весьма успешного паразитизма на чужом творчестве. Астафьев обретал собственный почерк - возвышенный и романтичный. Наташа всячески пыталась в лирических героинях рассмотреть кузину, даже в образах весьма очевидно на подругу не похожих. — Послушай, Соня, что пишут! «Если прежде мы отмечали развитие Астафьева от подражательства к самостоятельности, то теперь можем говорить о созревании уникального поэтического мира. Его героиня — не абстрактный идеал и не бытовой характер, но философско-поэтическая концепция, стоящая на трех основаниях: метафизическая высота (ангельская природа), земная воплощенность (кошачья грация), нравственная чистота (агнец, не ведающий потерь)» — Егора Андреевича хвалят? — вежливо, но как-то безучастно спросила Соня.  Эта безучастность кольнула Наташу. Она решила действовать по-другому, поэтому в один вечер, когда в гостях сидел Долохов вместе с Денисовым и скоро совсем должны были уезжать вместе с Николаем, она чинно вышла в центр комнаты и объявила, что будет декламировать стихотворение.  — Оно написано нашим добрым знакомым, Егором Андреевичем Астафьевым, который гостил у нас в Отрадном, где был вдохновлён Соней, — девушка подчеркнула конец своей речи и глянула, как Фёдор Иванович посмотрел на Софи с некой насмешкой и любопытством. Та слегка зарделась. Её данный жест раздраконил лишь сильнее. Хотелось любовью Егора Андреевича утереть нос офицеру-наглецу. Наташа сложила руки за спину и начала с чувством читать:  — «У окна».  Не та, что страстью пламенеет, Не та, чей смех — как звон стекла, В тени высокой нить белеет Того, кого душа ждала, — она подымала ввысь каждое слово, пытаясь звучать пафоснее и важнее. — Вы не искали восхищенья, Вы тишины не возмущали, Но для иного назначенья Вы в этот светлый мир попали. — Как лилия в тени лесной, Что не для всякого раскроет Свой венчик, странник молодой, Кого рука судьбы устроит... — на этом моменте Наташа крепко закрыла глаза, чтобы не смотреть ни на кого из сидящих и дать понять, что «странника молодого» средь них нет. — И, может быть, в чертах смиренных, Где страсть боится проступить, Таится ключ для сокровенных, Кому дано вас полюбить, — «вас полюбить» вышло у неё наигранно вымученно. Вся декларация была в целом слишком переигранной, что смутило и смешило лишь одного Долохова. Наташа видела и это его настроение, за что сильнее невзлюбила, хоть ей и казалось, что сильнее некуда. Ей похлопали все в комнате. Наташа смотрела на Соню, но та не выглядела как-то особо взбудоражена стихотворением. Это расстроило. Долохов тоже не смотрелся преданным, ревнивым или обманутым. Наоборот, он словно смеялся или над очевидными ему намерениями Наташи и театральностью представления, или над самими высокопарными строками.  — А как вы находите творчество Астафьева, Фёдор Иванович? — Наташа так же чинно, как вышла в центр комнаты спросила гостя. Она теперь примеряла роль хозяйки литературного салона - важной и напыщенной, совсем ей не по возрасту, оттого смешной.  — Милая композиция, но, боюсь, я предпочитаю прозу, — честно ответил Долохов. — А господин Астафьев, похоже, – отличный садовод! — замечание вызвало небольшую волну смеха.  — Ну, позволь, стихи хороши, — вмешался добродушно Денисов.  — Хороши, но с такой музой сложно писать плохо, — он нагло посмотрел на Соню. Соня заглянула ему в глаза лишь на мгновение и тут же отвела взгляд. А вот от этого прямолинейного замечания дамы в комнате засмущались, Денисов качнул головой, а Николай встрепенулся.  Долохов теперь точно решил, что сделает ей предложение. Впервые за долгие годы он нашёл в женщине то, чего искал. Он видел, как она тихо сносила уколы графини, какой она могла быть кроткой послушной и в то же время открывал новые грани её души. Видел тихую оживлённость в чертах, её нежность и молчаливую силу. Сам себе он казался невероятным везунчиком, ведь смог разглядеть своё небесное создание, способное на верность, что свойствами была чем-то похожа на его собственную.  На квартиру к товарищу вместе с Денисовым и Ростовым Долохов ехал, ухмыляясь.  Николай же напротив был задумчив и даже холоден к актрисе Иветте, с которой крутил роман. Бойкая француженка щебетала что-то ему на ухо, пытаясь вернуть его внимание блеском глаз и надутыми губками, но он лишь рассеянно кивал, отчего разжигал в ней пыл. Её нарочитая кокетливость, ещё недавно казавшаяся ему пикантной, теперь резала глаз своей фальшью, вызывая в памяти чистый, лишённый всякого жеманства образ Сони. Ему всё чаще приходили образы из прошлого. Ростов, считавший когда-то чувства кузины чем-то неотъемлемым и вечным, сумел понять их настоящую цену, лишь лишившись.  Пока не сели за карты, он позвал Фёдора поговорить тет-а-тет.  — Слушай, я вижу, что тебе не безразлична Соня, — начал хмуро Николай. — И я буду с тобой честен. Ещё год назад она любила меня. И нас связывало детское, светлое чувство.  Долохов приподнял одну бровь. Теперь загадочный пазл сложился в его голове. Ростов любил её в ответ, но медлил и теперь сожалеет? —И что же случилось с её чувством? — Фёдор сдерживал насмешливый тон, но улыбка всё же коснулась губ. Соня не выглядела ветреной.  Из-за уточнения, что привязанность была детской, он уже имел некое предубеждение к этой истории.  — Она отказалась от него прошлой зимой, — взгляд Ростова потемнел. —  Сказала, что будет сестрой и больше ничем. Долохов не удержал смешок, задевший Николая.  — И что же мне от этого? — Долохов скрестил руки. Его поза была расслабленной, но в глазах, пристально изучавших Ростова, загорелся холодный, цепкий интерес. — Сам же сказал, что любовь к тебе была детской. Софи выросла, чувства истлели. Это вполне в порядке вещей.  Николай не нашёлся, что ответить.  — Мои намерения серьёзны. Я собираюсь сделать ей предложение, — отчеканил Долохов. Николай видел на лице приятеля абсолютную серьёзность, какую видел лишь после дуэли с Безуховым, когда Долохов говорил о матери.  — Да и графиня, судя по всему, не дала бы благословения на ваш брак.  Ростов терзался между любовью к кузине и уважением к другу, которое казалось неисчерпаемым. Ему не хотелось видеть в Фёдоре соперника.  — Давай закончим этот разговор, — завершил Долохов. Николай мог лишь послушаться.  В следующий визит Фёдора на Поварскую он поймал Соню в одном из коридоров. — Фёдор Иванович, — она очаровательно улыбнулась ему. Долохов чувствовал, что нежный его порыв уже ему не подчинялся. — Соня, — он приехал без мундира, в тёмно-синем сюртуке и с большой лёгкостью говорил ей ты. — Я тебя люблю и уже не хочу скрывать этого. Такого эпизода Соня вовсе не помнила. Неужели её инициатива в отношении с мужчиной породила абсолютно новый сценарий? В сердце заронились сомнения. Если уж такая маленькая перемена полностью переиначивала обстоятельства, что же будет дальше? Долохов взял её руку в свою. Софи опомнилась. Она зарделась и посмотрела ему в глаза с прекрасным выражением привязанности. Долохов знал - она уже его. Ему казалось, что он прям в коридоре сделает ей предложение - и она не откажет, однако сцену прервали шаги. Они ощущали себя преступникам, оттого разошлись почти безмолвно. Фёдор лишь поцеловал её ладонь с жарким чувством.